Москва и Петербург

— У вас есть мечта? — Евгений сидел, прислонившись спиной к могучему узловатому дубу. Лучи солнца проникали через сетку ажурных листьев, отбрасывая причудливые переменчивые тени. — Нет, я ни о чём не мечтаю. Мечта — атрибут юности. Она прекрасна своей несбыточностью, а я с годами становлюсь всё более прагматичным, — Александр говорил, словно не обращаясь ни к кому конкретному, глядя на переплетающиеся ветви старых деревьев. — Я не понимаю, почему вы вечно говорите так, словно завтра собираетесь умирать? Вы ещё очень молоды, вам нету даже тридцати, — Евгений взглянул на резко очерченный профиль собеседника. — Умирать, конечно, не завтра, — Александр упорно не желал оборачиваться. Теперь он вертел в руках стебелёк какого-то блёклого растения. — Лет десять у меня ещё есть в запасе. — Вы потрясающе оптимистичны! — Евгений перенял от друга раздражавшую многих саркастическую манеру разговора. — А как же благородные седины, внуки и прочие радости жизни? — Благородные седины я ещё заработаю, подождите лет пять, друг мой. А касательно внуков, придётся мне вас расстроить. У меня их нет и не будет. — Вы так уверены? — Абсолютно. — Отчего же? — три фразы прозвучали друг за другом мгновенно, взгляды молодых людей наконец-то встретились. — Я видел слишком многих женщин на своём веку, и могу сказать лишь, что среди них явно нету той, которая смогла бы выдержать моё общество, — сказал Александр после недолгого раздумья. — Нет, вы не правы. Ваше общество очень приятно, — Евгений улыбнулся. — Приятно вам? — Разумеется. — И только. — Я думаю, что вы лукавите, — юноша усмехнулся уже открыто, — тут, скорее, дело в том, чьё общество нравится вам. — Вы читаете меня, как раскрытую книгу! — произнёс Александр, и ироничность реплики перекрыла весь её смысл. — Вы правы, мне с женщинами почти всегда невыносимо скучно. — Но вам не скучно со мной? Александр наклонил голову, задумчиво глядя на юношу. — Вы слишком прямолинейны. Отвечу в вашем духе. Я бы не стал проводить в беседах с вами по нескольку часов в день, если бы вы были даже капельку скучны. — То есть, если вы найдете женщину, с которой вам не будет скучно… — Если я найду женщину, хотя бы вполовину такую же интересную собеседницу, как вы, я женюсь на ней, не раздумывая, — он наконец разорвал зрительный контакт, опустив взгляд. — Теперь вы льстите мне. Я думаю, пора закончить этот диалог, грозящий перерасти в обмен любезностями. — Полностью с вами согласен. На несколько минут воцарилось молчание. Оно не было неловким, как то, что разрывает беседу с дальними и давно позабытыми родственниками или останавливает неловко разговор с человеком старшего чина. Это было молчание спокойное, ни к чему не обязывающее. Кругом поднималась к небу старая дубрава. Вековые гиганты-дубы, с их узорчатыми листьями и серой тёплой корой, задавали шелестом своих тёмно-зелёных крон спокойный и умиротворяющий ритм всем остальным звукам. Тихо пел высоко над головами маленький зяблик, чередуя свой высокий, журчащий посвист с угрюмым «рю-ю-юм». Издали доносился зов ястреба-канюка. Пёстрый дятел изредка оглашал лес ровным мягким стуком своего длинного клюва. Жужжали в траве большие, с бирюзовым отливом, жуки. — О чём вы думаете? — спросил Александр, взглянув на юношу. Тот сидел, замерев, упершись ногами в корень дерева, под сенью которого они расположились. — О том, что такие руки, как у вас, могут принадлежать только музыканту, — произнес Евгений после недолгого молчания. Александр недоуменно вскинул брови и критически оглядел свою ладонь. — Не вижу ничего… — Он не договорил. Евгений взял его руку в свои, почти не касаясь, словно какой-то музейный экспонат. — Такие тонкие пальцы. И почему вы не пианист? — он поднял, наконец, глаза, не выпуская руки друга. Солнечные блики путались в его светлых вьющихся волосах. — С чего вы взяли? Я когда-то учился играть. — И ничего не рассказывали мне? — Не приходилось к слову. — Скромность — ваше второе я, что бы вы там не говорили. Уже через пару секунд всё вернулось на круги своя. Та же дубрава, то же солнце, тот же зяблик. Только румянец ненадолго появился на щеках Александра, оттеняемый чернотой его кудрявых волос, и контрастной игрой света на заостренных чертах лица. Жук, до этого непреклонно ползший по стволу дерева, внезапно свалился вниз, на траву. Солнце карабкалось вверх по небосклону, приближаясь к зениту. Занимался день, начиналось всеобщее восхождение. *** Время тянулось как-то особо правильно и спокойно. Жара немного спала — июль подходил к концу — и кругом царило беспредельное умиротворение. Вечером того дня все находившиеся в усадьбе Преображенских, как обычно, собрались в гостиной. Спустились на землю по-летнему светлые, но уже густые ароматные сумерки, в которых призрачные бражники