Наждак и Бархат (Lija y Terciopelo)

Гермиона вернулась в школу, раздираемая противоречивыми чувствами. Каким же долгим был этот день. Но, по крайней мере, она решила проблемы как с Беном, так и с Малфоем. Особенно с Малфоем, подумала Гермиона, удовлетворенно улыбаясь. Каждый раз, когда она вспоминала его озадаченный взгляд и удивленное выражение лица, то не могла не улыбаться. Малфой сам пришел к ней, предлагая, а она отвергла его. Его кровь, которую могла испортить своей. Она чувствовала его раздражение, ведь Малфой, наверное, и представить себе не мог, чтобы его кто-нибудь отверг. Но нельзя было сказать, что во всем происходящем было виновато исключительно тщеславие Малфоя. Гермиона сама играла во всей этой ситуации немаловажную роль. Ведь до сих пор, за малым исключением, она охотно отвечала на его поцелуи. Более того, она желала их. Тем самым Гермиона предавала все, во что верила, и всех, кого когда-либо любила. Ведь она всегда была логичной, рациональной, анализировала каждую деталь, но позорно теряла голову, стоило Малфою появиться рядом. Будто бы он вытаскивал из нее то, о чем она не догадывалась, будто бы он выдергивал из нее страсть, инстинкты. Будто бы он закрывал ту сторону Гермионы, которая была придавлена тяжестью норм, обязанностей и принципов, открывая ту часть, что делала ее уязвимой, пугала и не поддавалась контролю. Сегодня все изменилось. И не потому, что она пересилила себя, отказав Малфою, а потому, что она была слишком зла, чтобы позволить себе окончательно сдаться. Она была влюблена в него, но не была настолько глупой, и к тому же у нее все еще была гордость. Все-таки она была истиной гриффиндоркой. — Гермиона, — стоило той появиться в гостиной, тут же сказала Джинни. — Ты в порядке? Где ты была? Гермиона мотнула головой, отгоняя непрошенные мысли, и обернулась, замечая ее в компании Гарри и Рона. В голове Гермионы было столько мыслей, что она просто не представляла, как сможет сесть и беззаботно с ними поговорить, но ей нужно было объясниться. Рано или поздно они бы узнали, что она рассталась с Беном, Гермиона хотела, чтобы они узнали это от нее. Вздохнув, она подошла к столу. — Думаю, я в порядке, — сказала она, усаживаясь рядом с Роном, который всем своим видом показывал свое безразличие. — Но все-таки, что случилось? — с беспокойством продолжила Джинни. — Ты сбежала после обеда и даже не пришла на ужин. — Прости, я забыла, — извинилась она, неловко потирая нос. — Мне нужно кое-что вам рассказать. Краем глаза Гермиона почувствовала пристальный взгляд Рона. — Мы расстались с Беном, — коротко продолжила она. Наступило молчание, в котором все смотрели на нее, а в глазах читались невысказанные вопросы. И только Рон улыбался от уха до уха. — Ого, — протянул Гарри, и Гермиона поняла, как ему сейчас неловко. Возможно, он хотел бы ее поддержать, но просто не знал, что сказать. — Но… что случилось? — спросила Джинни, раскрыв от удивления рот. — Наверное, Гермиона просто поняла, что тратит свое время на идиотов, — лукаво заметил Рон. Гермиона тут же смерила его холодным взглядом. — То есть теперь ты решил разговаривать со мной, Рональд? — сухо спросила она, поднимаясь, и, ни с кем не попрощавшись, ушла в свою комнату. Открывая дверь, она надеялась, что наконец-то окажется наедине с собой, чтобы хоть немного подумать, но тут же до ее ушей донесся голос Парвати и Лаванды, которые о чем-то шептались, хихикая. Заметив Гермиону, они замолчали, а Лаванда улыбнулась от уха до уха, будто бы была просто счастлива увидеть ее. Та лишь мысленно попросила Мерлина и всех остальных, чтобы ее избавили от очередных глупых вопросов по поводу их с Беном отношений. Потому что Гермиона была на грани. Она чувствовала, что еще один неуместный вопрос — и случится непоправимое. — Миона! — воскликнула Лаванда, вскакивая с кровати, подошла к Гермионе и тут же взяла ее за руку. — Наконец-то ты пришла… Ребята очень о тебе беспокоились, но я сказала, что ничего страшного не произошло и что я уверена, что ты весь день провела с