Наждак и Бархат (Lija y Terciopelo)

Когда урок ЗоТИ, который, казалось, шел вечно, закончился, первым на выход двинулся Драко Малфой. Ни Забини, ни Панси не последовали за ним, и только Снейп пристально наблюдал за всем происходящим. Гермиона, наоборот, не рвалась куда-либо идти. На протяжении всего урока она не поднимала глаз от парты, чувствуя на себе чужие взгляды. Она знала, что Гарри и Рон будут несколько озадачены словами Малфоя даже больше, чем она сама. Гермиона вновь чувствовала себя виноватой за сокрытие своих чувств. За то, что умолчала о поцелуе (поцелуях), которые произошли несколькими днями ранее. Но что ей оставалось? Она знала, что Гарри и Рон разозлятся и посчитают ее предательницей, если она все расскажет. Гарри ненавидел Малфоя больше, чем кто бы то ни было в мире. Сильнее ненависть у него была, наверное, к Волан-де-Морту и Снейпу. И что бы он подумал, узнав о ее слабости? Гермиона не могла сказать, что ненависть к Малфою была неоправданной, и было очевидно, что Гарри не простил бы ей такое. Не то чтобы тот имел право ее судить, но он был ее другом, и Гермионе меньше всего хотелось портить с ним отношения. Что касалось Рона… Она не могла себе представить его реакцию. Он всегда был очень собственником. Рону не хотелось, чтобы его друзья общались с кем-то, выходящими за пределы их круга, разве что с Невиллом. Он становился вредным и враждебным в то время, когда Гермиона общалась с Крамом. И она никогда не забудет его реакцию на отношения с Дьюи. И сложно было сказать, что будет ее ожидать, когда вскроется правда о Малфое. Рон с ума сойдет. Они были ее лучшими друзьями, но были вещи, которые им не дано понять. Иногда Гермиона чувствовала себя очень одиноко рядом с ними. Она очень любила ребят, но прекрасно знала, что Гарри и Рон более близки друг с другом, чем с ней. У них был квиддич, а у нее были книги. Они всегда были готовы нарушать правила, а Гермионе приходилось удерживать их, и, в конце концов, поддаваться, чтобы защитить. А теперь у Гарри была Джинни, а у Рона — Лаванда. А ей приходилось снова отойти назад. — Гермиона? — Гарри стоял перед ней, держа в руках ее книги, Рон же просто ушел. В классе больше никого не было. — Да… — задумчиво ответила она, собирая свои вещи. — Эй… Ты не думаешь, что Малфой… Странный? — спросил Гарри. Гермиона боялась, что чем-то выдаст себя и уронила крышку от чернил. Так, у нее хотя бы было время собраться. Закрутив бутылочку, она пожала плечами: — Я не знаю, — Гермиона не поднимала глаз на Гарри. — Просто мне показалось… Мне показалось, что он защищал тебя, — Гарри неотрывно на нее смотрел. — Не думаю. Все, чего ему хотелось, — чтобы Забини и Паркинсон не нарывались и оставили меня в покое, — ответила Гермиона. По крайней мере, это было довольно разумным объяснением. — Похоже на то. Гарри казался удовлетворенным, но Гермиона слишком хорошо его знала, чтобы поверить в то, что в нем не осталось сомнений. Поэтому, решив больше не обострять, она надела рюкзак и поспешила на выход из класса, надеясь избежать новой порции вопросов. Выйдя за дверь, Гермиона нос к носу столкнулась с багровым от гнева Роном. Сначала она ничего не поняла, а потом ее взгляд наткнулся на Бена, стоявшего с букетом из экзотических фиолетовых цветов с волнистыми перекрывающимися лепестками. Гермиона сразу узнала эти цветы, она читала о них в книге по Гербологии, эти цветы назывались Брунфелсией и были кустарниковым растением с ядовитыми свойствами, которые использовались в изготовлении снадобий. Еще эти цветы назывались Жасмин Парагвая. — Привет, Гермиона! — улыбнулся Бен. Рон прошел мимо, настолько красный, что, казалось, вот-вот начнет