шестая зона

Чонгук чувствует себя последним идиотом и отгоняет назойливую мысль о том, чтобы прибить Тэхёна собственноручно — тот крадётся вдоль оторванного взрывом обломка стены, спиной прижавшись к уцелевшей панели, крадётся в лучших традициях боевиков — в бронежилете и куртке цвета хаки, сжимая обеими руками пистолет, на щеках вновь по две полоски графита, словно они не на войне, а собрались играть в пейнтбол, словно прошлое его ничему не научило — медленно и мягко, сохраняя тишину и морщась от шуршания щебня под подошвами тяжелых армейских сапог. Чонгук встречает его трескучий от возбуждения энтузиазм лениво вздёрнутой бровью и, поправив лямку винтовки, просит: — Заканчивай этот цирк. Он-то дурак думал, что после всего — ранения, похищения, пыточной камеры — Тэхёна наружу будет ни в какую не затащить, что тот на несколько километров выставит ограждения и заставит натянуть над базой колючую сеть под напряжением 220 вольт — любые аргументы пустит в ход, пойдёт на любые ухищрения, лишь бы впредь отсиживаться за компьютером и в безопасности. Но это же Тэхён, блин — пора бы уже свыкнуться. У него в глазах фейерверки всего китайского фестиваля прогорели, стоило Чонгуку заикнуться о новой вылазке в городские руины, а когда речь зашла о наборе желающих, то он так затряс рукой, вытягивая, что едва не вывихнул плечевой сустав. А ведь с операции по его спасению не прошло и недели. — Сержант, приём. Это капитан корабля Андромеда, межгалактический страж и немножко пират Ким Тэхён, приём. Как слышно? В рации раздаётся слабое потрескивающее шипение прежде, чем насмешливый голос Намджуна спрашивает: — Почему я, а не Чонгук? Поднося к лицу приёмник, Тэхён хмыкает: — Он мне за это голову оторвёт. — Тогда ты не обрадуешься, узнав, что он, равно как и все, настроенные на эту частоту, нас слышат. Тэхён в ужасе округляет глаза — ох, блять, не к добру это — как раз когда его откуда ни возьмись хватают за шкирку и болезненно впечатывают в кирпичные развалины — потеряв пространственную ориентацию, он ударяется сначала темечком, провоцируя легкое сотрясение — чего, впрочем, следовало бы избегать хотя бы некоторое время, учитывая последствия всех его предыдущих травм, — а после сдирает ладони, сползая вниз, в провальной попытке удержаться в вертикали. Чонгук над ним просто воин тьмы, сраный бог войны какой-то — блестящие смоляные волосы, глаза чернее угля, сжатые в тонкую линию губы — секс да и только. Тэхён сглатывает — вау, хотеть, очень хотеть прикоснуться, потрогать, прижаться, засосать островок светлой кожи, выглядывающий из-за стоячего воротника куртки; может, удар был слишком сильным, если его так распирает? — и таращится на Чонгука, как баран на новые ворота, хотя всё чётко выгравировано в цепком взгляде — харош выпендриваться, придурок, не в игрушки играем. Они тут все на волосок от смерти, пока Тэхён ребячится, как слабоумный — а ведь сам недавно был первым в очереди за белыми тапками и халатом. Тэхён морщится, но даже не пробует потянуться к затылку — есть там кровь или нет, умереть ему Чонгук всё равно не позволит. — Всегда мечтал это сделать, — сознается он, не чувствуя ни капли вины. Боевая раскраска, шальные глаза и природная тонкость, сокрытая под слоями одежды, делают его больше похожим на непослушного мальчишку, чем на зрелого мужчину — Чонгук только сейчас понимает, насколько им всем не хватило детства, взбалмошного безумия, катания с горки на кусках картона, брызг солнца и света, хитростей и зарытого клада в горах никому не нужного хлама — и что за всей этой тоской, смертью, пролитой кровью, серым с помесью бордового небом, промышленными складами и охотой — только у Тэхёна могла остаться вера в небывалое, несбыточное чудо. И острое, нахальное наслаждение каждым мгновением рядом. — В чём твой секрет? — стряхивая с чужих рукавов свежий слой песочно-оранжевой пыли, хмыкает Чонгук. Он снова припирает Тэхёна к стенке, но на этот раз более гуманно — надвигается сверху, вытесняя между ними пространство, и смотрит прямо, без промашек. Тэхён улыбается, как будто понимает о чём речь, хотя — Чонгук видит на дне его смешливо искрящихся, живых, восторженных глаз — может, и правда понимает; мальчик, выросший на книгах о приключениях. Он хмыкает, разбивая все догадки Чонгука о гранитный камень: — Если расскажу, будет уже не так интересно. Серьёзно, командир, чудо должно оставаться чудом, а тайна — тайной.