Москва и Петербург

Кабинет, который Николай Петрович любезно предоставил Александру на время его пребывания в имении, оказался чертовски старым. Это было одно из тех мест, где сколько ни убирайся, сколько ни мети, а пыль всё кружит и танцует в лучах солнца, потрепанная обивка кресел пахнет старыми книгами, и тот же паук прытко восстанавливает свою паутину буквально за пару минут, стоит только уставшей хозяйке скрыться за дверью. Как вещества рано или поздно находят тепловое равновесие, так и эта комната, кажется, нашла своё вечное состояние и теперь, погрузившись в покой, стала сродни Пирамидам. Евгений сидел в кресле, постукивая ногтем по пуговице своего большого потёртого сюртука — вечного загородного костюма. Юноша не был аскетом, питался исправно три раза в день, но презирал устаревший обычай со всей страстью молодого идеалиста, а потому часто ходил в ветхой одежде, воображая себя, должно быть, простым пахарем или батраком. Возле окна стоял Александр, задумчиво глядя на молодого человека. Его лоб был нахмурен, а губы сжаты. Он пытался выудить из головы аналогию, понятное сравнение, что-то, что могло бы прояснить его мысль. На улице распевали вовсю синицы и зяблики, где-то вдали слышался лай собак. Должно быть, по дороге проезжал почтовый дилижанс. — Вам знакомо понятие предела последовательности? — Александр наконец стряхнул с себя оцепенение. Евгений кивнул, устремив на собеседника внимательный взгляд. Они обсуждали античную философию уже добрых два часа, и граф, обычно молчаливый, устал от непривычно долгого разговора. — Так вот, платоновский эйдос, идея — это тот самый предел, то есть предел вещи, — подытожил он. На секунду в глазах юноши мелькнуло сомнение, но потом он вскочил с места, буквально окрыленный внезапным пониманием. Александра всегда завораживала его способность мгновенно воспринимать метафоры, часто они оба вздрагивали от абсолютной точности взаимных догадок, резко поражающей мысли. — То есть каждая вещь и каждое явление, чувство имеет свою конечную цель создания, то, для чего существует, к чему стремится? — он в волнении начал ходить по комнате взад и вперед. — Да, именно так. Теперь ясна становится и суть пещеры… — Где идея — это истинный предмет, а нам виден лишь его силуэт, тень, земное воплощение! — подхватил юноша. Александр с улыбкой наблюдал за его лихорадочными перемещениями. Евгений несколько раз почти бегом обошел комнату по периметру, то прикасаясь кончиками пальцев к запыленному углу шкафа, то проводя рукой по подоконнику. — Вы очень точно сказали. Я полагаю, что с Диалогами мы на сегодня закончили, — Александр взял со стола книгу и поставил на полку. — У меня остался еще один вопрос. — Что ж, спрашивайте. Однако не подумает ли ваша мать, что вы погибли? Она, кажется, посылала сказать о завтраке уже больше четверти часа назад. — Это не отнимет много времени, — сказал Евгений порывисто и почему-то немного покраснел. Александр с интересом взглянул на него и сел в кресло, скрестив руки на груди. — Я и раньше читал греческих авторов, — продолжал Евгений, — ещё во времена учёбы, но тогда не придавал большого значения прочитанному. Вы, должно быть, поражаетесь моему тупоумию. Вот почему мне ещё труднее задавать вам… Александр смотрел на собеседника со всё возрастающим удивлением — тот никогда не был склонен к долгим вступительным речам, да и говорил обычно уверенно, без стеснения. — Я сегодня прочел ещё один короткий диалог — «Пир». И в нём, помимо всего прочего, меня заинтересовал до пошлости приземленный вопрос. Я как-то раньше не обращал внимания на это, но насколько по-другому теперь играют многие мифы… Ведь те двое… Я, — он замялся и остановился перед другом, как гимназист комкая в руках свой картуз, не менее ветхий, чем сюртук. Александр уже понял, о чём идет речь и, усмехнувшись своим мыслям, решил прекратить мучения юноши. — Вы хотите узнать об отношениях между мужчинами, которые там упоминаются? — Евгений молчал, краска медленно заливала его щёки. — Я хотел бы узнать скорее не… Теоретические аспекты, — он даже закашлялся, — а ваше к этому отношение. Александр, не выдержав комичности зрелища, наконец рассмеялся. Евгений вздохнул