По ту сторону // Beyond

      Часы смешиваются в поздний вечер двумя неделями позже, Лу Хань распластался на земле, и светло-розовый кровоточит из тёмных чернил на линии горизонта. Минсок встречает ночь вытянутой правой рукой, обворачивая пальцами край луны, будто бы приветствует давнего друга. Эта тишина привычна, иногда только рыжеволосое создание решает сообщить ещё один пункт из списка причин не любить всех, кроме себя.              Будни казались пресным, слабым послевкусием по сравнению с живостью леса, который Минсок звал своим домом. Если Чондэ и Кёнсу и замечают незначительные изменения в его поведении, то, как он буквально испаряется сразу после смены, то никак это не выказывают. Сехун смотрит на него внимательным взглядом, когда он приходит в среду; слова напрягают язык, будто бы что-то укрывает уши старшего.       — Они ему понравились?.. Розы… — спрашивает он, облокачиваясь на деревянную кассовую стойку, пока Лу Хань витает в воспоминаниях.       — Я забыл спросить, — бормочет он, решая, что эмоция на лице Сехуна — это всё же разочарование. — Хотя мне кажется, что понравились.       В ответ не следует никакой иронии, в воздухе не повисает ответ, и Сехун, похоже, снова уходит с головой в работу. Лу Хань уходит со странным ощущением, что им пренебрегли.              Его квартира ждёт его новой пустотой каждый раз, когда он возвращается, и он ловит себя на том, что смотрит влево. Возможно, ожидая увидеть там юношу, приветственно тянущегося к лампе, словно к луне, и его губы раскрыты в округлой улыбке.              И только через ещё восемь дней Минсок не приветствует его «я надеялся, что ты потеряешься по пути сюда» или «мне не нужна твоя компания». Он сидит на лугу, том самом, к которому, похоже, тяготеет всякий раз, когда Лу Хань пробирается к нему, касаясь руками мёртвых цветов. Некоторые из них всё ещё пульсируют красным, бледнея по краям. Глаза Минсока опущены, тени длинных ресниц лежат на скулах.       — Добрый вечер, — говорит он, не поднимая взгляда, когда Лу Хань садится напротив, стянув со спины рюкзак.       — Это феи?       Кончик пальца Лу Ханя следует за изгибом чужой руки, которая опускается вниз, к цветочным лепесткам.       — Нет, их больше здесь нет.       Его глаза закрываются, ощущая растущую пустоту, будто бы он может заполнить её. Минсок отбрасывает руку Лу Ханя, обнимая себя на за колени. Когда тот пытается подобраться поближе, он кривит губы явно в знак неодобрения.       — Я хочу, чтобы ты ушёл домой.       Лу Хань мотает головой, отказываясь двигаться с места.              Минсок никогда не сомневался, если ему приходилось быть грубым, потому как в нём развилось стойкое чувство, что он здесь закон. Лу Хань был убеждён, что одиночество может притупить манеры, если позволить ему продолжаться слишком долго. Минсок тянет его голову назад, ухватив за волосы на затылке, тем самым обнажая шею. Он смотрит на него, держа в таком положении, пока досада не иссыхает с его лица, которое снова окрашивается пустотой.       — Я хочу быть один.       Лу Хань приходит к выводу, что, может, он такой же упрямый, каким Минсок его обвиняюще считает.       — Люди не очень хорошо справляются с одиночеством, а ты был один так долго. Утешение можно найти только в обществе кого-то, одна только…       Минсок удивляет его, тянется навстречу прикосновению чужой руки на своей щеке. Лу Хань отмечает, что он впервые не отстранился. Кончиками пальцев он проводит по линии подбородка, наблюдая, как почти-чужие глаза закрываются.       — …и одна только тоска нападает на тех, кто одинок, — заканчивает за него Минсок, будто бы ему уже тысячи раз шептали те же самые слова. Смешанные с утопленными звуками птиц и сверчков, когда становится достаточно поздно.       Минсок поднимает веки и смотрит на него из-под тёмных ресниц разными глазами; тени вокруг голубого закручиваются, словно растягиваясь, чтобы покрыть собой всё больше бледной кожи, но это всего лишь обман зрения.       — Сказал Ловец звёзд, когда друг отверг его ради красоты небес.       Лу Хань знает и это предложение, хотя слова, слетающие с языка Минсока, звучат совсем по-другому, но они всё те же. Он знает, потому что в детстве мама рассказывала ему историю о человеке, который смотрел на звёзды, надеясь однажды поймать одну, и его друге, который был влюблён в луну.       — Это… — снова силится Минсок, пытаясь найти слова для роя мыслей в голове.       Но иногда так трудно выразить сознание речью. Особенно ему, особенно сейчас, с тем, кому он ещё даже не уверен, что доверяет.       — Дружба?              Лу Хань наконец опускает руку, чтобы взять ладонь Минсока в свою, прежде чем у того появится шанс ускользнуть среди толстых деревьев и избегать встречи ещё несколько дней.       — Почти. Могло бы быть, но друзья заботятся друг о друге. Они улыбаются вместе, позволяют друг другу волноваться и расстраиваться, сталкиваясь со взлётами и падениями. Друзья могут злиться, могут сердиться, но в итоге, если этот человек твой настоящий друг, все эти чувства возникают из-за их любви. Из-за желания защищать и заботиться.       Минсок хмурит брови, пристально смотря вниз, чтобы украдкой взглянуть на цифры, обёрнутые вокруг запястья Лу Ханя, словно один наручник. Он чувствует себя в ловушке. Но всё равно не может заставить себя оттолкнуть его, и ему кажется, что это всё из-за звёзд; тех, которые, кажется, навсегда поселились в чужих глазах. В его голосе.       — Звучит так, будто дружба — одно большое противоречие, — бормочет Минсок, с той же горечью в голосе, что заметна на его лице.       Лу Хань не оспаривает это мнение, вместо этого просто улыбается. Минсок говорит себе, что, даже несмотря на глаза-звёзды, улыбка у этого человека уродлива. От этой мысли губы изгибаются, и с них слетает смешок.       — Ну, по мне, так похоже на правду, — отвечает Лу Хань, позволяя себе упасть на кровать из мха и травы.              Он поворачивается на бок, наблюдая за тем, как Минсок снова задумывается, сидя со скрещёнными ногами, и их взгляды пересекаются.       — Откуда ты знаешь эту историю?       Сначала кажется, что Минсок не собирается отвечать, однако затем его голос прорывается сквозь барьер звуков природы, что мечутся между ними.       — Когда я был помладше, кто-то уронил книгу у края леса. Я взял её себе, хотя поначалу читать было сложно. Мы никогда… У меня никогда не было возможности…       Лу Хань понимает, что страницы, над которыми он плакал в том нежном возрасте, нашли себе другие руки и другой разум.       Теперь его потеря кажется несущественной.       — Твои родители не учили тебя читать?       Минсок отворачивается, смахивая листья со своей безрукавки.       — Конечно учили, но мы не такие, как вы. У нас тут не так много книг.       Лу Хань резко хватает его за локоть.       — Я принесу тебе!       Но Минсок считает, что прошло уже достаточно времени, поэтому он поднимается на ноги, говоря:       — Я не хочу этого. Я не хочу читать о ваших малозначительных людских жизнях.              И снова Лу Ханю напомнили о том, что Минсок всегда ставит себя особняком. Будто бы он — единственное в своём роде существование, недосягаемое.       Как одиноко, думает Лу Хань.       

