Наждак и Бархат (Lija y Terciopelo)

Драко снова вытер губы, ругаясь. Он добрался до гостиной в рекордно короткие сроки, учитывая тот факт, что место, где он встретил Грейнджер, находилось достаточно далеко от подземелий. Драко чувствовал потребность бежать как можно быстрее, будто это помогло бы ему не переживать этих эмоций и забыть то, что случилось. Голова болела от бесконечного роя мыслей. Он поцеловал Грейнджер. Но самое ужасное заключалось в том, что, о, Мерлин, ему понравилось. Драко проклинал себя, думая, что, если бы не Филч, они бы не прекратили это безумство. Он целовал ее так, будто жизнь зависела от этого. Драко помнил это, но, что странно, не помнил основных подробностей. Что, черт возьми, произошло? Он практически выплюнул пароль картине, охраняющей вход в гостиную Слизерина, быстро зашел туда и застыл на месте. В общей комнате в изумрудно-зеленом кресле, подогнув под себя ноги, сидела Панси, листая книгу в обложке из черной кожи. Драко больше не думал. Подойдя к ней, он резко захлопнул книгу и, ухватив Панси за запястье, потянул на себя. Та удивленно охнула, но тут же ответила на жесткий поцелуй, которым Драко буквально припечатал ее губы. Не удержавшись, они оба упали в кресло, и он положил руку на поясницу Панси, притягивая ближе к себе. Драко цеплялся за нее, отчаянно целуя. На данный момент она была единственной, кто могла бы стереть все чувства, так неожиданно проснувшиеся к Грейнджер. Она должна была это сделать. Драко нужно было забыть все, что случилось. Но, несмотря на это, все мысли в его голове, пока он целовал Панси, крутились вокруг Грейнджер. Нельзя было отвечать яростным поцелуем на удар. Нельзя. Нельзя было давать себе думать о том, что ему понравилось. Он не чувствовал эйфории, целуя ее. Он не думал о Грейнджер, не вспоминал ее губы. Он вел себя естественно. Панси была другой, абсолютно непохожей, со своей индивидуальностью, и Драко ловил себя на мысли, что бессознательно пытался обмануть себя, пытаясь перебить губы Грейнджер. Панси целовалась умело, но ей не хватало сладости. Драко направлял, а она следовала. Грейнджер же удавалось медленно брать инициативу, не сдаваться, сводить с ума. Драко сходил с ума. Он прикладывал так много усилий, целуя Панси, пытаясь себя в чем-то убедить, что, в конце концов, просто потерял интерес. Драко открыл глаза, перестав целовать Панси, несмотря на то, что та еще не успела этого осознать. Вздохнув, он оттолкнул ее, злясь на самого себя. Та выглядела несколько озадаченной, будто бы ее только что разбудили после крепкого сна. — Что такое, Драко? — растерянно спросила она. Тот, не удостаивая ее ответом, яростно рыкнул, отвернулся и ушел. Даже те, кто были в своих спальнях, слышали, как за Драко хлопнула дверь. *** — Крылья летучей мыши, — буркнула Гермиона, стоя перед портретом Полной Дамы. — Почему ты так расстроена? — спросила она, открываясь, позволяя ей зайти. Гермиона только фыркнула, поджимая губы и заходя в гостиную, обводя ее хмурым взглядом. Рон, сидевший рядом с Гарри и Джинни, завидев ее, махнул рукой, подзывая к себе, но та была слишком зла, чтобы делать вид, что ничего не произошло, поэтому просто покачала головой, направляясь в спальню. Зайдя туда, Гермиона облегченно обнаружила, что комната была пуста, поэтому без дальнейших проволочек упала на кровать. К ней тут же прибежал Косолапсус, прижимаясь к ее боку. — Тупой, высокомерный идиот, — сказала она, сжимая в руках подушку, Косолапсус повернул к ней морду, будто бы она обращалась к нему. Гермиона была в ярости. Все произошло слишком быстро и очень странно. Сначала эта ругань, потом поцелуй, и, наконец, эти бессмысленные упреки. Все казалось каким-то сном. Гермиона стиснула зубы, вновь и вновь