облегченно и опустился на стул, как путник, проделавший за день полсотни вёрст. — Честное слово, — отсмеявшись, заключил Александр, — я ещё никогда не видел вас настолько смущенным. И это разрушитель прогнивших законов света, обличитель лживой морали! — он патетически вскинул руку. Пара секунд прошла в молчании. Александр продолжал улыбаться, но какой-то печальной улыбкой, а Евгений отсчитывал удары отчего-то не унимавшегося сердца и нарочито внимательно наблюдал за кружащей в лучах солнца пылью. — Вы знаете, я никак к этому не отношусь. Точнее, я не считаю это отвратительным или аморальным. Однако, как видите, общество прекрасно обходится без заклеймённого христианством мужеложства, — сказал наконец Александр, медленно, задумчиво растягивая слова. — То есть вы думаете, что это было наваждение времени и нравов, что нигде нету людей, страдающих из-за запрета? — Евгений склонил голову набок, особо увлеченно разглаживая сбившийся рукав сюртука. — Как знать, — мрачно произнес Александр. Их взгляды встретились. Дверь открылась, в комнату заглянула Агафья. Вся её полная фигура дышала здоровьем и силой. В руках женщина держала большое блюдо с фруктами. — Екатерина Андревна кушать зовет, извольте спуститься! Двое переглянулись и направились к лестнице. После их ухода кабинет ещё долго возвращался к равновесию, никак не мог прийти в себя. Пыль всё кружилась как-то не так, а паук и вовсе притих, затаился, то ли в засаде, то ли в раздумьях.

***

— Александр Маркович, могу я взять вашу книгу? — Да, Евгений, берите. А что это за том вы откопали? — Руссо, кажется. — Осторожнее, друг мой. Голубые мундиры уже у дверей! * — Ах да, я и забыл, что живу в Империи. — Да, императору нужны не умные люди, а верноподданные!

***

В тот вечер в доме Преображенских намечался небольшой бал по случаю именин Марии, и после обеда началась активная подготовка. Сновали туда-сюда слуги, кухарка раздавала приказы и поручения, зал украшали цветами, протирали лишний раз все столы, до блеска драили полы, отглаживали всякие платья и костюмы. Дом словно расправлял плечи, кровь в нем кипела, глаза-окна сверкали живо, с радостью. Мария ушла в свою комнату, где долго наряжалась вместе со своей гувернанткой. Мадмуазель Жюли старательно оправляла юбки её легкого платья, затягивала корсет на и без того тонкой талии. Каждая мелочь была учтена, каждая формальность — соблюдена. Наконец, послышался звон колокольчиков. Первым прибыл дядя Марии, Аркадий Петрович. То был худощавый лошадиного вида человек лет сорока, однако бодрый, не лишенный оптимизма и прогрессивных взглядов на жизнь. Он крепко пожал брату обе руки, поклонился Екатерине Андреевне, а затем, смешно двигая густыми бровями, преподнёс Машеньке, как он её называл, небольшой подарок — тонкое серебряное колечко с крохотным прозрачным камнем. Она мигом надела его на палец, и поблагодарив отправилась кружить по дому, заглядывая в разные комнаты, поддавшись всеобщему радостному возбуждению. Девушка не заметила, как взлетела вверх по лестнице, слишком погружённая в свои мечты. В голове всплывали то планы нынешнего вечера, то подарки, но чаще всего всплывало лицо Александра. В этот момент душевного восторга перед глазами Марии предстал Евгений, мрачно отворивший дверь своей комнаты. На нём был всё тот же огромный коричневый сюртук. Из-под съехавшего набок картуза выбивались светлые вихры. Молодой человек явно собирался направиться к лестнице. — Ты что же, сошёл с ума? — воскликнула Мария и буквально втолкнула его обратно в комнату. — Я здоров, — Евгений окинул тяжелым взглядом сияющее лицо и нарядное платье сестры. — Тогда немедленно оденься прилично! Евгений, у нас гости, — она укоризненно оглядела его с ног до головы. — И что же мне, вырядиться, как цирковая обезьянка? Щеголять перед ними, красоваться, показывать фокусы? — он взмахнул зажатым в руке томиком Байрона. В коридоре послышались шаги. — Простите за вторжение, — в дверях стоял Александр. — Я услышал вашу последнюю фразу и… — Вразумите его, Александр Маркович! Прошу, не дайте ему запятнать честь нашей семьи! — воскликнула Мария, театрально оборачиваясь к вошедшему. Александр тихо засмеялся. — Ну, Мария