Москва и Петербург

День выдохся к полудню. Время невыносимо медленно волочилось, спотыкаясь о каждый камень брусчатой дорожки. Сад пыльно зеленел, каждая былинка, иссыхая, испускала томный мускусный запах. Воздух сгущался патокой, оставляя сладость лени на кончике языка. Всё утихло, распласталось и застыло в ожидании сумерек. Люди и растения погибали от зноя. Александр Маркович Гольдман, граф, латинист и помещик, сидел в светлом плетёном кресле на террасе и наблюдал за бесцветной вялой бабочкой, ползущей по перилам. Отправляясь летом на дачу к Преображенским, он мечтал о размеренной тишине и умиротворении деревенского существования, но жара расстроила все его планы. Петербург казался прохладным миражом, призрачным, серым и далёким. — Добрый день, Александр Маркович! — раздался у него из-за спины высокий женский голос. Мужчина поднялся на ноги и склонил голову в знак приветствия. — Добрый день, Мария Николаевна. Вы сегодня не спускались к завтраку. Всё ли в порядке? — спросил он, подвигая даме кресло. — Я совершенно здорова, благодарю вас. С утра была такая прекрасная заря, а я ночью не ложилась — все читала, и как-то тревожно мне было. Вот я и вышла из дома, взяла, конечно, Агафью с собой. Бродила по лесам! Настоящая стала дикарка, — при этих словах её голос особенно возвысился. — Всё как по Руссо, — тихо ухмыльнулся Александр Маркович. — И вечно вы шутите, всё одно, сплошные каламбуры, — она всплеснула тонкими руками. — Что же поделать? — Да зачем же? Ничего не надо делать. Это придаёт вам шарма! — она засмеялась, чуть театрально покачивая головой на хрупкой шее. — Боюсь, что теперь мне придётся молчать, лишь бы не создавать этого «шарма», как вы изволили выразиться. — И всё-таки шутки у вас не отнять, — она улыбнулась и удалилась прочь по блеклой июльской траве. На фоне синего неба её излишне тонкий, почти прозрачный силуэт казался совершенно нематериальным. Александр поморщился. Жара лишь обостряла его раздражение. Мария была старшей дочерью Николая Петровича и Екатерины Андреевны Преображенских. Это была болезненная белокурая девушка с нервическим характером. Она увлекалась литературой, но читала в основном романы и постоянно говорила о любви и природе. Часто у неё случались приступы лихорадки, но лихорадки душевной. Она металась на постели и по комнате, не находила себе места и не давала покоя другим. В числе её любимых занятий было сидение у окна с глазами, полными слез, и одинокие прогулки под луной. В безлунные ночи она оставалась в постели. Представляя из себя, по сути, сборник цитат из женских романов, она напоминала белую бабочку на перилах — бесцветную и немного жалкую. Все прочили её за Александра Марковича с первого дня их встречи. Она нашла в нем воплощение своего романтического идеала одинокого принца, он же не нашёл в ней ничего. Сам того не замечая, Александр Маркович стал причиной её ночных страданий, искренних и никому не известных слёз. *** Стол в доме Преображенских пестрел и благоухал. На нём всегда соседствовали не менее десяти разных варений, пирожочки, пирожки и пироги, наливки, щи и мясо. Все это, щедро приправленное радушием, обычно расходилось на ура, но в тот летний день ели неохотно. Медленно отдал весь свой жар наваристый суп в тарелках, и остался противно-тёплым, под стать вязкому воздуху. Беседа тоже не клеилась. Разговор бился о тему опостылевшей погоды до тех пор, пока не затих совсем. Только звон столового прибора изредка нарушал тишину застолья. Обычно обеденный «полилог» первым начинал Николай Петрович, задавая тон своим густым приятным басом. Следом вступал его сын, Евгений, дополняя низкие ноты лирическим тенором. Несколько минут их голоса звучали дуэтом, а затем становились трио — это к беседе присоединялось неровное и прерывистое сопрано Екатерины Андреевны. Дальше по одному начинали вступать, перекликаясь, другие голоса. В ясном деревенском воздухе царил гармоничный текучий говор, который очень любил Александр Маркович, с его обостренным музыкальным слухом. Однако утром того дня Евгений, предупредив лишь старого слугу Фёдора, ушел в одиночку на реку, прихватив с собой томик Уильяма Блейка, потому его не было за столом. С таких романтических прогулок он обыкновенно возвращался под вечер, голодный и одухотворенный. Река находилась в пяти верстах от усадьбы. Небольшая, но проворная и холодная, она несла свои воды с какой-то особой независимой грацией, столь свойственной маленьким речушкам, берущим начало где-то в горах. Купаться в ней можно было только в самые жаркие летние дни, а вода там была студеная и сладковатая на вкус, как настоящая родниковая. После походов на реку Евгений обычно запирался у себя в комнате и яростно писал стихи. Он был страстным поборником уже немного ушедшего в