Москва и Петербург

Утро выдалось солнечным и тихим. Все в доме спали. Даже Александр задремал под утро. А что? Всем людям свойственен сон. Поначалу никто совсем не волновался — Анна часто пропадала по утрам. Дворовые неспешно пробудились, кухарка отправилась готовить завтрак для господ, ключник пошел своим обычным маршрутом отпирать ворота и ставни. Мягко скрипели половицы под его осторожными шагами, живо переговаривались старосветские двери. Ключник Демьян, маленький, чахлый, словно прозрачный старичок, почти никогда не ел, разве что корочки хлеба, а большую часть времени просто скитался по усадьбе. Он жил в доме с незапамятных времен и помнил, наверное, даже Бирона с Анной Иоанновной, что уж говорить о Суворове и Наполеоне. Демьян своим присутствием оживлял столетнее здание. В такт его неслышным шагам мелодично поскрипывали половицы; створки окон позвякивали от прикосновений его иссушенных временем пальцев, а задвижки стучали, провожая старика из комнаты в комнату. Демьян начал своё ежедневное странствие, вместе с ним с места сдвинулись и остальные жители усадьбы. Начинались обычные утренние дела, по-летнему ленивые, дремотные. Однако спустя пару часов Екатерина Андреевна уже с некоторым беспокойством вышла в сад и стала прохаживаться по аллее. Агафья подозрительно поглядывала на нее, не отрываясь от вязания. Все перешёптывались. Еще через час на ногах уже был весь дом. В деревне люди говорили разное. Варя, жена мельника, шепотом рассказывала, что слышала ночью какой-то шорох под окнами, её сестра Маша уверяла, что около полуночи Анна чуть не сбила её с ног возле колодца, а их тетя Татьяна Михайловна клялась и божилась, повествуя о том, как ночью девушка зашла прямо в избу, страшно сверкая глазами, а исчезла лишь тогда, когда Татьяна Михайловна трижды перекрестилась. Сам мельник сидел в углу и глядел на гостей, то и дело усмехаясь в густые усы. Когда женщины закончили сбивчивый рассказ, он глубокомысленно заметил: «А ведь цыгане-то уехали». Сразу же отправили несколько человек вдогонку табору, но это была скорее условность. Все были уверены, что цыгане спрячутся, затеряются даже на пустынной равнине, если им будет нужно, что уж говорить о лесах да проселочных дорогах. На поляне, где ещё вечером были раскинуты палатки и шатры, теперь остались только кучки углей. Некоторые еще тлели. Екатерина Андреевна несколько раз обошла покинутую стоянку, огибая участки пожухшей травы на местах, где стояли жилища, а потом долго не могла совладать с собой. Ей всё казалось, что эти поиски ни к чему не приведут. Когда Александр проснулся, солнце уже было высоко. В комнате стояла духота. Стоило ему открыть глаза, как всё произошедшее нарисовалось в памяти с выжигающей ясностью. Он сел на постели. То, что казалось таким романтично правильным, размытым и необъяснимо прекрасным ночью, при дневном свете показало свои истинные черты, угловатые и уродливые. Александр схватился за голову. Он чувствовал, что не сумеет долго лгать. Если его спросят, придется ответить честно, не получится поступить иначе. Однако он отпустил Анну, тем самым дав ей негласное обещание. Было бы подло нарушить его теперь. Маленькая птичка — кажется, трясогузка — присела на край отлива и заглянула в комнату. Александр подошел к окну и распахнул створки настежь. Птичка испуганно вспорхнула и улетела куда-то на крышу. Вид её крохотных блестящих глаз и встрепанных перьев на пару минут успокоил и даже развеселил Александра. Да. Он всё сделал правильно. Каждый волен распоряжаться своей судьбой. Или всё же…

***

Около полудня начался дождик. Поначалу теплый и незаметный, он перешел спустя час в настоящий ливень. С крыш стеной лилась вода, люди попрятались. Дороги размыло. Мерный ропот капель дождя и далекий гром заморозили остальные звуки. Александр сел за перевод. Тяжкое ощущение вины никуда не пропало. Что поделать, ему свойственно гнездиться в честных людях. И вообще, честность наделяет свойствами. Постоянными, зачастую мучительными. Лицемер может менять агрегатное состояние.

