Москва и Петербург

У меня в Москве — купола горят! У меня в Москве — колокола звонят! И гробницы в ряд у меня стоят, — В них царицы спят, и цари. В Замоскворечье вечно солнечно, и сияют по утрам ажурные кресты на верхушках храмов, колоколен, церквушек. Снуют туда-сюда купцы, нищие, чиновники, крестьяне, извозчики, всё звучит, всё копошится, движется, сталкивается, бранится, смеётся. Милая Москва, дорогой домотканый город, разношерстный, как самое лоскутное из одеял! Тебе одной ночные мысли, прогулки до гула в ногах, тебе одной молодое сердце, душа, шпага, последний кусок хлеба, всё, что только найдется за пазухой. Здесь можно кинуться в улицу, можно нестись, как парусник на ветру, вниз по Моховой, можно дышать, можно горланить песни или стихи читать до изнеможения, до хрипоты. Здесь можно тихими переулками Арбата пробираться к чему-то невыносимо тайному, можно заглядывать в подворотни и каждый раз принимать подарки — новые, доселе невиданные дворы, деревья, мезонины. А небо над Москвой в ясные дни почти совсем новогородское, чистое, незапятнанное, в нем особенно хороши стрижи, стрижи и купола, бесконечно золотые купола. Небом московским дышится. Иссеченный материк уже давно устало вздыхает под поступью людей, а Москва держится, всё стоит на своем вековом перепутье, всё не верит слезам, а верит делам, верит счастью, верит поэтам. Она верит, и все дороги ведут к ней — в порт пяти морей, в третий Рим, в дорогой старый город. Прав был поэт — так много в этом звуке, что словами порою не выразить, только что-то огромное распирает грудь изнутри, и даже слезы на глаза наворачиваются, но это, конечно, от ветра — в Москве гуляет северный ветер стеклянных новогородских небес. На бульвар уже вышли праздно фланирующие (было около двенадцати), и Александр — высокая темная фигура в толпе — ничем особенно не выделялся среди окружающих господ. Он шёл неспешно, разглядывая проезжающие кареты и кибитки, словно ждал кого-то. Он был в Москве проездом и теперь собирался встретиться с сестрой Татьяной, которую не видел с момента своего отъезда в Англию год назад. Был август, то самое время, когда по ночам можно увидеть, как звезды десятками скатываются за горизонт, и над Москвой светило теплое умирающее солнце последних дней лета. Тут вдали показался знакомый силуэт, Александр узнал бы его из тысяч других: стремительные движения и облако черных кудрей, обрамлявших лицо его сестры, было трудно с чем-то спутать. Она шла быстрой, легкой походкой, такая же, какой он запомнил её в день их последней встречи, с тем же смеющимся взглядом черных блестящих глаз. Татьяна была хорошо известна московскому обществу, потому что, в отличие от брата, никогда не старалась этого общества избегать. Люди любили Татьяну за бесконечные скандальные истории, шлейфом следовавшие за ней повсюду, куда бы она не шла. Да и не могли не следовать — всему виной её характер, совершенно несносный, по выражению матушки. Александр часто с улыбкой вспоминал, как его шестнадцатилетняя сестра в один прекрасный зимний вечер в канун Рождества спустилась в столовую к ужину, одетая в его, Александра, старый ученический мундир. На голову она нацепила непонятно откуда взятую фуражку, из-под которой торчали в разные стороны непокорные вихры. Увидев свою дочь в таком виде, матушка схватилась за сердце, а когда Татьяна, не моргнув глазом, изъявила желание быть немедленно направленной в какой-нибудь гусарский полк, старый граф последовал примеру жены. Разумеется, тогда ей объяснили, почему женщине не пристало носить мужскую одежду, однако что-то всё же осталось в её душе с того вечера. Ведь именно она через несколько лет одной из первых прочла романы некоего Жоржа Санда… — Саша-Саша, за год