Беном, — она подмигнула, причем так, будто они с Гермионой были в сговоре. Та усилием воли не закатила глаза. Лаванда, будто не замечая протестов, потащила ее к кровати, усаживая рядом с Парвати, которая тут же отрезала пути к побегу. — Но в любом случае очень некрасиво было даже не предупредить друзей, — тон Лаванды был таким сладким, будто она была матерью, которая в шуточной форме пыталась донести до ребенка самую суть. — Мы с Ро-Ро тоже любим друг друга, но мы никогда не пропадаем так… — Лаванда, — шикнула Парвати, заметив, на какой грани балансировала Гермиона. — Не защищай ее, Вати, — строго сказала та. — Ты не знаешь, что значит быть влюбленной… Но это все еще не повод вести себя так эгоистично. Я понимаю, что говорю тебе об этом слишком поздно и что правда не всегда так сладка, как хочется, но она нужна. Гермиона, не думай, что я тебе враг, но я заметила, что ты стала уделять своим друзьям очень мало внимания, и… — Заткнись, — пробормотала Гермиона, поднявшись на ноги. Лаванда только что назвала ее эгоисткой? Она обвинила ее в том, что та стала мало внимания уделять друзьям? Та девушка, которая чуть ли не до гланд Рона добиралась каждый раз, когда он был рядом, забывая про весь мир? Ей говорила об этом та, которой всегда было на нее плевать? Это была последняя капля. — Что ты сказала? — разинув рот от удивления, спросила Лаванда. — Я сказала тебе заткнуться, — медленно повторила Гермиона. Она устала от Лаванды, от ее мании влезать в чужие жизни, сплетен, дурацких советов. Она не имела никакого права ее отчитывать, словно она была провинившейся девчонкой. — Это не твое дело, и я не должна перед тобой оправдываться или информировать тебя о том, что я делаю и с кем. И чтоб ты знала, потому что рано или поздно это случится, мы с Беном расстались. А теперь я пойду спать, и буду спать до самого утра, — она смерила Лаванду тяжелым взглядом. — И не переживай, я закрою балдахин, чтобы ты смогла спокойно посплетничать обо мне со всем миром. Сказав это, она подошла к своей постели, сдергивая тяжелую бардовую ткань, скрываясь от назойливых глаз. Последнее, что она услышала, насмешливый шепот Лаванды: — Бедняжка… Понятно, почему она такая резкая, у нее, считай, мир рухнул. Я никогда бы не подумала, что Бен ее бросит. Гермиона громко фыркнула, повернувшись на бок, и уставилась на балдахин. Почему же она чувствовала себя такой виноватой? Что теперь будет с Беном? Гермиона в жизни не собиралась причинять ему боли, но, скорее всего, она бессознательно пользовалась им в надежде забыть Драко. Хоть и мысли о том, что все действительно было так, ужасны. Она отказывалась принимать этот факт. Гермиона определенно что-то чувствовала к Бену, даже если это была просто дружба и привязанность, помноженная на его привлекательность. Возможно, исход их отношений был решен задолго до того, как Драко влез в ее жизнь с ногами. Ведь Гермиона еще до того злополучного поцелуя в коридоре начинала сомневаться в их отношениях. Нет, конечно, они были прекрасными, просто… Ей чего-то не хватало. Ей не надо было отвечать согласием с самого начала. Гермиона построила вокруг стену из иллюзий для того, чтобы пересилить себя, переломить то, что было глубоко внутри нее. Внушить себе, что с Беном она забыла бы о Драко. Какая же она все-таки дура. Пытаясь спасти себя, она сделала больно человеку, который относился к ней лучше любого другого. Она позволила себе быть любимой, ничего не давая взамен. Гермиона попыталась оборвать себя, понимая, что снова вспоминала Малфоя. Она была вынуждена снова и снова повторять, что сделала все правильно. Сейчас она успокоилась, гнев прошел, и почему-то стали появляться мысли, что она была неправа. Что не стоило его посылать. Но вот только дело было в том, что при всем желании при всех возможностях, чтобы быть с ним, — было не то время, не то место. Ведь он предлагал ей несколько тайных поцелуев тем ртом, которым целовал с полдюжины девушек. Весь всем было известно, какой популярностью пользовался Малфой. Да что там говорить, Гермиона