***

      Чондэ машет рукой прямо перед лицом Лу Ханя, возвращая его к реальности. Он вытаскивает себя из этого сонного состояние, моргая, и поворачивается к Чондэ, который завалился на кассу. Его беспорядочно крашеные волосы лежат хаотичными завитками, что сам он частенько называет модной укладкой. Лу Хань же считает, что это просто выглядит так, как будто он заснул с мокрой головой.       — Ты как? Выглядишь как-то устало.       Он слегка склоняет голову на бок, и искреннее беспокойство видится в его глазах и слышится в голосе. Лу Хань потирает глаза кончиками пальцев и кивает.       — Просто мало сплю в последнее время. Всё нормально, не о чем волноваться, — отвечает он, возвращаясь к последней в коробке книге.       Чондэ, в отличие от Сехуна, всё же вынуждает пожалеть о своих словах.       — У тебя что, наконец-то появился секс? — хихикает Чондэ, в то время как краснота, только усугубляющая ситуацию, расползается от щёк и до кончиков ушей. — Ты поэтому опаздывал?       — Что… Нет!       — Но ты весь покраснел.       Появляется Кёнсу, привлечённый дразнящим голосом Чондэ, который слышится очень часто.       — Чего шумим? — обрывает он своего работника, который замолкает с кошачьей ухмылкой на губах.       — Нет-нет, ничего, — отмахивается от вопроса Чондэ, оставляя Кёнсу сгорать от любопытства и Лу Ханя краснеть дальше.       — Так что было-то? — спрашивает начальник, глядя на Лу Ханя, потирающего переносицу.       — Просто Чондэ опять в своём репертуаре, — бубнит тот в ответ и выпрямляется, ловя на себе взгляд больших глаз.       — Ты как-то не очень выглядишь. Температуры нет?       Кёнсу пытается потрогать его лоб, чтобы понять, какой тот температуры, но Лу Хань мягко отстраняет чужую руку.       — Всё нормально, просто переволновался.       Его улыбка могла обмануть любого.       

***

      Минсок поёт не закрывая глаз, и губы его мягко приоткрываются, чтобы вывести куплет песни, которую Лу Хань тоже знает слишком хорошо. Юноша даже не вздрагивает, когда он выходит из тени, чтобы сесть рядом, только смотрит на Лу Ханя, продолжая.       О, отчего же ты не видишь?       В чью пользу выбор твой, вот же я;       тот, кто с самого начала       тебя не покидал.       А та, кому даруешь ты любовь свою,       лишь шар серебряного света,       в нём нет любви,       неужто ты совсем не замечаешь?       Твоя несчастная любовь уже верна       небесному светилу.              И веры нет в тебе моим словам,       какими бы я их тебе не подносил;       настаиваешь, что ночная королева       возлюбленною тоже может стать.              Ты говоришь всё это мне;       я видел, мой милый друг,       я это наблюдал,       как он держал свой путь на юг,       когда его любимая богиня       пыталась руку протянуть.              И посему я буду ждать,       под звёздным её небом.       Чтобы всегда, когда она наведаться решила,       я был бы рядом с ней.       Я был бы её мирским секретом,       пока её сияние,       её несчастный лунный свет,       в котором нет любви,       окутывал меня.              Волны напеваемых букв собираются в воздухе, вечер расползается по углам, охлаждая и раскрашивая всё вокруг холодными красками. Голубыми и зелёными, чёрными и серыми.       — Ты как-то пел эту песню, разве нет?       Слова Минсока больше похожи на утверждение, чем на вопрос. Он берёт Лу Ханя за запястье, выворачивая внутренней стороной ладони вверх, чтобы очертить круги на ней; их очертания расширяются и сжимаются, и тогда Лу Хань понимает, что он выводит на его коже узоры.       — В детстве, — бормочет Лу Хань, наблюдая за тем, как невидимые линии тянутся по его коже, пока Минсок не отпускает его, словно обжёгшись. И снова Лу Ханю кажется, что он воплощение всего самого дурного, то, как Минсок на короткие мгновения становится ближе, а затем отталкивает, выглядит так, будто он поймал себя на совершении чего-то ужасного.       — Я помню, — отвечает обладатель медных волос, становясь причиной ростка улыбки на лице Лу Ханя.       — Я рад, — отвечает он.       Минсок смотрит на него, пытаясь не обращать внимания на его внешнюю оболочку. Он ищет скрытую причина ответа напряжёнными глазами в уголках разума Лу Ханя. По крайне мере, именно так это ощущается, когда Минсок сворачивается рядом с ним, глядя своими знающими глазами.       — Почему?       — Потому что это значит, что ты думал обо мне ещё задолго до того, как мы встретились.       Лу Хань перекатывается на спину, и Минсок пытается понять, надавливая на наручные часы; запертое в клетку на запястье время.              Лу Хань понимает, что заснул, только когда открывает глаза, и его встречает безошибочно ночной холод. Он пробирает до самых костей, лунный свет обнажается, когда ложится на кожу Минсока. Прижав к себе согнутую в коленке ногу, на которой лежит правая рука, он сидит, закинув голову. Сверчки стрекочут в гармонии, наполняя поздние часы чем-то отличным от тишины. Мягкий слой тумана ползёт по влажному мху, в воздухе неожиданно мерцает золотая искра.              — Привет, — говорит Минсок, когда светящиеся комочки мелькают вокруг него, их оттенки теряются между слабой синевой и ярким золотом. — Рад снова вас всех видеть.       Лу Ханю кажется, что этой ночью он замечает в лице Минсока кое-что ещё. Под лучиками мерцания фей и светом луны обнажается мягкость его черт, которая никогда не была предназначена Лу Ханю. Он быстро закрывает глаза, когда Минсок обращает на него свой взгляд, чуть потягиваясь вперёд, чтобы притянуть отброшенную куртку Лу Ханя. Его ревность — это туман у его ног, такой ясный и сильный, но моментально исчезающий из поля зрения, когда он просыпается от солнечного тепла.       