Николаевна, не всё так страшно! — он посмотрел на резко очерченные под линялой тканью плечи юноши. — Однако вам действительно стоит переодеться, если вас, конечно, интересует мое скромное мнение. — Но я не… — Цирковая обезьянка. Мой друг, вы, конечно, прекрасны в этой ветхой робе, но, боюсь, именно она придаст вечеру оттенок циркового представления. Евгений бросил на пол «шляпу», кивнул и отошел к окну. Мария и Александр, переглянувшись, покинули комнату. — Спасибо! — пламенно начала девушка. — Без вас я бы его ни за что не убедила! — О, поверьте, это не то, что стоит благодарности. Слышите, кажется, снова колокольчик. — Кто же теперь? — она быстро сбежала вниз по лестнице, вихрем промелькнула по коридору. Александр остался стоять у перил, задумчиво глядя на дверь комнаты Евгения. Вечер завертелся с пугающей скоростью. Гости прибывали один за другим. По углам зала прятались молодые чиновники и офицеры, они таились, лишь время от времени стыдливо кланяясь тому или иному начальнику. Прибыли Ариевы с дочерью Наденькой, Верлеевы с сыновьями, какой-то Эрнест или Теодор прямиком из Рима… Мария скоро потеряла счёт людям, а Евгений даже не начинал его вести. Александра нигде не было. Евгений понял это не сразу, а лишь спустя какое-то время, когда после очередного тура вальса остановился у окна. Цветной омут вспенился и выбросил его наружу, оставил на илистом берегу созерцать адский карнавал в своей глубине. Евгений, стоя в дальнем углу залы, выхватывал из толпы взгляды зависти, жеманства, неприкрытой похоти, и ему хотелось немедленно скрыться, оставить то почти вакхическое действо, в котором сам еще минуту назад принимал участие. Как жалки стали в желтом свете иссохшие силуэты фанерных людей! Он даже закрыл лицо руками, а затем быстрым шагом направился к двери, ведущей в соседнюю небольшую гостиную, где они всей семьей сидели в тот памятный вечер, когда Анна пела, и море разливалось по паркету. Евгений тихо проскользнул в комнату. На него хлынули ароматы летнего вечера из открытых настежь окон — вот чего так не хватало желтой душной зале. В свежей синеватой темноте сумерек тикали часы, мягко теплился на столике огонек одинокой свечи. Евгений направился к окну и, обернувшись, вздрогнул — темная фигура на диване до того оставалась им незамеченной. — Как скоро вам наскучил свет. Что ж, это радует, — тихо сказал Александр. Евгений сделал несколько шагов к нему навстречу и остановился на краю ковра. Свеча бросала на лицо сидящего мужчины переменчивые отблески. — А вы не танцуете? — он приблизился ещё и склонил голову, так, как обычно делал в минуты особо глубокой задумчивости. Его вечно рассредоточенный взгляд казался в ту секунду пугающе устремлённым. — Нет, — Александр не поднял головы, только устало провёл рукой по волосам. — Никогда?  — Никогда, — подтвердил тот. Череда коротких реплик, как и всегда, прервала на какое-то время разговор. Евгений неспокойно прошелся туда-сюда по комнате. Александр проводил его взглядом. — Вы, должно быть, просто не умеете! — сарказм вновь глушил смысл. «Не то! Совсем не то», — надрывно звякнуло в головах у обоих, но ирония, как и метафора, неизлечима. — Пусть так, — Александр поднял ладони вверх в знак признания правоты собеседника. Евгений улыбнулся. Назойливое «не то» никуда не делось. Вальяжно расположилось в воздухе, повисло. В соседней комнате заиграл вальс. — А если, — он замялся, кругом зазвенело. — А если я приглашу вас? Александр, пожалуй, слишком резко для его обычного спокойствия поднял голову, встретившись взглядом с Евгением. Глаза юноши смотрели пытливо, но ничего конкретного в них не выражалось, хотя в темноте было трудно разобрать. — Тогда уж лучше я вас, — он поднялся с места и чуть шутливо поклонился, подавая юноше руку. Кто угодно другой давно прервал бы странную череду событий, не выдержав фарса. Однако эти двое уже перешли ту грань, за которой становится безразлично, шутка или истина руководит действиями. Они пошли на поводу у диалога, у вечной игры сарказма, закрутились настолько, что танец посреди комнаты под звуки задверного бала вдруг стал чем-то обыденным. Абсурд уютно примостился в уголке, та неизменная основа существования