сама не раз видела его обнимающим очередную студентку. Даже в то короткое время, что они были «вместе», у него однозначно был кто-то еще. Гермионе было противно даже думать об этом. Она не хотела стать еще одним пунктом в послужном списке Драко Малфоя. Гермиона слишком хорошо о себе думала, чтобы смириться с этим. Она не хотела обманывать саму себя, она понимала, что Драко был не тот человек, в которого можно было влюбиться и который был бы ей верен. И она не была настолько глупой, чтобы думать, что смогла бы его изменить. Она не опустится до того, чтобы стать «еще одной» и не позволит ему управлять собой, как это было раньше. Раньше он заставил ее разойтись с Беном, вынудил признаться в чувствах. Они слишком далеко зашли в этом. Драко был опасен. И когда он ее целовал, становилось понятно, что гордости не достаточно. Ничто не могло ее защитить. Но что-то в ее сознании, какая-то малая ее часть не могла не задаться вопросом: почему все должно было быть так? Есть тысяча причин, которые были более чем логичными. Потому что он был из Слизерина, как минимум, и как максимум то, что он был Малфоем. Потому что он происходил из древнего рода чистокровных магов, за которыми наблюдалась определенная любовь к темным искусствам и ненависть к магглам и грязнокровкам (кем она и являлась) в придачу. Его отец был Пожирателем Смерти. Вполне вероятно, что однажды Драко и сам последует по его стопам. Кроме того, лучшие друзья Гермионы ненавидели Малфоя, а значит, им невозможно было бы сказать правду. Каждая капля ненависти, таившаяся в Гарри и Роне — его рук дело. Да что там: по вине Малфоя они десятки раз были на пороге исключения! Он был жесток к ним, к Невиллу, к Луне, и, конечно же, к ней самой. Быть с ним означало отказаться от друзей, боясь, что их обнаружат. Стала бы она рисковать своей дружбой, своим домом, ради того, кто даже не любил ее? А Гермиона знала, что Драко ее не любил. Он никогда бы не смог полюбить грязнокровку. Все, что их привлекало друг в друге, — внешность. Только вот притяжение у них закончилось, а ее чувства, почему-то, — нет. Так какой был смысл становиться предательницей для всех, кого она любила, предать все, во что верила, ради того, чтобы быть с кем-то, кто ее не любит и кто рано или поздно бросит ее, оставив с разбитым сердцем? Она уже давно игнорировала главную причину. И, возможно, пришло время посмотреть правде в глаза. И хотя бы ради этой правды ей нужно было держаться подальше от Драко Малфоя. *** На следующий день Гермиона почувствовала, как самый неловкий момент в ее жизни настал. Она пошла на завтрак с Гарри, Джинни и Невиллом, а позже к ним присоединились Рон, Лаванда и Парвати. И каждый, абсолютно каждый из них вел себя с ней по-другому. Гарри был явно смущен, потому что чувствовал, что он как ее лучший друг должен был что-то сделать. Он должен был успокоить ее, сказать что-нибудь приободряющее, но, увы, он никогда не был силен в чем-то, что касалось чувств. Джинни полночи пыталась поговорить с ней, сидя рядом и пытаясь выяснить, что же все-таки произошло между Гермионой и Беном. — Ты же выглядишь великолепно, — вздохнув, выдал Гарри. Гермионе стало противно и она постаралась сменить тему. Очевидно, Невилл был единственным человеком, до которого не дошли главные новости. Он просто смущенно смотрел на всех, кто «аккуратно» комментировал сложившуюся ситуацию, и молчал. Было видно, что он хотел поинтересоваться, что же все-таки происходило, но просто не решался. Лаванда и Парвати о чем-то перешептывались, поглядывая на нее так, будто Гермиона вот-вот заплакала бы прямо на глазах у всей школы. А еще за столом сидел Рон. И вот он раздражал Гермиону сильнее всего. Он вдруг стал к ней таким дружелюбным, даже слишком, явно перегибая. Он старался говорить с ней нормально, много шутить (даже слишком), будто бы это не он игнорировал ее две последние недели. Гермиона подозревала, что он пытался одним махом компенсировать все пропущенное время и неловко извиниться. Но она все еще была зла. То, что Рон