кружили, трепыхаясь, возле свечей и ламп. Было тихо, лишь изредка поскрипывали двери старого дома, когда тот или иной дворовой бесшумно, чтобы не отвлекать хозяев, переходил из комнаты в комнату, с какими-то только ему одному известными намерениями. Мария, вся в белом, сидела на диване в окружении своей воздушной юбки. Её белокурые волосы немного пушились и создавали светлый ореол вокруг аккуратно причесанной головы. Вечерний свет как-то особо красиво блестел в чёрных глазах Анны, стоявшей у окна. Екатерина Андреевна была на редкость спокойна и благодушно улыбалась своему мужу, расположившемуся в кресле. Только Александр Маркович был бледнее обычного. Он как будто осунулся, похудел и хмуро глядел в одну точку, нервно постукивая пальцем по краю низкого столика. На вопросы он отвечал даже более односложно чем обычно, и всё время пропускал мимо ушей обращённые к нему фразы. Евгений с беспокойством поглядывал на него. Николай Петрович, кажется, ничего не заметил, а Екатерина Андреевна, будучи женщиной опытной и проницательной, немедленно объяснила для себя поведение гостя его влюблённостью в одну из присутствовавших юных девушек. Только вот в какую? Екатерина Андреевна надеялась, что выяснит это, понаблюдав за молодым графом, но тот смотрел только в пол, изредка слабо улыбаясь в ответ на остроты Николая Петровича. Сначала разговор шёл о хозяйственных инновациях, которые хозяин дома собирался у себя распространить. Он подумывал выписать из-за границы каких-то особых коров, которых всю жизнь откармливали какой-то особой травой. Затем беседа медленно переплыла в область политики, затем охоты, потом, обогнув финансы, пробралась через пару литературно-критических реплик, и в итоге, как это всегда бывает на подобных вечерах, причалила к теме музыки. — Машенька, а сыграй нам что-нибудь! — произнес Николай Петрович, когда в комнате на пару мгновений повисло молчание. — Что же? — Мария потупила взор, но всё же поднялась с места и направилась к инструменту. — Что твоей душе угодно! Да хотя бы ту милую штучку, что ты сегодня с утра разбирала. — То был этюд Un peu dʼamour*, — она вопросительно посмотрела на отца. — Да пускай и его, отчего же нет? — Николай Петрович величественно кивнул головой. Заиграла музыка. Пьеса была сложной для исполнения, но звучала отчего-то немного вульгарно, водевильно. Сбивающийся, повизгивающий ритм только раздражал, череда аккордов казалась абсолютно неоднородной, но девушка играла очень чисто. Мария с ранних лет училась на фортепиано и, благодаря природной усидчивости, выучилась играть хорошо, но без чувства. Бесхозные звуки лились из-под её пальцев, появляясь из ниоткуда и уходя в никуда. Александр Маркович, обыкновенно с большим вниманием слушавший музыку, теперь даже не поднял головы. Он только пару раз сдержанно хлопнул в ладоши, поддерживая всеобщие аплодисменты. Мария, так тщательно оправлявшая свое платье перед тем, как направиться к фортепиано, посмотрела на него с грустью и какой-то горькой досадой, а затем шутливо присела в реверансе, отвечая поклоном на овации. Разговор, сбросивший груз начальных формальностей, наконец закружил свободно, спотыкаясь только о неподвижную фигуру Александра Марковича в углу комнаты. Не видя смысла раз за разом сталкиваться с преградой, беседа в конце концов и вовсе перестала касаться его, боязливо обходя стороной. Так и прошёл вечер. Шаткую платформу комнаты всё время словно перевешивало в сторону Александра, молчанием создававшего странную, немного угнетающую тяжесть. Единственный раз его лицо прояснилось, когда Анна, поддавшись на уговоры родственников, решилась петь. Выбранный девушкой романс был о какой-то телеге, о дороге, о путеводной звезде, но мало кто слушал слова. Напевный и мелодичный голос её разливался по комнате, от самой песни веяло восточными сказаниями, странствиями и солёными парусами старых кораблей. Казалось, будто путешественники всего мира, начиная от Ясона и заканчивая Магелланом, благословили Анну на эту странную песню, которая, вихрясь, как приливная волна или непослушный локон, закрывала глаза усталым путникам и погружала их в сладкую дремоту. И неслись они в полусне над бесконечными прериями Новой Земли, над древними холмами бывшей когда-то Османской империи, мелькали внизу резные лиственницы русской тайги и дикие леса Амазонки. — Браво! — воскликнул Николай Петрович, и далекое море, на минуту заполонившее комнату, рассыпалось на части, утекло в щели паркета. Когда около девяти все начали расходиться по комнатам, Мария подошла к Александру, который сидел всё так же неподвижно и о чём-то напряжённо думал. — Александр Маркович! Всё ли хорошо? — она заговорила своим излюбленным нервическим тоном. — Всё в порядке, Мария Николаевна, — он поднялся с места. — Но вы так