человека, замеченная только парой-тройкой писателей, которые тогда еще не родились. Рука Евгения коснулась плеча друга, сначала легко, нерешительно. Оба, как-то не сговариваясь, решили пропустить стадию странных поклонов, череду непонятных движений-пережитков, всегда предшествовавших танцу с девушкой на официальном приёме. Формальности Евгений терпеть не мог, в то время как Александр просто обходил их стороной, научившись когда-то смотреть на приключения высшего света как на акт бесконечного бредового театрального представления. — Вы лгали, — спустя пару минут сказал, улыбнувшись, Евгений, не глядя на собеседника — их лица были слишком близко. — Танцуете лучше меня. — Не отчаивайтесь! И вы не так плохи, — ответил тот, также не поворачивая головы. Молча они сделали ещё несколько кругов по комнате. Евгений вдруг почувствовал полностью, осознал до конца, как всё вокруг зыбко, ненадежно. Там, в зале, в ярком свете, все лица были понятными, контрастными, как будто бумажными. Но тут, в темноте, слишком хорошо видны платоновские силуэты, такие реалистичные, но всё же бесконечно далекие от своего предела, от идеи. Мелькали на стенах бессмысленные тени, за окном вдали изредка бессмысленно вопил козодой. Всё танцевало словно в обратную сторону, специально, чтобы у Евгения закружилась голова. «Да и кто мы, если не отсветы дальнего непостижимого сияния, такие пустые, так быстро бегущие от замысла?», — думал он, тщетно пытаясь собрать распавшееся на куски поле зрения. По мере усиления звучания музыки за дверью танцующие, сами того не замечая, замедлялись. Движения становились невнятными, расстояние между партнерами сокращалось. И так не слишком быстрый, их танец скоро превратился в медленные шаги почти на одном месте, а затем и вовсе затих, оставил их в одиночестве посреди комнаты в каких-то странных объятьях. Александр вдруг почувствовал, как всё рухнуло. Абсурд, такой родной и знакомый, отступил, обнажив уязвимую человеческую душу. Он, внезапно обессиленный, опустил голову на плечо другу. Тот растерянно провёл рукой по его волосам. В комнате словно ещё стемнело, что-то тяжёлое ухнуло вниз. Евгений, обнимая мужчину одной рукой, а второй продолжая гладить по голове, как маленького, вдруг понял, что тот, кто ещё минуту назад так изящно вёл в танце, лавируя между острыми углами мебели, невозмутимый и блистательно саркастичный, на самом деле просто совсем-совсем уставший человек. Каждый надеялся, что момент никогда не закончится. И момент, вне обыкновения, длился. Мерно тикали часы — Евгений отчетливо слышал их, и отдаленно громыхал вальс, бился о дверь, шуршал платьями. В комнате было тихо. Каждый чувствовал особо остро. Сквозь тонкую ткань рубашки Евгений почти физически ощущал, как устало, немного учащённо (от танца, разумеется, от танца) билось сердце Александра, и совсем не следил за своим собственным, да и кто же умеет за ним следить? Александр, приподняв наконец голову, замер на секунду так близко, что Евгений почувствовал прикосновение его кудрявых волос к своей шее, а затем, коротко кивнув, быстрым шагом вышел из комнаты. Юноша остался в одиночестве, но слышал теперь лишь стук в своей груди. Часы, кажется, и вовсе остановились. Он почему-то оглядел внимательно свои руки, как-то бестолково сделал пару шагов, а затем сел прямо на ковёр. Он часто делал так, когда был маленьким. Нырнув, спустя двадцать минут, в хаос за дверью, он застал начало второго вальса. Со странной горечью заметил Александра и Анну в самом центре зала. Подол тёмного платья девушки изредка скрывал ноги мужчины, но ничто не могло скрыть отточенности изящных движений пары. «Вы же не танцуете?» — пробормотал Евгений, но его слова потонули в шуме музыки. Александр кружил по залу вместе с Анной, и абсурд, спрятавшийся было за звуками биения сердца, привычно выбрался наружу, присел на плечо. Вновь маски, вновь карнавал, снова заученные монологи. Он вернулся в роль зрителя, вышел из таинственного закулисья и опустился в любимое кресло партера уездного театра. Того самого театра, в котором даже «Ревизор» выглядит водевильно. ___________________________________ * Голубые мундиры во времена Николая первого — жандармы.