Москва и Петербург

Так вперёд, за цыганской звездой кочевой На закат, где дрожат паруса, И глаза глядят с бесприютной тоской В багровеющие небеса. Встречать рассвет вдвоём они начали совершенно случайно — обоим не спалось. Их свёл утренний туман прямо на краю обрыва. Теперь просевшая скамейка стала бессменным спутником ранних разговоров, первых стоящих мыслей занимающегося дня. Когда они выходили из дома, роса ещё лежала на траве, а воздух был пронзительно свеж. Анна накидывала тёплую чёрную мантилью, Александр — лёгкое пальто, он протягивал ей руку, а потом они шли, поначалу молча, по тропке через рощу, прямиком к оврагу. В то утро всё складывалось обыкновенно. Досмотрев красивейшее из данных человеку представлений, Александр и Анна направлялись, не спеша, в сторону дома. Говорили негромко — слова вообще не нужно бездумно выкрикивать, а с утра тем более. — Постойте, — вдруг сказала она, остановившись. — В деревне шум. Александр прислушался. — Кажется, всё тихо, — ответил он наконец, но девушка продолжала стоять на месте, не двигаясь. — Словно гул стоит. Тревожный такой, — она напряжённо вглядывалась в даль. — Я ничего не слышу, — честно признался Александр, — но мы можем сходить и проверить, что там случилось, если вам того хочется. — Хочется, — Анна кивнула. — Идёмте полем. Она потянула его за рукав влево от тропинки, туда, где за редкими березами рощи виднелось поле и первые избы. Александр уже шагнул в высокую придорожную траву, когда вдруг услышал голос со стороны дома: — Погодите, Александр Маркович! — это Евгений бежал, задыхаясь от спешки, придерживая рукой на растрепанных волосах ветхий картуз. — Доброе утро, Евгений, — поздоровался Александр, когда молодой человек несколько отдышался. — С утра Агафья ходила в деревню, говорит, цыгане приехали, — выпалил юноша. Александр и Анна переглянулись. — Шестое чувство вас не подвело. Евгений, мы как раз собирались идти смотреть, что там происходит. Пойдёте с нами? — предложил Александр. Евгений кивнул, и все трое сошли с дороги. Пересекая поле июльским утром, невольно ощущаешь мир. Роса, ледяная, свежая, собирается капельками на коже и каким-то непостижимым образом путается в волосах, блестит мириадами осколков. Шмели так тепло, так по-домашнему жужжат, низко, бархатно; напевают тонко-тонко овсянки у речек; перекрикивают друг друга лазоревки и московки. Тепло.