***

Время обеда уже прошло, но никто и не начинал готовить. Все ждали жандармов, за которыми послали первым делом. В доме звенела тишина. Люди замерли на своих местах, любое движение казалось кощунственным, как во время церковной службы. Даже ключник сел на стул в углу, повозился и затих, съёжив под тулупом свои старческие кости. Дом траурно замолк. Около трёх Екатерине Андреевне стало нехорошо, и Агафья проводила её в комнату. Никто не сказал ни слова. Все, словно сговорившись, сохраняли ледяное безразличие. Напряжение разливалось в воздухе, тянулось почти физически. Бессилие опутывало липкими нитями. Ощущение безнадёжности поисков сводило с ума. Через какое-то время из-за двери послышался тихий плач и мягкий успокаивающий голос Агафьи. Спокойствие рухнуло, паутина оборвалась. Горько вздохнул Николай Петрович в своём кресле. Мария закрыла лицо руками. Евгений порывисто поднялся и пошел наверх. Ключник снова отправился бродить по лестницам. Заговорили полы и двери. Когда дверь кабинета скрипнула, открываясь, Александр сидел за столом. Он чуть вздрогнул, не оборачиваясь — нервное напряжение давало о себе знать. — Вы должны были остановить её, — начал Евгений, с трудом сдерживаясь, чтобы не повысить голос. — Я знаю, что вы видели её. Я слышал ваши шаги, — он замолк на секунду, — я помню, как они звучат. Александр молча поднялся с места. Он был страшно бледен. — Вам ничего не стоило просто не дать ей уйти! — прозвучало надрывно, со злостью. — Евгений, — сказал Александр. Его голос был очень тих. — Разумеется, вы найдете объяснение! У вас всему есть объяснение! — юноша почти кричал. — Евгений, — всё так же тихо, с какой-то тоскливой изъеденной усталостью произнес Александр. Евгений вдруг разом словно обмяк и опустился на стул. Он не мог, просто физически не мог продолжать, когда в голосе Александра звучала такая горечь. Тот выглядел совсем потерянным и разбитым. — Почему? — наконец спросил он, низко опустив голову. — Почему вы отпустили её? Несмотря на всю безнадежность вопроса, в голосе Евгения что-то теплилось. Он слишком сильно восхищался Александром, слишком верил его уму и опыту. Ему так хотелось найти логичную причину, чтобы всё встало на свои места, вернулось назад. Александр чувствовал эту надежду в самом тоне вопроса и ничего не мог поделать. Ему даже не удалось убедить самого себя в собственной правоте. Но раз Евгений спрашивал, нужно было ответить. Нужно в первую очередь ему, Александру, чтобы разобраться в мыслях. Слова произнесенные монолитны, они закреплены во времени и, следовательно, в памяти. Их можно использовать как точку отсчета, как опору. Поэтому Александр решился говорить. — Останься она, было бы лучше? — спросил он медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Да, — не задумываясь ответил юноша, всё так же глядя в пол. Александру была видна лишь его светловолосая макушка. — Кому? — вопрос прозвучал мягко, без вызова, но Евгений недоуменно поднял голову. — Вам, безусловно, было бы лучше, — продолжал Александр. — Вам, вашим родителям. А ей? Целую жизнь, до самой старости она бы помнила этот день и час. И целую жизнь страдала бы. — Почему? Как вы можете быть так уверены? — юноша не смотрел на Александра. — Потому что она полюбила человека, Евгений. И, видимо, сильно, раз решилась на побег. Такие вещи не забываются. Да, Александр слишком хорошо знал, о чём говорил. Такие вещи не покидают, они назойливо отвлекают от любой мысли, вьются над головой, заставляя краснеть и бледнеть. Такие вещи не пропадают, они висят над постелью бессонными ночами, вынуждая прижимать ладонь к губам и каждые пять минут подходить к окну, чтобы вдохнуть полуночный воздух и охладить разум, затуманенный одной навязчивой фантазией. Даже когда наконец приходит долгожданная передышка — тонкая прослойка дремоты под утро — и тут такие вещи не уходят, они мягко обнимают, рисуя пасторальные картинки, от которых потом буквально физически ощущается вся безнадежность положения, а глубоко в груди воет глупое человеческое сердце. Наверное, с возрастом такие вещи стираются, притупляются. А может быть, просто ложатся неподвижным камнем на сгорбленные старческие плечи, выпадают пыльным осадком в горле, затуманивают взгляд. Такие вещи не проходят полностью, их не вылечить, им можно только отдаться. Евгений молчал. Что угодно было бы лучше такого молчания. Александр подошел к окну. Ему отчаянно не хотелось верить в то, что всё, чем он жил в это бесконечное лето, рушится вот так, в секунду. — Мне просто, — голос Евгения дрожал, но сам звук его речи заставил мужчину у окна тихо облегченно выдохнуть, — мне просто будет очень не хватать её. Александр вдруг почувствовал такую щемящую нежность, такую любовь ко всему этому тонкому силуэту, к самому образу, что схватился рукой за подоконник. Сердце в его груди бешено колотилось. «Он же совсем ребенок». Мальчик, глаза которого загораются, когда говорят о поэзии. Мальчик, который потерял свою сестру, но не плачет, потому что для себя самого он в первую очередь мужчина. Александр на секунду сжал плечо Евгения рукой, а затем вышел, шепнув: «Простите меня». Все доводы рассудка рушились перед этой безнадежно опущенной головой.