***

      В итоге Лу Хань простужается.       Что неудивительно, учитывая, что он заснул на сырой земле посреди леса. Он винит только собственную глупость, когда, обмотав шею вязаным шарфом, шагает в книжный магазин с красным носом. Он шмыгает носом, пробираясь сквозь целую упаковку бумажных носовых платочков, пока Кёнсу наконец не приказывает ему убраться из магазина. Лу Хань знал его достаточно давно, чтобы понять, что причина его резкого тона в волнении, а вовсе не в недовольстве. Он вспыхивает неуверенной улыбкой и машет уже с порога, неловко укутываясь в сто одёжек.              Лу Хань усаживается дома с подарком Кёнсу, толстой книгой, взятой с полки мифологии. Он быстро теряет нить повествования, застревает между строчек, клюя в них носом. Он принимает неловкую позу, в которой все конечности раскиданы по дивану, прежде чем погрузиться в спокойный сон.              Время идёт медленно, дразня его своей скоростью падающих снежинок. Всякий раз, когда он бросает взгляд на часы, оказывается, что прошло буквально всего ничего. Это расстраивает, его тело, видимо, высечено из камня, потому что его тяжело двигать, и пульс в голове стучит по вискам. Он смотрит на белый потолок, словно тот был виноват во всех его проблемах.       

***

      Минсок узнаёт тень одиночества, когда то накрывает его. Раньше оно было весьма желанным компаньоном, но теперь он ловит себя на том, что избегает его холодного прикосновения. Он ходит вокруг заброшенного особняка, который отжил своё ещё несколько веков назад и теперь сгнил до костей, хранящих в своих трещинах старые воспоминания. Раз у всех королей есть замки, то этот — его.              И огромное кресло в старом кабинете, быть может, не имело никакого значения для кого-то другого, но для него оно было троном. Дрожь пробегает по телу, когда голова падает вбок, корона цветов слетает на лоб от внезапного движения. Лу Ханя не было видно несколько дней, лугу не хватает тепла его присутствия. Минсок никогда не понимал, насколько там ужасно холодно, под сокрушительным весом одиночества.       Он проклинает себя, проклинает и Лу Ханя.       Проклинает фей и их красное море за то, что они привели его сюда. И впервые он ощущает это желание иного прошлого, что контрастирует с тусклой благодарностью; обретает силу, чтобы покорить опустошённые земли внутри него.       