светиться. — Эй, Бен, — та неловко улыбнулась, чувствуя себя неудобно с идущим рядом Роном, и поэтому, схватив его за локоть, утащила в пустующий класс, чуть не сбив с ног Гарии. — Что такое? — удивился Бен, смотря по сторонам. — Ничего, — сказала Гермиона, чувствуя себя намного более в безопасности, будучи вне поле зрения школы. — Это для меня? — Да, — Бен чуть покраснел, протягивая ей цветы. — Профессор Спраут рассказывала нам сегодня о свойствах Брунфельсии, и я подумал, что тебе бы понравилось… Гермиона забрала букет, поднося его к лицу, с улыбкой вдыхая нежный аромат цветка. Бен был таким… Ей никто никогда не дарил цветы просто так. Разве что на день рождения или Рождество. А Бен сделал ей подарок уже второй раз за эти несколько дней. — Спасибо, Бен, мне очень приятно. Тот улыбнулся, немного смущенно почесав шею. Этот жест был настолько прекрасным, что Гермиона, улыбнувшись, подошла к нему, слегка целуя в губы. Бен взял ее за руку, убирая прядь каштановых волос за ухо, касаясь шеи Гермионы. Та чувствовала, что покраснела и как вздрогнула от поцелуя за ухом. И тогда дверь класса открылась, и Драко пересек кабинет, будто бы что-то ища. Дойдя до стола он замер, находя в спешке обороненное перо, и только тогда увидел парочку, затаившуюся в углу. Он сразу признал Грейнджер и Дьюи, и в этот момент что-то в его груди болезненно сжалось. Они целовались прямо в классе, в окружении цветов и смущенные собственным откровением, которое настигло их. Это было больнее, чем удар самого сильного заклятья. Драко казалось, будто что-то в его груди треснуло и тысячи осколков впились в его кожу. Он утопал в своей боли. И, конечно же, вскоре на смену ступору и боли пришла ревность — Драко утопал в ней, видя перед глазами красную пелену и Дьюи, наблюдавшего за ним. Это разозлило еще больше, хотелось впиться пальцами в ее нежное горло, сделать так, чтобы эти карие глаза закрылись навсегда. Но также сильно ему хотелось поцеловать ее, заставить забыть Дьюи. Отпечатать на ее губах свою метку. Ломать ее, подчинить себе. — Малфой, не знаю, заметил ли ты, но ты мешаешь. Тон, полный превосходства и иронии, с которым обратился к нему Дьюи, привел Драко в бешенство. Он чувствовал, как огненная лава ярости пробежалась по его жилам, заполняя все существо. Он смотрел на него, думая о том, что Авада Кедавра — это слишком быстрая и безболезненная смерть. Дьюи обнял Грейнджер за талию, прижимая к себе. Как опекун, как парень. Как тот человек, кем Драко никогда не станет. И это осознание полностью в нем растворилось, как струйки дыма на ветру. Ведь действительно, больнее не то, что она кого-то целовала, а то, что она никогда не будет принадлежать ему. — Я… — глупо запнулся он, переводя взгляд на Грейнджер. Та смотрела на него, удивленно приоткрыв рот, с таким видом, будто пыталась его понять. Это пугало еще сильнее. Он чувствовал себя униженным как никогда раньше. Молча сделав шаг вперед, а потом все быстрее, он вышел из класса так же быстро, как когда-то давно, когда он почувствовал присутствие Лорда в Запретном лесу. Но теперь им двигало другое. Тогда он чувствовал страх, панику и снова страх. А сейчас он бежал так быстро, стараясь сбежать от своих чувств. Он мог сбежать от Грейнджер и Дьюи, мог скрыться от всего мира, но не мог спрятаться от себя. Ему жизненно необходимо было сделать хоть что-то, чтобы отвлечься. Чтобы забыть. Независимо от того, что это было. Не замечая ничего, он зашел в общую комнату, проходя наверх, даже не оборачиваясь на оклики. Зайдя в спальню, Драко с силой пнул стоявший рядом табурет, и, раскидывая учебники, перья и свитки, наконец нашел, что искал. Нимбус 2002 был завернут в