***

Как только все трое вошли в село, Анна направилась в сторону ярмарочной площади, попросив молодых людей передать Екатерине Андреевне, чтоб не волновались, если она задержится. Александр с Евгением медленно пошли вдоль дороги дальше. В небольшой сельской церкви звонили колокола. Кругом сновали люди. Широкоплечий крестьянин в длинном буром армяке, угрюмо хмурясь, вел под уздцы кобылу с просевшим от старости крупом. Кобыла медленно переставляла ноги, вяло помахивая хвостом. Пересмеивались девушки, идущие за водой, сновали туда-сюда маленькие дети. Село процветало, хранимое Богом, хозяином-новатором и плодородностью земли. Цыгане мелькали тут и там, их нетрудно было заметить среди крестьян. Бронзовые запыленные лица этих людей, их цветные ветхие одежды, грубые, но в то же время чрезвычайно мелодичные голоса приводили всё вокруг в хаотичное, весёлое движение. Восток — дело тонкое, настолько тонкое, что можно протянуть, как индийскую шаль в кольцо, а можно закутаться с ног до головы. Восток так неясен, так далёк, но так привлекателен, он зовёт своей многоцветной фантасмагорией, тысячей и одной ночью за бесконечной тончайшей вязью сказаний, манит пряностями и караванами, кораблями и странствиями, пурпуром, шёлком, черноокими девами и арабскими звездочетами. Восток опасен — шаг в сторону, и ты уже посреди абсурдного моря мельчайших, замыкающихся на себя, испещренных тоннелями и ходами статуэток, крохотных чугунных тараканов и прочих диковин с базара — что уж там наш любимый Левша? Где эта тонкая грань, что отделяет Восток Шахерезады от востока Брахмы, почему они так близки, где слились Персия, Индия, Монголия, Цейлон и множество других самобытных, прекрасных и далеких стран? Почему удушливые порою специи застилают глаза, почему дурман благовоний, смешанный со смогом Альбиона, не дает разглядеть милых чёрных глаз? Цыгане, хотя и не персы, но индийцы, до самых костей пропитаны запахами Востока, степями, ярким-ярким иссушающим солнцем Азии. Даже с этими кочевниками, обрусевшими, привычными, ветер доносит запах солёной волны Океана. Цыгане приехали, и многим захотелось в путь. У обочины стояла, опершись на плетень, цыганка лет сорока. Пёстрая, но пыльная одежда укутывала женщину слоями, образуя что-то вроде римской тоги. Густые черные волосы были собраны в большой тяжелый пучок на затылке. Она улыбалась. — Милый мальчик, подойди, погадаю! — властно произнесла она низким, гортанным голосом. Евгений чуть смутился и вопросительно взглянул на Александра. Тот пожал плечами. Юноша вынул из кармана сюртука какую-то монетку и протянул женщине. Та проворно схватила её и спрятала куда-то в складки своего одеяния. Потом она долго разглядывала ладонь Евгения, и, наконец, спросила: — Что ты хочешь узнать? — Я, — Евгений замялся, — что обычно спрашивают? — Обычно господа вроде тебя про жену узнать хотят, про детишек. О деньгах тоже… — Вот, это мне и расскажите, — облегченно выдохнул юноша. Он, видимо, уже не был рад своей затее. Гадалка глубоко задумалась, изредка проводя по руке Евгения кончиками своих жилистых жёстких пальцев, затем сказала, отстранённо глядя куда-то на чернеющий вдали лес: — Детей у тебя будет трое, младшая дочка. Анной её не называй, не то жди беды. С деньгами у вас и сейчас всё в порядке, так и проживешь жизнь — твои долги внукам платить. — А жена? — Евгений глядел на женщину с нескрываемым интересом. — И жена, куда без жены. Любить будет, — она не закончила фразы и пристально вгляделась в его лицо. Юноша первым не выдержал и отвел взгляд. Глаза у цыганки были блестящие, тёмные, и какие-то пугающе мудрые. Затем она чуть хлопнула его по руке и сделала повелительный жест в сторону Александра. Тот гадать не собирался, знать будущее не желал, но всё же подошёл ближе и опустил на ладонь женщины монетку. Она вновь зашуршала тканью тысячеслойного одеяния, медяк исчез. Затем цыганка, так же, как и в предыдущий раз, вгляделась в протянутую руку, но потом мгновенно отпрянула. Постояла еще пару секунд в задумчивости, внимательно, почти с жалостью оглядела фигуру мужчины. — Забери, — она протянула ему медяк обратно. — Я лгать не буду. — Неужели всё настолько беспросветно? — Александр с иронической улыбкой разглядывал свою руку. Гадалка лишь вздохнула, потом устремила на него свой немигающий магический взор. Александр не отвел взгляда. Его лицо оставалось спокойно-весёлым. — Тебя ждёт большое счастье, — наконец произнесла женщина, — а дальше… С минуту все трое молчали. — Ладно, благодарю вас, — Александр чуть поклонился. Цыганка ничего не сказала в ответ. Она смотрела куда-то сквозь. Некоторое время молодые люди шли молча, потом Евгений поскользнулся на мокрой траве, и Александру пришлось буквально поймать его, чтобы не дать упасть. — И вы не испугались? — спросил Евгений, несколько смущенный своей неловкостью. — Чего? Предсказания цыганки? — мужчина улыбнулся. — Да, она даже монету вам вернула, — Евгений с сомнением посмотрел на Александра. Тот остановился. — Как вы могли заметить, Евгений, я не отличаюсь суеверностью. — Да, пожалуй. Они помолчали. — И, не забывайте, сначала меня ждёт великое счастье! — Александр вновь вернулся к своему обычному тону. — Что ж, посмотрим, — как-то мрачно протянул Евгений. — Раз уж мы заговорили о будущем, что вы планируете делать дальше, когда лето кончится? — спросил граф. Евгений пожал плечами. Лето, как и всегда, казалось бесконечным. — Отец отправит меня в Петербург, в гвардейское училище. После в гвардию, стало быть, — он пнул ногой камешек, лежавший на дороге. — А вам всё равно? — Александр нахмурился и пристально поглядел на юношу. — В общем-то да, всё равно служить придется. Статским — противно, придворным — того хуже. — А Университет? Вы не собираетесь учиться? — Мой отец и слышать не желает об Университете, тем более о Словесном отделении. Он говорит, — Евгений грозно нахмурился и произнес, пародируя: «Юношам, которым уже целых семнадцать лет, не следует растрачивать время на подобные вещи!» Александр усмехнулся — до того похоже у Евгения получилось изобразить отца, но потом сразу снова посерьезнел. — А вы-то хотите в гвардию? — спросил он. — Я и сам не знаю. Всё, чего мне хочется сейчас — разобраться до конца с Платоном, латынью и Фихте. — Неплохой список, — Александр улыбнулся, — хотите я поговорю с вашим отцом? — А вы могли бы? — Да, разумеется. Евгений мигом повеселел и посмотрел на него с благодарностью. — Спасибо, Александр Маркович, вас мой отец уважает, он должен послушать. Александр кивнул. Они продолжили путь. Анна вернулась домой под вечер. Подол её платья был весь в пыли, а щёки горели приятным румянцем. Переодевшись, она спустилась в столовую, где для неё был оставлен ужин. В ней, казалось, произошла невыразимая перемена — движения стали точно живее, глаза блестели ярче обычного. От неё веяло какой-то глубинной радостью.