***

      — Ты вернулся.       Минсок прижимается вплотную, поднимая голову, чтобы вцепиться в глаза Лу Ханя взглядом, когда тот появляется между деревьев. Кончики его пальцев впиваются между рёбрами, чужой пульс ощущается сквозь слои кожи и плоти.       — И всё ещё жив, как я погляжу, — добавляет он.       — Я болел, — говорит Лу Хань, и Минсок опускает руку.       Он тянет его за куртку, потирая ткань большим пальцем; глаза отказываются фокусироваться на лице.       — Я подумал, что ты решил не возвращаться. Или забыл.       Лу Хань не может понять, что за эмоции нёс в себе этот жест, но он позволяет себе пропустить сквозь пальцы медные пряди Минсока.       Тот отмахивается.       — Не тронь меня, — шипит он и, сузив глаза, отступает.       В его понимании Лу Хань сейчас сравнил его с бездомными озлобленными кошками. Потому что он сам, по собственной воле подбирается ближе и тут же отметает любые попытки сблизиться, если только они не его инициатива.              Лу Хань даже задаётся вопросом, а может быть, он действительно бездомный, бесцельно бродит вокруг, не имея направления, которое привело бы его домой…       — Минсок?       — М-м?       — У тебя есть дом?       Быть может, он не вправе спрашивать, но всё равно делает это. Минсок сжимает губы, слегка сводя брови к переносице. Затем кивает и поднимает руку, указывая ею на деревья; там, ряд за рядом, мелькает их зелень.       — Я не зову это домом, но для людей, полагаю, это будет равносильно дому. Этот мир — моё место, — его ладонь находит неровную кору дерева, он очерчивает зазубренные линии кончиком пальца и поднимает взгляд. — Этот лес, эта земля; эти цветы и небо наверху. Здесь я и должен быть.       Лу Хань плотнее закутывается в куртку.       — Покажешь мне?       Минсок замирает.       — Покажу что?       Лу Хань жестом указывает туда, куда ранее указывал Минсок.       — Свой дом.       Мыслительный механизм внутри Минсока, похоже, вновь приходит в действие, и почти сразу раздаётся его ответ.       — Хорошо. Я отведу тебя туда.              Лу Хань ожидает увидеть деревянную избу с круглыми окнами, всю поросшую мхом; может, даже пару цветов, растущих прямо на крыше. Но особняк, что вырастает перед ним из земли, заброшенный, с зелёными пятнами, осветляющими трещины. Вероятно, когда-то он был выкрашен в белый, но теперь стоит пыльно-серый. Огромные пятна растительности вырисовывают углы и грани, словно кто-то пролил чернила.       — Как… как дом такого размера мог остаться нетронутым за всё время?       Лу Хань собирается положить руку Минсоку на плечо, но тот уже на старой земле, стоит у двери, которая закрывает дальнейший путь.       — Разве я не говорил тебе? Люди легко забывают.       И в этот момент Лу Хань верит ему.              Внутри холодно, слои бледной пыли покрывают то, что осталось от мебели. Деревянные панели жалуются внезапными скрипами, когда на них оказывает вес двух тел; Минсок ведёт его по коридорам и открытым комнатам. Они приходят в помещение, которое походит на старый кабинет, посреди которого стоит огромное кресло и комплект из тёмно-красной кожи. Стены исполосованы книжными полками, отсыревшие страницы заключены между твёрдыми обложками, некогда яркими и давно потерявшими свой цвет.       Минсок опускается в кресло, умещая ноги на одном из подлокотников, и откидывает голову, наблюдая гетерохромными глазами за Лу Ханем, который водит подушечками пальцев по корешкам того, что раньше было книгами.       С губ срывается звук удивления: Лу Хань узнаёт эту тонкую детскую книжку. У неё на обложке картинка, на которой изображена луна и два звездочёта под ней, и, судя по яркости цветов, можно с уверенностью определить, что она не так стара, как все остальные.              — Ты сохранил её, а?       Улыбка Лу Ханя умирает вмиг, спина ударяется о полки с глухим стуком, когда руки Минсока смыкаются у него на шее. Мускулы подёргиваются, когда они оба падают на пол, его черты складываются в разочарование — это тоже гнев? Праздная мысль где-то в сознании. Хватка ослабевает, внезапная волна сожаления омывает всё его существо; теперь на его лице проглядывает необъяснимое раздражением, словно в отражение того, что творится на сердце.       — Что такое?       Пряди беспорядочно падают Лу Ханю на лоб, пока он пытается восстановить дыхание после встряски.       — Я что-то сделал не так?              