***

Жандармы появились к вечеру. Александр хорошо видел приближение их одинаково ровных фигур в голубых мундирах. Белые форменные перчатки казались в сумерках какими-то призрачными. Высокий и подтянутый усатый офицер сразу показался всем до ужаса неприятным. Он представился капитаном губернского жандармского управления. — Кем вам приходится пропавшая? — голос у него был сухой и жёсткий. Екатерина Андреевна сидела в кресле и держала в подрагивающей руке стакан воды. Николай Петрович стоял рядом с ней. Старый вояка, он и сейчас был готов защищаться, непонятно от кого и зачем. — Анна, она… Наша воспитанница. Дочь моей покойной сестры, — ответила наконец женщина. Её голос звучал слабо и очень тихо. — Кто отец пропавшей? — голос жандарма оставался ровным и бесстрастным. — Зачем вам это знать? — Евгений был поражён бесцеремонностью капитана. Тот обернулся. На его лице выразилось крайнее недовольство. — Молодой человек, — полицейский чуть ли не с презрением оглядел его фигуру, — любая информация полезна следствию. — Евгений, сядь, — Екатерина Андреевна вздохнула. — Я не знала её отца. Должно быть, какой-то итальянец. — А ваша сестра состояла в законном браке, когда родилась пропавшая? — Да какое вы имеете право! — Евгений вскочил. Жандарм махнул рукой, и двое рядовых подошли, чтобы удержать юношу. — Я вынужден просить вас выйти, — отчеканил офицер, указывая своим людям на дверь. Евгений вышел сам, предварительно смерив служителей порядка ледяным взглядом. Екатерина Андреевна проводила его грустным кивком. — Нет, моя сестра не состояла в браке, — сказала она, когда за сыном закрылась дверь. — То есть пропавшая — незаконнорождённая? — капитан прищурился. Екатерина Андреевна молчала. — Мы, как родственники, взяли её на попечение, — произнёс наконец Николай Петрович. — Это не меняет её… Тёмного происхождения. — Позвольте, я всё же не понимаю, причем здесь происхождение? — Николай Петрович сделал решительный шаг вперед. Вся его коренастая фигура до самых кончиков бакенбард полнилась гневом. — Прошу вас, не сердитесь, — капитан натянуто улыбнулся, отходя. — Поймите, для объявления её в розыск, нам придется выяснить полную биографию. И сообщить её другим отделениям жандармерии по ближайшим волостям, — он многозначительно посмотрел на Екатерину Андреевну. Та молчала. — Поэтому подумайте, нужна ли вам огласка всех этих подробностей? Николай Петрович, поняв наконец, к чему ведет капитан, побагровел. Екатерина Андреевна поднялась с кресла. — Мне кажется, капитан, мы бы не стали просить вас о помощи, если бы не были уверены в чистоте собственной совести, — произнесла она твердо. — Хорошо, хорошо. Но всё же, подумайте ещё. Ведь следствие — лишние проблемы и вам, и нам. Пошлите ко мне завтра вечером, и, если ваше решение останется неизменным, в понедельник мы уже начнем поиски. А может быть, она уже завтра вернется сама. Спустя десять минут полицейские откланялись и вышли. Дождь кончился, но с крыши капала вода. У крыльца уходящих облаяла промокшая дворняга. — Всё зря, всё зря, — тихо шептала Екатерина Андреевна, а Николай Петрович совсем не знал, куда деться. Он то вскакивал и ходил по комнате, то садился на диван подле супруги и горестно вздыхал. Капли воды с крыши падали не быстрее, чем капли воска с огарков свечей. Наступал вечер. Странно, когда в любой ситуации простой порядок вещей берет свое. Жители дома всё же собрались на ужин, который прошёл тише, чем всегда, но больше ничем от обычного не отличался. Люди устали, а днем никто не обедал. Солнце спускалось к горизонту. Еще более странно было выходить в сад на закате. Александр знал, что идет не по привычке, а для того, чтобы немного разобраться с мыслями, но не мог отделаться от ощущения, что это самая обычная прогулка. Он машинально задержался, выходя, возле двери комнаты Анны, потом с досадой одернул себя. Сделанного не воротишь. «Сделанного не воротишь», — твердят нам наши милые бабушки, а в глазах их читается это вечное «у вас ещё всё впереди». Что впереди? Жизнь? Она пройдет. Всё пройдет, вот вам начало и конец любой философии, выгравированные на кольце царя Соломона. Сделанное остается в веках, оставляя вехи, зарубки, метки жизней. Зачем возвращать, если все равно затеряется среди полчищ других? Да что говорить, кончился даже Пушкин, кончился и Наполеон. О Робеспьере напоминает только гильотина, милейшее из гуманных изобретений некоего французского доктора, чей портрет сейчас тоже висит на какой-нибудь из стен. Однако нам свойственно забывать эти простые вещи и упорно цепляться за сделанное, удерживать действия, разъедать ими свой разум. Может быть, в этом и есть жизнь человеческая? Memento mori пахнет нравоучениями, а сиюминутное так дорого и так неотделимо от нас.