***

Следующий день начался весело — несколько цыган с музыкальными инструментами пришли прямо к воротам усадьбы. Они весело смеялись, курили и переругивались хриплыми голосами. Было велено их позвать. Когда музыканты вошли во двор, Николай Петрович с Екатериной Андреевной и дочерьми сидели на террасе. Александра и Евгения по близости не было – они, как и всегда по утрам, занимались латынью в кабинете наверху. Группа цыган оказалась достаточно разношерстной. Её центром была полная женщина в цветастом платье, она заполняла собой все пространство и невольно притягивала взор не только габаритами, но и какой-то живой кипучей силой, сквозящей в каждом жесте её полных смуглых рук. Справа от женщины стояли двое мужчин и старик с домрой. Они то и дело переговаривались на наречии. С другой стороны высокий и совсем молодой человек водил пальцами по струнам потрёпанной гитары. Он был поразительно красив, как красивы бывают только горцы, испанцы и цыгане. Глаза юноши смотрели прямо, открыто, без фальши. Удивительно было то, как быстро эта разрозненность цветов, голосов и обликов вдруг упорядочилась, когда цыгане начали играть. Какими долгими, струящимися, мощными переливами звучал голос полной женщины, как нежны были звуки гитары. То была простая песня, песня чистого звука, чистого чувства, чистого сердца. Когда всё кончилось, Анна сама спустилась с террасы, чтобы заплатить музыкантам. На ходу она еле заметно кивнула молодому человеку с гитарой, так, словно они уже были знакомы. После обеда дворовый мальчик Сашка принес Анне большой букет полевых цветов, наотрез отказавшись говорить, от кого он. Да и не нужно было. Прекрасный день, прекрасная девушка, прекрасные цветы – тут, кажется, всё правильно. Ночью, уже лежа в постели, Александр услышал под окнами мягкую гитарную трель. Потом всё смолкло.

