По ту сторону // Beyond

      Голова Минсока у него на коленях, Лу Хань исследует пальцами медные локоны, останавливаясь, когда оцарапывает цветочную корону. Он сомневается, очерчивая лабиринт из тонких веточек, связанных между собой, прежде чем в конце концов снять её и положить рядом. Лу Хань запрокидывает голову, чтобы взглянуть на небо, на которое всегда смотрит Минсок. Что же такого было в нём, чего он не смог найти здесь?       — На что ты смотришь? — бормочет Лу Хань, кончиками пальцев огибая изгиб чужого подбородка.       Минсок опускает веки, закрывая глаза, и словно довольно вздыхает. Когда Лу Хань уже перестаёт надеяться на ответ, тот рассыпается в тишине.       — Ничего особенного.       Выражение Лу Ханя — это из проявлений смятения, и Минсок, окинув его взглядом, продолжает говорить.       — Я пытаюсь быть человеком, — добавляет он едва слышно, сожалея о своих словах, стоит им только соскользнуть с губ.       Он толкает их обратно, пытаясь удержать остальные мысли.       — В каком смысле? — спрашивает Лу Хань, опуская руки, чтобы вернуть корону из цветов на голову Минсока.       — Люди всегда хотят быть там, где не могут — они никогда не довольны тем, что имеют. Разве не так?       Лухан тянется к руке Минсока и, взяв её в свою, переплетает их пальцы вместе.       — Не все... Но я хотел узнать не это. С чего тебе хотеть быть человеком?       Минсок застывает, вздох застревает в горле.       — Если бы я был человеком, мне бы не пришлось волноваться о том, что я буду один... Когда ты уйдёшь. Когда придёт твоё время.       Лицо Лу Ханя обретает мягкость черт, дарующую надежду, и, притянув Минсока к себе, прижимая спиной к груди, Лу Хань утыкается лбом в то самое место, где плечо переходит в шею, игнорируя руки на своём животе, которые пытаются оттолкнуть.       — Перестань волноваться из-за этого, я же уже говорил тебе.       И отчасти Минсок перестаёт — действительно перестаёт.       — Это и есть... — Минсок постукивает кончиками пальцев по тыльной стороне ладони Лу Ханя, — настоящая дружба?       Рваный вздох нарушает образ гостя, и он сжимает ещё крепче — пытаясь уловить фрагмент мыслей, который отчётливо виден отпечатавшимся на лице Минсока: что, если он уйдёт.       — Зависит от многих вещей.       — Например?       Минсок откидывается назад, располагаясь на Лу Хане.       — От тебя, — отвечает тот, когда медная россыпь возвращается; гетерохромные глаза больше не жаждут неба, они сосредоточены на нём. — Хочешь ли ты быть друзьями... или нет.       Минсок приоткрывает рот, внимая каждому слову.       — А если не друзьями, то кем ещё мы могли бы быть?       Лу Хань чувствует, как сердце обретает щемящую тяжесть, острое чувство усиливается с каждым новым предложением, что Минсок добавляет к их беседе. Вины — потому как, зная себя, он осознаёт, что, если сейчас ему откажут, обманутая надежда станет жалящим ожогом. Как кислота на коже, проникающая всё глубже, в самое мясо.       — Мы могли бы быть возлюбленными, — шепчет он в холодный вечерний воздух. — И я бы любил тебя всего, пока бы ничего не осталось и мы бы оба не превратились в пыль.       Минсок откидывает голову, зарываясь рукой в волосы. Тёплое дыхание призраком скользит по губам Лу Ханя.       — Покажи мне, — приказывает он. — Покажи, как ты любил бы меня.       И Лу Хань подчиняется. У него нет воли сопротивляться.