бледны! — она, глядя взволнованно, подошла к нему немного ближе, чем нужно. — Я просто устал, не беспокойтесь, — произнёс Александр, отходя от неё на шаг. — Что же, в таком случае, я пойду к себе. Доброй ночи! — она слегка поклонилась, грустно вздохнув. — Доброй ночи. Он проводил Марию до двери гостиной и на миг прикоснулся губами к её руке на прощание. Девушка зарделась и вышла из комнаты, пожалуй, чересчур стремительно, но обычно внимательный к мелочам Александр этого не заметил. Он рассеяно сделал пару кругов по комнате, а затем остановился у окна, глядя в светло-синюю июльскую ночь. Прошло несколько минут. Дверь отворилась, внутрь вошёл Евгений, бесшумно пересёк гостиную и тронул Александра за плечо. Тот резко поднял голову и отшатнулся от юноши, чуть не сбив стоявшую на подоконнике белую вазу с полевыми цветами. Евгений удивлённо поднял брови, но ничего не сказал. — С утра вы говорили, что учились играть на фортепиано, — Евгений подошёл к инструменту. — Я решил, что не стану просить вас сыграть при всех, ведь вы сами никогда не говорили об этом своём умении, а, следовательно, не хотели бы, чтобы сейчас кто-то узнал о нём. — Вы правы, мне этого не хочется. — Но вы ведь можете сыграть для меня? — Для ваc, — он на секунду замялся. — Да, конечно. Александр сел и поднял блестящую лакированную крышку пианино. Ему всегда нравилось смотреть на аккуратный ряд белоснежных клавиш и чувствовать, как разрастается и крепнет музыка, вначале вкрадчивая, как она достигает своего апогея, а вместе с ней бесконечным становится чувство правильности происходящего кругом, ощущение единства с миром, со звуками и с искусством. Он не садился за фортепиано давно, уже около месяца. Первые пару секунд пальцы не слушались, поэтому он рассеяно взял пару аккордов, и начал наигрывать, вспоминая, какую-то простенькую мелодию. Затем, взглянув на Евгения, он сыграл несколько раз пару быстрых гамм, потом вновь воцарилась тишина… И наконец, поначалу тихо и словно издалека зазвучала музыка. Она не рисовала перед глазами картин. Не заполняло комнату холодное море, не вырастали из пыльного ковра пальмы. В душе оставалось лишь стойкое, непонятное ощущение тревоги, которая не осознается разумом, но чувствуется, словно что-то холодное притаилось прямо за сердцем, и с каждым его трепетным сокращением запускает в кровь крохотные крупинки льда. Музыка стала набирать обороты. Никогда не добираясь до высоких нот, мелодия оставалась где-то по середине, а аккорды странным, переменчивым фоном, словно далекий гром, вестник страшной грозы, перекатывались на низких тонах. Евгений стоял, облокотившись на фортепиано с противоположной от игравшего стороны, и, чувствуя всем телом дрожь струн внутри инструмента, заворожённо смотрел на руки Александра, летавшие над клавишами, на его склоненную кудрявую голову. Музыка достигла апофеоза. Гроза наступила. Громыхали уже прямо над головою аккорды, мелодия изредка протяжно срывалась на высокий, тоскливый звук. Вдруг Александр, не переставая играть, поднял голову и поймал обращённый на него взгляд Евгения. Так, не разрывая зрительного контакта, игравший медленно повёл мелодию на убыль, проводил грозовую тучу на ту сторону горизонта. Гром постепенно смолк вдали, мягко затерялись в углах комнаты последние умирающие отзвуки. После того как фортепиано умолкло, молодые люди ещё долго молчали, а когда Евгений наконец заговорил, его голос звучал слабо и тоже как будто издалека: — Это было прекрасно. Я даже не знаю, что вам сказать, — он как-то беспомощно опустил руки. — Мне достаточно вашего взгляда для понимания того, что вы действительно были рады слышать мою игру. А другого и не нужно. — Вы долго учились этому? — Сколько себя помню. Моя мать страстно любила музыку. — Спасибо. Я долго буду вспоминать этот вечер, — Евгений улыбнулся. Александр сдержанно поклонился. Ещё пару секунд оба не произносили ни слова. Ночной мотылек, чуть не опалив себе крылья, продолжал, как безумный, кружить около свечи. Евгений распахнул окно, впустив в комнату ночные шорохи и аромат вечерней росы, затем выгнал насекомое прочь. — Я, пожалуй, пойду к себе, — наконец сказал Александр и направился к двери. — Погодите. Вы хотели объяснить мне тот… — Прошу прощения, лучше завтра. Сейчас я себя совсем неважно чувствую, — он положил руку на шершавую от времени ручку двери. — Что же, тогда хорошего вам отдыха. Я ещё почитаю те диалоги Платона, что вы мне дали вчера, — он взял со столика бежевую потертую книгу. Александр кивнул и вышел из комнаты, но, перешагнув порог, обернулся и сказал тихо: — Помните, вы утром спрашивали, есть ли у меня мечта? — Да, разумеется, помню, — отозвался Евгений. — Знаете, я всю жизнь мечтал увидеть Рим. ______________________________________________ * Немного о любви (фр.)