***

С момента прибытия табора прошла неделя, все уже привыкли к гостям, жизнь пошла своим чередом. Разве что Александр теперь выходил на улицу только на рассвете и по вечерам, словно боясь солнечного света. Целыми днями он занимался переводами в пыльном кабинете, да учил Евгения латыни, истории и философии. Но даже эти уроки будто бы стали короче, суше. Александр с каждым днем вёл себя всё отстраненнее и подолгу молчал в разговорах, глядя словно сквозь собеседника. В один из тех жужжащих июльских дней, когда зелень рябит от солнца, а кругом всё контрастное, как на восточных картинах Верещагина, Евгений сидел на террасе и ожидал, когда Александр закончит разговор с Николаем Петровичем, о его, Евгения, будущем. Щурясь от яркого света, молодой человек вглядывался в листву старой яблони, тщетно пытаясь скрыть свое волнение. Дверь открылась, появился Александр с несколько усталым выражением на лице. Евгений вскочил. — Что же? — К сожалению, моего авторитета оказалось недостаточно. Он непреклонен. — Значит, всё зря? Ничего уже не сделать? — Не стоит так драматизировать, друг мой. В училище бывают каникулы, в гвардии — отпуска. — Но ведь это так мало, — Евгений вздохнул. — Да, мало, — согласился Александр, — но можно выйти в отставку годам к тридцати… — А если война? — юноша был серьезен. — С кем же, с турками? — А если и с турками? — Что ж, тогда сражаться и умирать, — невесело произнёс Александр. Некоторое время они молчали. — Когда я приеду в отпуск, вы будете учить меня латыни и дальше? — вдруг спросил Евгений. Александр улыбнулся. — Разумеется, буду. Но вы и сейчас переводите тексты лучше меня. — Вы мне льстите, как и всегда. Но спасибо, за то, что не бросите ученика, — Евгений неожиданно крепко пожал его руку. Александр, казалось, немного смутился. — Я обещал Марии помочь с чем-то, если честно, уже даже не помню с чем. Прошу прощения, — Евгений наклонил голову, а потом скрылся за дверью. «А если война», — тихо повторил Александр и глубоко задумался. Вечером того дня он не встретил Анну в саду, хотя сумерки были прекрасные. Переливчатый свист соловьев всегда ужасно красиво звучал, сливаясь с её нежным грудным голосом. Всё казалось пустым без этой девушки, слишком многое и слишком многих она оживляла одним лишь взглядом. Александр засиделся до ночи. Перевод никак не шёл, он то и дело беспокойно вскакивал и ходил по комнате, вслушиваясь в вой поднявшегося ветра за окном. Тут раздался стук. — Входите, — мужчина обернулся. В дверях стояла Анна. Её глаза блестели почти лихорадочно. Она без слов подошла ближе и вдруг как-то очень просто, честно обняла его. Затем сразу отстранилась и сказала ровно, словно бы за чашкой чая: — Покойной ночи. И спасибо вам. — За что? Она сделала неопределенный жест. — Не сидите один на обрыве, хорошо?  — Хорошо, не буду, — Александр кивнул, ровным счётом ничего не понимая. — До свидания, — кивнув, Анна вышла из комнаты. Несмотря на то, что дверь была скрипучей, Александр всё равно услышал её тихое «прощайте». Вновь стало тихо, даже немного звеняще. Александру не спалось. Он еще долго читал, но никак не мог сфокусировать взгляд на буквах. В голове ежесекундно вплывало это «прощайте» и слова Евгения про войну. Ночь предстояла долгая.

***

В последний тёмный час, самый тёмный за всю короткую летнюю ночь, Александр стоял на террасе, опершись на перила, ровно как в тот памятный вечер, когда они рассматривали созвездья. Выходя из дома, он забыл про пальто, а потому уже немного замёрз, но возвращаться не хотел, чтобы никого не разбудить. Темнота была какая-то особенно тихая. Ветер смолк. Даже цикады спали. Только изредка кто-то шуршал в траве, да посмеивался над головой филин. Александр задумался. В голове его с огромной скоростью неслись отзвуки, отблески пролетевших дней. Уроки латыни, разговоры о философии, прогулки, бал, цыгане, и всё вокруг одного и того же несменяемого образа. Даже слова Анны уже позабылись немного, как сон, а мысли вернулись на проторенную колею. Тут послышался какой-то шорох. В саду промелькнула тень. Александр насторожился и спустился по лестнице, вглядываясь в пространство между стволами яблонь, где ещё секунду назад кто-то был. Он обошел деревья, заглянул за кусты, но никого не нашел и направился было обратно к дому, как вдруг заметил Анну прямо перед террасой. В лунном свете серое платье девушки выглядело серебристым, а сама она сделалась похожей на лесную нимфу. Александр мгновенно всё понял. Сложились в аккуратную мозаику и ночные шаги, и тихая музыка, и странная последняя беседа. Анна стояла вполоборота, точно греческая статуя, без страха, лишь в напряженном, даже нетерпеливом ожидании развязки. Александр вдруг понял, что это конец, что он остается один. Не будет больше рассветов на обрыве, романсов под фортепиано, а главное, не будет больше этих темных, внимательных, понимающих глаз. Однако ещё острее он ощутил бессилие. Он знал, что не вправе мешать, поэтому просто опустился прямо на лестницу, устало опустив голову на руки. Анна постояла ещё пару секунд в нерешительности, а затем, благодарно кивнув ему, быстро направилась прочь по дорожке, ведущей на задний двор. Прошла минута, и тихой трелью прозвучал где-то вдали перебор струн старой цыганской гитары. Потом всё смолкло. Стояла летняя ночь, в которую всё казалось сном, Гоголевским ли, Шекспировским ли, не нам решать. Александр ещё долго сидел на пороге, он уже не чувствовал холода. Если бы ему тоже можно было просто убежать, да от его беды не скрыться, не сгинуть во тьме. Завтра будет новый день, новый восход, завтра уже не будет её, да и его, пожалуй, тоже. Тихо, тихо утекают дни, в которых уже нет нас. Ночами мы переходим в вечность, гуляем среди звезд, всё для того, чтобы утром сойти обратно на землю, выжженную солнцем, вскормленную пеплом, прахом таких же, как мы вечных людей.