***

      — Уже поздно, я скоро пойду, Минсок, — выдыхает Лу Хань Минсоку в шею, плавным скольжением пальцев соединяя родинки на теле.       — Нет, — слышится ответ.       — У меня не так, как у тебя, и иногда наступает определённое время, в которое я должен быть в определённом месте, — поясняет Лу Хань, пытаясь сесть, но Минсок притягивает его обратно — силой, скрытой глубоко под маской юности.       — Я никогда не понимал время, — бормочет фея.       — А я до сих пор не понимаю тебя.       Минсок кривится, прижимаясь губами к подбородку Лу Ханя, и закидывает ногу ему на пояс.       — Какой смысл следить за временем, если все вы однажды ему проиграете? Никто не знает, когда и почему так принято; но вы все упорно упорядочиваете его стройными числами и красивыми названиями, как будто бы этот отсчёт что-то даёт, что-то кроме того, что солнце движется по небу точно так же, как делало это вчера.       Лу Хань склоняет голову вбок, слабая тень улыбки ложится на его губы. Он привык к этому отличному взгляду на жизнь — на человеческое и не-человеческое.       — А ты? Ты ему не проиграешь? — спрашивает человек.       Минсок тянется кончиком указательного пальца к лицу Лу Ханя, а затем кладёт руку на затылок и закручивает белые пряди на пальцы. Тот неловко возится и прижимается ближе, притягивая Минсока за бёдра.       — Этой участи никому не избежать. Я увяну в этих деревьях, останусь существовать только как разрозненные части и никогда более как целое. Я слышал, что люди считают, что они становятся звёздами — я не стану. Я буду здесь, в ветре, в земле, в листьях, в цветах, в реках... и здесь, — он кладёт руку на сердце Лу Ханя. — Здесь я тоже буду.       — Я бы хотел тебя всего себе, навечно. Но у меня нет вечности, как и у тебя, — признаётся Минсок в свете вечерней зари.       Колени, прижатые к груди Лу Ханя, болят. Сам юноша начинает выводить узоры на спине, выдыхая в медные локоны, и бормочет:       — Но у нас есть наше настоящее. Я отдам тебе своё, а взамен могу получить твоё.       Лу Хань покрывает грудь Минсока узорами, словно плетёт рубашку, очерчивает контуры плечей и останавливается на лице, беря его в ладони. Минсок смотрит в ответ, и в его глазах не хватает обещаний времени; Лу Хань хочет дать их вместе. Обещания.       — Я люблю тебя, — признаётся он.       И, будто бы и без этого не было ясно, прогоняет всякие сомнения своими словами.       — И я всего лишь человек и не могу определить себя наперёд. Я не могу с уверенностью сказать, что я буду лучшим, но я попытаюсь.       Минсок хватает его за запястье, тянет вверх, пока они не прижимаются грудь к груди, — его разноцветный взгляд пригвождает к месту.       — Тогда останься, — произносит он.       Лу Хань отстраняется, желая подчиниться несмотря на то, что знает, что не может.       — Мне нужно идти.       Пальцы Минсока напрягаются, хватка в волосах становится крепче, другой рукой он держится за шею.       — Нет.       — Я вернусь завтра.       — Я не доверяю тебе.       Ну вот опять, думает Лу Хань. Мысль эхом отдаётся в голове, вынуждая закрыть глаза.       — Завтра всё изменится.       И слова эти больше для него самого, чем для Минсока. И будто бы это создание хотело сказать ещё что-то, что оказалось в ловушке на кончике языка — Лу Хань чувствует слабый след горьких протестов, когда Минсок тянет его за локоть, чтобы снова ощутить вкус чужих губ.

***

      Сехун поднимает голову, когда колокольчик сообщает ему о новом посетителе. Чужак, явно не из ближайших окрестностей. Будучи обладателем радужных волос, он ловил на себе более чем достаточно косых взглядов. Однако его внешний вид не шёл ни в какое сравнение с молодым человеком напротив. Босыми ногами тот стоял на деревянном полу магазина, в такую прохладную осень только безумцы бы стали разгуливать босиком. Он в принципе никогда раньше не встречал человека с подобной привычкой.       — Прошу прощения, могу я вам чем-то помочь?       Руки Сехуна перестают возиться с цветами и с большой осторожностью ставят их на стол. Незнакомец смотрит на цветы, бормоча что-то невнятное (снова режут стебли...).       — Ты не знаешь, потому что ты слеп, — отвечает гость и придвигается ближе, поворачивая голову влево, словно заметив что-то.       Сехун не знал, но именно это и случилось: его внимание привлекло тусклое мерцание, очерчивающее контур цветов.       — Слепой? Но я не... — Сехун даже не успевает закончить предложение, потонувшее в смятении, как медноволосый юноша продолжает.       — Ты хорошо обращаешься с растениями. Теперь понятно, почему они решили уйти сюда.       Видимо, он говорит о посетителях? Друзьях друзей, может быть?       — О, спасибо...       Незнакомец направляется к двери, и тогда, увидев нашивку на спине, Сехун узнаёт куртку. Фланелевая вставка слева, контрастирующая с бледной джинсовой тканью.       — А вы знаете человека по имени Лу Хань?       Застыв на месте, держась за дверную ручку, юноша поворачивается в пол-оборота. Губы изгибаются в небольшой усмешке.       — Знаю.       — Тогда, значит...       Голос Сехуна тонет в звоне колокольчика на двери.       — Пока, цветочный мальчик. Ещё когда-нибудь встретимся.       И он ушёл.