прошлое, но всё ещё манящего романтизма. В его кабинетной библиотеке теснили друг друга книги Руссо (которого он считал основоположником направления), Дидро, Кольриджа, чье «Сказание о старом мореходе» он знал почти наизусть, Блейка, Монтескьё, и, разумеется, Байрона. Крохотный томик Пушкина прятался в углу, вяло поблескивая галлицизмами. Говорят, лорд Байрон всегда хотел походить на своих героев — бледных и худых аристократов. Сам же он был румян, свеж и несколько склонен к полноте, что повергало великого поэта в настоящее отчаяние. Евгений, хотя и был романтиком, напротив, совсем не заботился о своём внешнем облике, а, как известно, это прибавляет молодым людям только большее обаяние. Евгений был очень красив. Своими тонкими чертами лица и живыми карими глазами он напоминал своего отца в молодости, когда на балах тот сводил с ума всех присутствующих дам. Евгений редко думал о том, какое впечатление производит на других, а потому всегда производил наилучшее. Его место за столом сиротливо серело, привлекая невольные взгляды обедающих. Всем было жарко, скучно и неловко. Александр Маркович первым встал и, сославшись на плохое самочувствие, отправился к себе в комнату. Из столовой еще около получаса изредка доносились голоса, а потом и они стихли. Все отправились лениться на свои законные места. Екатерина Андреевна — в сад, Николай Петрович — в огромное кресло в гостиной. Жизнь в имении летом текла праздно, но без старосветского уюта. Николай Петрович увидел шмеля и выгнал его на улицу. Больше до вечера ничего не случилось. Когда солнце спустилось уже совсем низко, так, что тени людей стали напоминать фонарные столбы, Евгений наконец появился. Моросил долгожданный дождик, и юноша весь вымок, но выглядел воодушевленным. Подпрыгивающей походкой свободного человека он пересек оживший сад, прижимая к себе потрепанный томик стихов. Полы его лёгкого летнего плаща развевались от быстрой ходьбы, а из нагрудного кармана высовывалась какая-то ромашка. Александр Маркович, вышедший на террасу чтобы встретить пришедшего, спросил, когда тот ещё не поднялся по ступеням: — Как ваша река? Не пересохла? — Моя река никогда не обмелеет, поверьте! — с запалом произнес Евгений, взбегая вверх и сметая капельки холодной воды с перил. — Верю, не сомневайтесь. Вы даже чересчур убедительны, — ухмыльнулся Александр. — Снова этот скепсис, но… Вы бы видели эту реку, этот лес, — юноша на секунду схватил собеседника за рукав, сразу отпустил, провел рукою по своим спутанным мокрым волосам (шляпу он где-то потерял), а затем, не оборачиваясь побежал в дом, чтобы поскорее добраться до своей комнаты. Эти двое познакомились при прозаичных обстоятельствах — на балу, но первый их длинный разговор произошёл в весьма оригинальной ситуации. Это сблизило их, так что Александр беседовал с Евгением практически на равных, хотя тот и был на девять лет младше. Евгений часто думал о своём друге как о герое романа: высокий, образованный и одинокий граф, наследник большого богатства, на балах всегда держащийся в стороне и предпочитающий чёрный всем остальным цветам, он сначала стал для юноши воплощением всего байронического, а потом оказался ещё и любимым собеседником, слушателем стихов и спутником для вечерних прогулок. Однако и до сих пор личность Александра Марковича представлялась Евгению окутанной загадочной дымкой туманного Альбиона. *** От книги сидевшего в кабинете Александра отвлекли тихие шаги. В комнату вошла Анна — воспитанница в доме Преображенских. Она всегда ходила тихо и изящно, ничего не задевая и ничем не шумя. Даже подол её платья шуршал как-то приглушенно. Лицом она была похожа на героиню сказок Шехерезады, а голос у неё был низкий для девушки, грудной, но очень приятный. О происхождении Анны ходили разные слухи, однако никто не решался говорить о нём открыто — Преображенские были уважаемым семейством. — Я хотела предложить вам выйти в сад, — произнесла она, подходя к окну, — теперь стало прохладно, и солнце скрылось. — Я бы пошёл с вами куда угодно и в любую погоду, — Александр поднял взгляд и начал собирать бумаги. Она стояла, опершись руками на подоконник и глядя на небо. Её стройная фигура сливалась с полумраком комнаты и тёмно-синим квадратом окна. Анна всегда выглядела так, словно находилась на своём месте. Она не мучилась в попытках понять себя или других, словно от рождения зная всех и вся. Мысли её текли спокойно, плавно переходили в речь, минуя всякие барьеры. Она не искала смысла, не страдала хандрой и не вела светских бесед. Лишь единожды родные видели её по-настоящему грустной. Тем летом они ездили на Кавказ. Тарантас, дребезжа, двигался по колее, а кругом простиралась степь. Пахло полынью, перья ковыля, словно причесанные гребнем, стелились по