***

Утро выдалось солнечным. Каждому казалось ужасным то, что жизнь продолжается как всегда. Когда в доме кто-то умирает, мы еще долго ходим на цыпочках, дышим слегка, словно стараясь уверить себя и покойного в том, что жизнь теперь другая, что время без одного человека поворачивает вспять. Даже если мы плачем искренне, даже если горюем весь остаток дней, глупое сердце бьется ровнее с каждой минутой, и мы ужасаемся, успокаиваясь. Знаем, что по нам тоже сердца восстановят ритм. Анна не умерла, но пропала так внезапно, что само существование её казалось мифическим. Однажды, каким-то далеким летом, к Преображенским приехал погостить молодой художник. Анне тогда было пятнадцать, и он написал её портрет. От акварели веяло вдохновением, как от рукописей Пушкина. Те же стремительные мазки, точки, линии, бегущие в страстном желании успеть, ухватить мысль, запечатлеть свет, блик, полуповорот, смешок. Эту акварель разглядывала Екатерина Андреевна, сидя в кресле на террасе. Мария тихо села рядом и, взглянув пару раз на рисунок, нерешительно взялась за вышивание. Она старалась не поднимать иглу высоко над работой. Все словно извинялись друг перед другом за каждое движение. Грустить было странно — Анна ведь не погибла, но и радоваться тоже — её ведь не было. Неопределенность клубилась в воздухе над домом, и не предвиделось конца странному, тягучему молчанию. Но развязка наступила неожиданно скоро — Сашка, который еще на прошлой неделе приносил Анне цветы от неизвестного воздыхателя, взбежал на террасу, размахивая чем-то. Он говорил сбивчиво и смешно картавил — его слов было не разобрать. Мария подошла к мальчику. — Что ты принес? — она присела, чтобы видеть лицо Сашки. — Это, — он задыхался от быстрого бега, — это отец, он сказал передать вам скорее. Пришло с почтовыми! — наконец прекратив беспорядочно двигать руками, протянул девушке сложенный в четверо желтоватый лист бумаги. Мария развернула его отчего-то дрожащими руками, быстро пробежала глазами пару строк… — Это от Анны! Её почерк! — воскликнула она. Николай Петрович вскочил, Екатерина Андреевна побледнела. — П-позови Женю и Александра Марковича, скорее, — попросила она Сашу. Мальчишка мгновенно сорвался с места и исчез за дверью. Спустя пару минут все были в сборе, и Мария начала читать. Её голос то и дело срывался от волнения на шепот, и она беззвучно шевелила губами.       Мама, папа, простите меня, что ушла так, не спросивши. Я ведь знаю, вы бы не пустили. Я люблю Кхамало, а его имя значит «рыжий», хотя ни одного рыжего волоска нету на его голове.       Маша, помни меня и наши важные детские тайны. Тебе мои рисунки — мне они больше ни к чему. На них всё только степь…       Евгений, тебе мои книги. За «Энциклопедией» на нижней полке спрятан Шекспир с красивыми картинками. Подарок тебе на именины.       Милый мой Александр, вам мне нечего оставить. Храните наши рассветные разговоры так же, как я храню.       Мои дорогие, вам — мое сердце, мои молитвы каждую ночь. Простите меня, и, прошу, не ищите.