И тогда Минсок подаётся вперёд, кладя голову Лу Ханю на плечо и стискивая зубы. Он впивается ногтями в собственные ноги, стоя на коленях перед человеком.       — Пожалуйста, просто уходи, — молит Минсок.       Лу Хань отмечает, что Минсок, обвиняющий людей в том, что они во всём противоречат сами себе, на самом деле подобен им; приглашает Лу Ханя, только чтобы оттолкнуть его.       Несмотря на физическую близость, на дыхание Минсока, касающееся шеи, между ними расстояние, которое он вряд ли когда-то преодолеет.              — Но ты ведь не хочешь этого, разве нет?       Лу Хань скользит прикосновениями по шее Минсока, буквально ощущая его напряжение — проводит пальцами по мягким волосам на затылке. Дыхание сбивается.       — Нет… Нет, я не хочу.       Лу Хань вносит первый пункт в список того, что между ними общего, и отвечает:       — Тогда не отталкивай меня.       Минсок отстраняется и, отведя взгляд, говорит. Его руки крепко стискивают ткань свободных штанов.       — Эта… Эта дружба. Она пугает меня. Мне не нравится, что мне знакомо безмолвие. До этого всего было гораздо спокойнее.       Лу Хань отказывается отводить взгляд.       — Почему же?       Чувствуя на себе тяжёлый взгляд, Минсок наконец встречает его, всё ещё хмурясь.       — Потому что раньше мне было бы всё равно, уйди ты хоть на тысячу лет. Я бы не отказался от компании одиночества, теперь же я ловлю себя на том, что боюсь твоего исчезновения. Ты умрёшь, и тогда я буду один. Не так, как раньше, ничего уже не будет так же.       Лу Хань реагирует как-то невпопад: уголки губ приподнимаются в слабой улыбке.       — Мне жаль.       И прежде, чем Минсок успевает что-то ответить, он касается его лба.       — Но на самом деле нет. Такова жизнь. Не думай о будущем, оно всегда будет вне нашей досягаемости. Настоящее и прошлое — вот на что следует обращать внимание. И я ведь здесь.       И ещё раз, наклонив голову:       — Разве нет?       Минсок молчит, чуть откидываясь назад, чтобы создать ещё несколько сантиметров расстояние между ними.              — Минсок, ты же не человек, да?       Лу Хань остаётся на прежнем месте, наблюдая, как Минсок отворачивается снова. Но по крайней мере он здесь, не уходит, как это происходило обычно.       — Нет, не человек.       Ещё бы, с его речью и поведением, но Лу Ханю было нужно подтверждение. Минсок подползает ближе, разноцветные глаза разоблачают гулко стучащееся сердце Лу Ханя, когда они так близко, что он чувствует аромат леса от одежды и кожи.       — Что, если я фея? Злая фея, творящая только плохое? Бессердечная, что, если это я?       Ладонь Лу Ханя упирается ему в грудь, слабый пульс, который изо всех сил старается быть услышанным. Передразнивая недавнее поведение Минсока, он возражает:       — Это совершенно точно сердцебиение.       Минсок недовольно сжимает губы.       — Да и вообще, какое это всё имеет значение?       Он не убирает ладони от мягкой ткани воротника.       — Я всё равно хочу быть здесь, я хочу быть с тобой.       Когда Минсок не запирает свой ответ внутри себя, Лу Хань заполняет пространство ещё одним вопросом:       — Это сон?       Минсок выглядит сбитым с толку.       — Нет, это реальность.       — Она отличается от той, к которой я привык, — бормочет Лу Хань, и воздух растворяет его слова, чтобы освободить место для ответа Минсока.       — Возможно. Эта — моя.       — Наша. Это — наша реальность, — поправляет его Лу Хань, и на лице Минсока снова появляется то самое разочарование.       — То, как ты чувствуешь мир, Лу Хань… — начинает он. — Я так не могу. Ты такой яркий, что моим глазам больно… Я не должен… Я не привык…              Лу Хань берёт его за руку, держит крепко, так, чтобы он не смог отпустить, и переплетает пальцы.       — Чувства, Минсок, бесконечны. Их нельзя сравнивать между собой, потому что все мы их переживаем хоть и немного, но по-разному. Твоя дружба со мной просто будет единственной в своём роде, вот и всё, не думай слишком много.       Минсок колеблется, а затем чуть приподнимает их руки над полом.       — Приятно, мне нравится. Так ты не сможешь уйти.       — Я никуда и не собираюсь.       Взгляд Минсока не жёсткий, но искренний.       — Я не верю тебе.       Лу Хань прячет боль за ещё одной улыбкой, и волнение его эмоций остаётся незамеченным, когда они утопают в последних лучах заходящего солнца.