переживая тот момент, добивая себя воспоминаниями о поцелуе. Гнев в итоге исчез сам собой, уступая место тоске, которая мертвым грузом осела в ее душе. Он поцеловал ее. Ее. Грязнокровку. Гермиона взволнованно закусила губу. Почему он так сделал? Очевидно, он сожалел о своем шаге, раз додумался обвинить ее в том, что она подмешала любовный эликсир. Гермиона готова была поклясться, что даже если собрать всю Амортенцию в мире, то этого не хватило бы, чтобы он захотел ее поцеловать. Наверное, это должно было утешить? Ведь тогда все само сводилось к тому, что Малфой отдавал себе отчет в своих действиях. Наверное, после всего этого он отстанет от нее, приложив все усилия на то, чтобы забыть. Гермиона вздохнула, не зная, что теперь думать. Неужели Малфой испытывал к ней не только ненависть? Раньше у нее не было веских оснований в этом сомневаться, а теперь она задумалась над тем, не связана ли злость на Дьюи с тем, что он просто ему завидовал. Это вообще многое объясняло. Гермиона задумалась, что бы было, если бы они были вместе, и тут же сама испугалась своих рассуждений. Серьезно, они не подходили друг другу едва ли не по всем параметрам, это была бы катастрофа. Гермиона хмыкнула, пытаясь расслабиться, говоря себе, что она уже не размышляла, а просто фантазировала. Единственное, что было для нее кристально ясно, — то, что она должна забыть Малфоя. Она должна уважать саму себя. Ведь мало того, что он вел себя с ней так, будто бы она была одной из тех девиц, которые готовы продать душу за один только его взгляд, так еще и нахально пытался давить на нее поцелуями, пытаясь смутить. Причем делал он это, умудряясь обвинять Гермиону в том, что она все подстроила специально. Та фыркнула, думая о том, что Малфой мог рассуждать так, как ему нравилось и обманывать себя столько, сколько хотелось, это не отменяло того, что он сам поцеловал ее. Гермиона и раньше целовалась, но так, как тогда, — никогда. Разница была не только в ситуации, в ходе которой это произошло, но и в том, что пробудил в ней этот поцелуй. Она не могла отрицать того, что это было невероятно. Гермиона почувствовала, как у нее свело живот — от нервов, ожидания и страха. Как будто она проглотила полдюжины корнуэльских пикси и те пробивали дорогу назад. Сердцебиение было запредельным, кровь стучала в висках, все это было ужасно и… прекрасно. Гермиона чувствовала себя мазохисткой, снова и снова проигрывая эти эмоции. Смесь чистой радости и счастья боролась с агонией. Невероятно. Немыслимо. Гермиона перевернулась на живот, гладя Криволапсуса, глупо улыбаясь, думая, что если бы ей нужно было вызвать патронуса, то воспоминание было бы такой силы, что она бы собственноручно очистила Азкабан от окружающих его дементоров. *** Гермиона почувствовала, что ее сердце сейчас выпрыгнет из груди, когда она шла за Гарри и Роном по подземелью. Сегодня у них были Зелья, а это означало, что она впервые после того злополучного вечера увидит Малфоя. Гермиона провела все выходные с друзьями, пытаясь отвлечься от мыслей. Правда, Гарри, Рон и Джинни все равно заметили, что она витала в облаках, и если мальчики молчали, делая вид, что ничего не произошло, то Джинни наоборот наблюдала за ней с преувеличенным интересом. Гермиона чувствовала себя очень виноватой перед ними, но она просто не знала, что на все это ответить. Ей буквально все напоминало о Малфое, и она чувствовала себя ужасно, будто предавала их. Никто бы ее не понял, потому что Гермиона последняя, на кого можно было такое подумать. Она не знала, что в этом такого, но все равно было неприятно. Ей все равно нужно было это забыть, то, что произошло, — больше не повторится. Ей и так было плохо и меньше всего хотелось, чтобы стало