Анна.

Когда Мария дочитала письмо, её глаза блестели от слез. Всё кончилось, теперь это стало понятно. Позже каждый взял в руки записку, каждый перечитал строки, написанные ровным, аккуратным почерком с длинными петельками. Каждый уверился в том, что пришел конец. А потом Екатерина Андреевна заплакала. Просто и горько, так, как плачет мать над своими детьми. И с этими слезами распалась на части недосказанность, пропало ужасное безмолвие. Если покойник с того света пишет вам с просьбой жить дальше и не оглядываться — это не облегчает горя, но помогает что-то делать. Такого покойника стоит только поблагодарить. Вечером в саду Евгений догнал Александра, когда тот по обыкновению (да, теперь обыкновение казалось тоскливо правильным) гулял по хаотично разбегающимся в разные стороны тропинкам. — Я понял, вы были правы, — сказал юноша. Александр остановился. — Вы были правы, когда говорили, что ей так лучше. Она жива и, кажется, счастлива, — продолжал Евгений. Грандиозный закат полыхал негреющим заревом, выхватывая из наступающих с другой стороны неба сумерек купол сельской церкви. Евгений поймал взгляд Александра. В его темных глазах догорал день. — Выходит, любовь оправдывает любой выбор? Александр глубоко вздохнул. Глядя в эти глаза, видя, как мягко очерчивает вечерний свет эту красивую, точно выточенную искусным скульптором фигуру, он не мог ответить на такой вопрос. Да что уж, он вообще не мог говорить, а Евгений даже не понимал, должно быть, до чего точным оказался выстрел. Александр отвел взгляд и привычным жестом провел рукой по волосам. Потом помолчал еще пару секунд, собираясь с силами, и сказал наконец, грустно улыбаясь своим мыслям: — Думаю, да. Конечно, оправдывает, — голос прозвучал ровно и спокойно. Вот она, пресловутая аристократическая выдержка. Потом он еще долго провожал глазами удаляющийся силуэт. В руках Евгений держал томик Шекспира. Влажный воздух пах землей и лесом, а еще чем-то неуловимо теплым, эфемерным. Солнце скрылось. Это лето подходило к концу. Александр не мог повлиять на ход вещей. Он не смог освободить Евгения от службы, не смог спасти Анну, да что там, он и свое сердце удержать не сумел. Ему оставалось только беречь рассветные разговоры. Что-то же должно было остаться. Когда Александр вернулся домой, все уже спали. Возле лестницы в своем закутке дремал под тулупом ключник Демьян. Ему нужно было запереть ворота. — Демьян, — тихо позвал его Александр. Тот вяло открыл глаза. — Чего вам, ваше сиятельство? — пробормотал он, поднимаясь на ноги. — Принеси, пожалуйста, с чердака мой чемодан и попроси завтра с утра, часов в девять, заложить тройку. — Хорошо, — протянул Демьян и поплелся на чердак, немилосердно громко звеня ключами. Демьяну вообще не нравился этот господин. «Ишь, — думал он, — какая птица! Всё сам делает, а если и приказывает что, так одно: пожалуйста да спасибо. Что это за барин, не барин, а одно слово, тьфу!». В довершение своих мыслей он с удовольствием плюнул себе под ноги. Под его стоптанными мягкими ботинками приветственно пели половицы. Что и говорить, это был ключник старого толка, он, кажется, помнил Бирона и Анну Иоанновну, хотя какое это имеет значение?