ветру. Птицы с гиком носились над пустошью, прерываемые тишиной. После той поездки Анна за несколько дней исхудала, побледнела и ходила непрестанно из комнаты в комнату, наотрез отказываясь говорить с родными о своем горе. Тогда, чтобы развеселить её, Екатерина Андреевна повела девушку на базар. Там, в уголке, среди песен, специй и разноцветных лент, Анна нашла старую цыганку-гадалку. Когда мать отвернулась, старуха взяла руку девушки в свою, провела по ладони узловатыми пальцами, произнесла что-то тихо и улыбнулась как-то особенно. Загадочно и значительно. Буквально на следующий день Анна ожила. Она не была больше беспечной, но обрела спокойствие и словно примирилась со всем её окружавшим. Что нашептала ей старая колдунья, девушка никому не сказала, как ни просила её любопытная Екатерина Андреевна. Александр Маркович, прогуливаясь вечером в саду вместе с Анной, часто ловил себя на мысли, что он бы писал ей стихи и играл на фортепиано, будь ему сейчас восемнадцать. Он бы сочинил пьесу, сонату, симфонию, он бы бесконечно говорил ей о красоте её чёрных глаз. Но ему было уже двадцать девять, а в Петербурге, как известно, год тянется так долго, как два. Думая об Анне, он ощущал только какое-то бесконечно тоскливое чувство потери, потери мифического чувства, потери подвижности сердца. В фиолетовых летних сумерках пел соловей, и перекликались лягушки в мокрой траве. Очищенное дождем небо было особенно ясным, каждая звезда мерцала особенно прямолинейно. В щелях между камнями брусчатки блестела вода, создавая сплошную серебристую сетку, словно накинутую на дорожку. — Вы обещали рассказать мне о созвездьях, — произнесла Анна, и её голос как-то особо органично прозвучал, дополненный шелестом листьев над головой. — Да, сейчас они неплохо видны. Нам только нужно отойти от деревьев, — Александр сдвинул носком туфли с дороги маленький камень. — Мы можем пойти на холм, — предложила она. — Пожалуй, — согласился он. Путь до холма прошёл в молчании. Холмы — дышащий ландшафт. — Я думаю, вы знаете, как выглядит большая медведица, — произнес он, когда оба уже стояли на вершине холма. Она кивнула. — Теперь посмотрите туда, немного выше и левее. Там тоже ковшик, но меньше. Это малая медведица. — Неужели все эти ковши так похожи на медведей? Меня это всегда смешило. Астрономам явно не хватало честности, — она склонила голову на бок и улыбнулась. — Астрономы были романтики, — они переглянулись. — Но ведь и из мухи можно сделать слона. Несколько мгновений прошли в тишине. — Та яркая звезда на конце рукоятки малого ковша — Полярная. Указатель для всех, кто ходит под парусами. — Теперь уже больше пароходы. — Верно. Они вздохнули, словно провожая вдаль последний парусник на свете. — А вот Андромеда. — Мне всегда нравился этот миф. Но я снова не вижу здесь человека. Это больше похоже на паука. — Вы правы, возможно. Но нужно же было отправить прекрасную Андромеду на прекрасное небо, — он пожал плечами. — Да, ночное небо лучшее из всех. В кустах у подножия холма вновь запел соловей, со всех сторон несся спокойный стрёкот цикад. Поцелуй на холме вышел коротким, эфемерным. Те двое отлично понимали, что он ни к чему не ведет. В них не было любви, только бесконечные летние сумерки. Он и она — просто местоимения, обезличенные существа, растворяющиеся в дыхании холмов. «Они» — некоторое подобие соединения, но только подобие. А «мы» было неприменимо к этим двоим. Спустя еще пару минут они уже спускались вниз, он поддерживал её под руку. По мере приближения подножия, люди словно вновь обретали имена. — Я прочитала вчера ту поэму, что вы мне советовали, — Анна поправила темную прядь, выбившуюся из прически. — И каков ваш вердикт? — спросил Александр, ступив снова на брусчатую дорожку. — Я не судья для таких стихов. Почитайте мне. Вы говорили, что знаете её наизусть. — Да, я не лгал. Соловей затих, ветер умолк. Замерли в траве цикады. — Цыгане пышною толпою по Бессарабии кочуют, — начал Александр. Он читал, а кругом словно вырастали из-под земли шатры и простирался до самого горизонта причесанный ветром ковыль. На террасе дома Александр заметил Евгения. Тот, как и все той ночью, наблюдал за звездами. Анна исчезла куда-то. — А вы видите Андромеду в этом «пауке»? — обратился Александр к юноше, опершись на перила рядом с ним. — Да, конечно, — уверенно кивнул Евгений. — Смотрите, вот это её поднятая вверх рука. Александр усмехнулся и слегка вздрогнул от неожиданности, когда холодные пальцы Евгения случайно коснулись его собственных. Кругом пели цикады, и странный вечер подходил к концу, оставляя двух дворян посреди девятнадцатого века, в центре мироздания. Небо казалось высоким и правильным, правильным настолько, что очень-очень хотелось поверить в Архимедовскую небесную сферу.