сменил гнев на милость, вовсе не означало, что ей следовало поступать так же. А за другими столами сидели Драко и… Бен. Гермиона чувствовала их взгляды на себе на протяжении всего завтрака. Она была уверена, что если рискнула бы оглянуться, то наткнулась бы на сшибающую с ног ярость, которая, скорее всего, вызвала бы у нее как улыбку, так и нервное покалывание на кончиках пальцах. Гермиона знала, что нельзя было поддаваться собственным слабостям. Она уже отвергла его. И Бен… Бен смотрел на нее с грустью, с такой грустью, что Гермиона хотела подойти к нему, обнять, спрятать от всего мира. Он выглядел брошенным щеночком. Гермиона заметила, что он сидел рядом с Луной, ковырявшейся ложкой в бирюзовом джеме. Бен хмурился, но вдруг что-то заставило его обернуться и посмотреть в сторону стола, где сидела Гермиона, и улыбнуться. Та же моргнула и опустила взгляд на часы, поднимаясь так резко, что закружилась голова. — Нужно поспешить, — сказала она. — Не хотелось бы опоздать на Трансфигурацию. — Мна у нас есть нслфк мнфт, — невнятно сказал Рон, пытаясь прожевать яичницу с беконом. Гермиона смерила его холодным взглядом, поправляя лямки рюкзака. — Делай, что хочешь, Рональд, я пошла, — развернувшись, она вышла из столовой. На самом деле, к классу Трансфигурации она подошла самой первой, и ей ничего не оставалось, кроме как злобно опуститься на стул в ожидании начала урока. Сегодня профессор МакГонагалл объясняла им принцип превращения одного живого существа в другое. Так как Гермиона первая превратила свою канарейку в броненосца, то она просто сидела, наблюдая за остальными, пока не обнаружила Бена, который никак не мог справиться с задачей. Панцирь броненосца был сплошь набит ярко-желтыми перьями, так еще сам зверек пел, как канарейка. Бен выглядел довольно обескураженным, и, что было еще хуже, все это сопровождалось едкими комментариями Малфоя относительно его состоятельности как волшебника. Малфой говорил что-то в духе: — Возможно, контузия отбила у него его последние зачатки мозгов, которые у него были. Или: — Наверное, его перевели на следующий курс только из-за того, чтобы он не вылетел из без того хилой команды по квиддичу. И все это сопровождалось глупым хихиканьем Панси Паркинсон. Гермиона чувствовала, как с каждой минутой ее захлестывала злость, с каждым комментарием Малфоя ненависть в ней поднималась все выше и выше, и с каждым взглядом на Бена ей казалось, что он все глубже погружался в депрессию. Когда урок был закончен, Гермиона поднялась со своего места и тут же побежала за Беном, мимоходом отталкивая Малфоя, бросая в его сторону презрительный взгляд. — Бен, подожди, — позвала она. Тот встал как вкопанный, медленно оборачиваясь и смотря в пол. Гермиона сделала шаг вперед, нервно закусив губу. — Бен… я… просто… Ну посмотри на меня, — она нервно сцепила ладони. — О, Грейнджер, что я вижу, ты заикаешься при Дьюи? — фыркнул Малфой, проходя рядом с ними. — Как хорошо, что ты избавилась от этого бесполезного мешка с дерьмом. Гермиона видела и почти на коже ощущала, как сжался Бен — будто от удара. Она чувствовала, как закипала, и повернулась к Малфою, опасно улыбаясь: — Малфой, — сказала она. — У тебя такое лицо, будто тебе кто-то дал по твоей тыкве. Тот в гневе сжал кулаки, а его губы сложились в тонкую линию. Если бы взглядом можно было убивать, Гермиона была бы первой. Но, не давая ему ответить, она тут же отвернулась. — Бен, мы можем поговорить? — тихо спросила она. Тот глаз не поднимал с пола, но, услышав вопрос, посмотрел на Гермиону… с надеждой. Грейнджер хотела поговорить с ним? Он не ослышался? Неужели она хотела вернуться к этому идиоту? Драко чувствовал, как его рот наполнился горьким вкусом в момент, когда Дьюи кивнул и ушел с ней по коридору. Драко чувствовал, как его парализовало, а в груди будто зарождалось какое-то неприятное чувство, не позволяющее ему дышать. Ему было… больно? Черт, он не мог, он не мог просто так отпустить Гермиону. Отпустить его Гермиону, отпустить к этому идиоту Дьюи. Он просто не мог.