хуже. Гермиона чувствовала себя ужасно виноватой за то, что иногда улыбалась, вспоминая поцелуи. Она отмахивалась от Гарри и Рона, говоря, что ничего с ней не произошло, придумывая бессмысленные отговорки, будто бы сама пыталась поверить в них. Ей так хотелось вновь стать нормальной. Ей не хотелось чувствовать себя предательницей, не хотелось врать самым близким людям, хотелось быть свободной, нормально есть, спать и хотеть улыбаться. Эта ее любовь мешалась в огромном бокале с раскаянием и чувством вины. Это истощало, выматывало. Сводило с ума. Когда они вошли в класс, Малфой, конечно же, был там и изучал взглядом поверхность стола. Сердце Гермионы забилось часто, когда она увидела ореол задумчивости, окружавший Малфоя. О чем он думал? Может быть, о том случае? Гермиона прижала к себе книгу, мысленно ругая себя за слабость. Малфой не должен иметь для нее значения. Но не бросить взгляд в его сторону, проходя мимо, она не могла. Тот ответил ей чистой ненавистью, практически бешенством. Малфой без слов дал понять, как ненавидел ее. Гермиона отвернулась как от удара, закусив губу. Как можно смотреть с таким презрением после всех их поцелуев? Ей действительно было лучше все это забыть. Ведь очевидно, что шансов у них не было никаких. Тем не менее, она не могла избавиться от ощущения, что это все не зря. Надежда, иллюзия, несмотря ни на что, теплилась в ее душе. Это была невероятная, безумная мысль, которая не давала покоя. Будто бы Малфой что-то чувствовал к ней, хоть она и знала, что это самообман. — Гермиона? — голос Гарри заставил ее открыть глаза и повернуться. Гарри, Рон и даже профессор Слагхорн смотрели на нее. — Все нормально, — ответила она, улыбаясь. — Я просто мысленно повторяла тему. Слагхорн, конечно же, был доволен этим ответом, только вот для Рона и Гарри это все оставалось таким же неубедительным. *** Когда, наконец, лекция подошла к концу, Гермиона, ни на кого не смотря, быстро собрала вещи и покинула кабинет, уже в коридоре ожидая ребят. Недалеко от лестницы, прислонившись к стене, стоял Дьюи, рассеянно глядя в потолок. Гермиона вздохнула, чувствуя, что сейчас совсем не время для разговоров. Извинившись перед Гарри и Роном, она все же направилась к нему. Он же пришел, он же ждал. — Привет, Бен, — улыбнулась она, тот был настолько рассеян, что не сразу понял, что Гермиона подошла к нему, и от неожиданности подавился, но быстро вернул себе самообладание. — Привет, я хотел бы поговорить с тобой… У тебя есть время? — спросил он, неловко почесывая шею. — Ну… — она закусила губу, думая, что бы ответить, когда кто-то настолько сильно толкнул ее в плечо, что она не удержалась на ногах, цепляясь за плечи Бена. — У тебя какие-то проблемы? — грозно сказал он, смотря куда-то поверх Гермионы. — У меня — никаких, Дьюи, — ох, ну конечно, Малфой, кто же еще. Гермиона почувствовала, что у нее уже нет на это сил. — Теперь грязнокровка в твоих руках, это то, что ты хотел? Как жаль, что для этого тебе нужно, чтобы она сама упала в твои руки. Гермиона почувствовала, как Бен напрягся, и посмотрела в его глаза, настойчиво прошептав: — Не глупи, пожалуйста. Драко наблюдал за ними, наблюдал за тем, как лицо Дьюи постепенно расслаблялось и тот хмыкнул, уведя Грейнджер с собой. Драко пришлось с силой сжать свою палочку и досчитать до десяти, потому что, как на зло, рядом прошли еще не менее раздражающие Поттер и Уизли. Ему хотелось кого-нибудь придушить. Дьюи, или нет, лучше Грейнджер. Ведь это она виновата во всем. Это она провоцировала на все это, она сделала из этого тупого осла ягненка. Она бесила Драко. Тот пытался успокоиться и не думать о том, что Грейнджер и Дьюи могли делать, когда они остаются одни. Это омерзительно. И никак иначе.