черную бархатную ткань. Выходя из спальни, он с видом полного равнодушия к шепоту и переговорам пересек гостиную, вышел из подземелья прямо в большой зал. Не останавливаясь ни на минуту, Драко вышел из школы, направляясь на поле для Квиддича. Ему нужно летать. Ему нужно взлететь так высоко, чтобы Хогвартс со всеми его проблемами казался крошечным и ничтожным. Ему нужно было взлететь, чтобы все, что его окружало, прекратило существовать. Жестко оттолкнувшись от земли, он поднялся в воздух, крепко держась руками за метлу, на полной скорости взлетая ввысь. Потом, резко завернув, он нырнул, будто пытаясь разбиться и забыть все, что случилось, стереть из памяти, удалить из сердца, заставить не существовать. Драко летел в течение нескольких бесконечно-долгих минут, то паря, то падая, делая сильные развороты. Он поднялся так высоко и так быстро, что чувствовал, как защипало кожу лица, как волосы метались из стороны в сторону, как он и метла стали одним целым. Убрав непослушную челку со лба, будто пытаясь тем самым отогнать ненужные мысли, Драко закрыл глаза. А потом почувствовал. Он почувствовал влагу, собравшуюся в уголках глаз. Бесстрастно проведя по ним, он понял, что плачет. Если быть более точным, то это всего пара слез, сорвавшихся без разрешения. Запинаясь, Драко снова вцепился в метлу, думая о том, что это из-за ветра, ведь иначе и быть не могло. Он никогда не плакал. И никогда не заплачет из-за Гермионы. Из-за Грейнджер. Она не станет исключением. Вдруг Драко пронзительно закричал, разряжая воздух громким звуком. Если бы он промедлил ещё секунду, то непременно бы врезался в траву. Потянув метлу на себя, Драко замедлил ход, плавно приземляясь около ворот, служивших мишенью для охотников. Охотники. Дьюи был охотником у Рейвенкло. Яростно стиснув зубы, Драко проклял сам факт существования Дьюи и то, что он осмелился прикоснуться к Грейнджер. Он ненавидел его, ненавидел всем сердцем. Ненавидел так же сильно, как и завидовал. В порыве гнева Драко подошел к одной из стоек, ударяя по ней метлой. Его Нимбус тревожно треснул, но Драко не обратил на это внимание. Он представлял, что Дьюи — это стойка и он мог выместить на ней все свое разочарование и отчаяние. Подняв метлу, Драко снова и снова уларял по железному основанию. Наконец дерево не выдержало, и метла разломилась надвое, но даже тогда Драко не мог остановиться. Он снова и снова молотил по стойке, с каждым ударом рыча, бешено вытирая слезы, пока древко не превратилось в щепу. Ему было все равно, он не понимал, что делал, и только сейчас, обернувшись, Драко заметил, что остатки его метлы были разбросаны повсюду. И только тогда он сдался, падая на колени, обнимая то, что осталось от Нимбуса. Словно поверженный воин, опирающийся на разломанный меч. Словно человек, потерявший то, за что так долго боролся. Только он ни за что не боролся. Просто его мир, казалось, перевернулся. Все, что он раньше думал, устарело и потеряло свои краски в тот момент, когда он понял, что влюблен в Гермиону Грейнджер. Драко Малфой был влюблен в грязнокровку. Проведя рукой по волосам, чуть дернув прядь, он постарался собраться. Вне всякого сомнения, он был ею увлечен. Он был против этого, но невозможно было больше отрицать. Он никогда не чувствовал ревности так сильно, как сейчас. Ничто и никогда не превращалось в навязчивую идею. Никогда прежде Драко не хотелось поцеловать кого-то так сильно, что от желания можно было потерять сознание. Закрыв глаза, он потер переносицу, принимая решение. Он был Малфоем, и когда Малфой чего-то желал — он получал это. Он был увлечен вульгарной грязнокровкой, а лучший способ избавиться от искушения — поддаться ему.