***

      Он тянет руку к корешкам книг, уместившихся на книжной полке, которые терпеливо ждут, когда их нутро откроется прохладному воздуху. Лу Хань думает о пустоте воздуха, о том, как вскоре она будет заполнена чужим дыханием. Но Минсок будет стоять особняком. Если только он не решит уйти, раствориться в раннем часу; утренняя роса и слабый свет солнца сотрут его с деревьев.       Эта мысль вселила в Лу Ханя страх.       Он порылся в шкафу, выудив оттуда простую футболку и старые тренировочные штаны, пару кроссовок и худи с собой. В своём обычном наряде он, без сомнения, привлёк бы слишком много внимания. Даже в безопасности вечерней темноты. Он мог предложить Минсоку только одно — пойти с ним. И именно это он скажет ему спустя несколько часов того же дня.       На опушке леса Минсок ждёт его; куртка Лу Ханя висит на плечах. Тени поглощают их, скрывая щитом от внешнего мира.       — Ты не сможешь вернуться.       Слова складываются в наручники, цепочку, что свяжет их друг с другом. Лу Хань смотрит на протянутую руку волшебного лесного создания и переплетает их пальцы вместе.       — Я знаю.       — Ты жалеешь?       Минсок наблюдает за ним, держась крепко, не ослабляя хватку ни на секунду.       — Нет, — говорит Лу Хань, уверяя его одним-единственным словом.       — Это хорошо.       Лу Хань бросает к его ногам пластиковый пакет, из которого выглядывает одежда.       — Я отдам тебе все свои оставшиеся годы, поэтому взамен прошу твои. Останься со мной, по ту сторону.       Почти то же самое он говорил ему, когда они лежали на простынях, что заботливо даровала им мать-природа. Но сейчас им приходилось выбирать.       — Я не доверяю людям, — голос Минсока звучит твёрдо, в нём нет сомнения, и оттого теряет уверенность Лу Хань, и сам же ненавидит это.       Он сжимает руку Минсока в своих и прислоняется лбом ко лбу.       — Я человек.       Веки дрожат, когда он прикрывает глаза, а затем поднимает взгляд вместе со свободной рукой — чтобы прикоснуться к щеке Лу Ханя.       — Только тебе. Ты единственный, кому я поверю, — произносит Минсок, закусывая губу.       — Жизнь — это не только доверие. Это умение видеть мир, в котором ты родился. Я покажу его тебе, Минсок.       Лу Хань повторяет движение старшего, умещая его лицо в ладонях.       — Но этот мир не мой, Лу Хань. Он твой.       — Наш. Я уже говорил тебе, он наш.       И он скользит рукой по гладкой коже, нежно проведя подушечкой большого пальца прямо у глаза чернильного цвета.       — Ты говорил, один глаз для мира по ту сторону.       Бирюзовая радужка замирает на нём. Как и одна из теней.       — Но другой же — для этого, так ведь?       Минсок обращается в безмолвие.       — Только потому, что это ты.       Он перебирает кончиками пальцев по тыльной стороне ладони Лу Ханя. Запечатывает свою судьбу чувством страха: неизведанное будущее — это враг, с которым всем им приходится сталкиваться. Но оно того стоит, когда Лу Хань улыбается, глядя на него сверху вниз, будто бы сам Минсок — луна, а он — влюблённый юноша. Вероятно, так и есть.       — Я стану мостом между твоими мирами.       Лу Хань даёт Минсоку своё первое обещание.