ни одного письма! — Татьяна глядела на брата с укором. За её спиной шли люди и неслись голоса. — Прости, но я не знал, куда тебе писать, слышал, ты снова уезжала к своему Шарлю, — в тон ей ответил Александр. Он очень любил свою сестру. — К Жану, но, в сущности, ты прав. Мы оба были безмерно заняты! — она вздохнула, а затем оба заулыбались. — Здравствуй, мой дорогой, — проговорила она, уже обнимая его. В квартире, где жила Татьяна, всё оказалось таким же, как раньше. Французская мебель тонкой работы — изящные шкафы черного дерева в гостиной и кресла с небесно-голубой обивкой стояли неколебимо, и, казалось, приросли за долгие годы к своим местам. Книг на полках было великое множество, но подборка их казалась совершенно бестолковой: стопка «Современников» рядом с несколькими выпусками «Северной пчелы», Карамзин вперемешку с бароном Брамбеусом, Фонвизин и какая-то толстая учетная книга теснили друг друга, совершенно пыльные и заброшенные. Почти три полки занимали вольнодумцы — Руссо, Вольтер, Дидро, Монтескье и прочие друзья гильотины. Но и на их бойких переплетах лежала пыль, словно жизнь, совсем недавно кипевшая в этом месте, остановилась в одночасье. О том же говорил стол в спальне, весь в старых пятнах, однако теперь без признаков даже чернильницы, об этом вопили поблекшие картины на стенах и пустой, зияющий мольберт. Александр печально скользил взглядом по всем предметам обстановки и думал о том, что даже его милая веселая сестра, кажется, больше не верит в свободу. Её глаза вечно смеялись, в речи всё время сквозила ирония — их общая болезнь, чума безверия. Трудно было понять, говорит она то, что думает, или же просто играет — её взгляд всегда оставался ровно насмешливым и как будто снисходительным. — Что это у тебя? — спросил Александр, когда Татьяна вошла в гостиную. Её красивое зеленое платье приятно шуршало при каждом движении. — Кофе. Мне привезли из Вены, — она раскрыла банку, которую держала в руках. — Сварить тебе чашечку? — Нет, спасибо, — Александр чуть поморщился. Аромат зёрен разливался по комнате. — Почему ты не любишь кофе? — вдруг совершенно серьезно спросила Татьяна и склонила голову набок, точно так же, как это делал он сам в минуты задумчивости. — А за что его любить? Он же горький, — Александр нахмурился. Ему всегда казалось, что кофе пьют только лицемеры. И его сестра. — Ты совсем как маленький, — сказала Татьяна неожиданно тепло и улыбнулась. На секунду запахло детством, а потом снова пылью и кофе. Мерно тикали старые напольные часы. — Что же ты делала весь год? — после небольшой паузы поинтересовался Александр, тщетно пытаясь найти в комнате признаки хоть какого-то живого интереса и действия. Татьяна смотрела на него прямо и открыто. И совсем устало. Александр даже не представлял, как похожи бывают выражения их глаз. — Ничего, совершенно ничего! Из Петербурга в Париж и обратно… Хотя, я познакомилась с молодым человеком, — она улыбнулась якобы легкомысленно. Её глаза искрились смехом. — Неужели наконец нашёлся тот, кто смог по-настоящему очаровать тебя? — Александр рассеянно разглядывал знакомые картины на стенах. Он давно привык к такой манере беседы и уже не пытался разобрать, где его сестра говорит откровенно, а где — с сарказмом. Иногда ему казалось, что Татьяна и сама не знает. — О да, я совершенно очарована! Он ведь без пяти минут гвардеец! — она театрально вздохнула. Александр понимающе усмехнулся. — То есть, это не претендент на твою руку и сердце? — А ты разочарован? Рядом с тобой тоже нету претенденток на эти самые… Руки, сердца, деньги и что ещё? — она посмотрела на него в упор, и Александр пожал плечами. — Кажется, мой дорогой, на старости лет мы будем жить с тобой вместе, как в старые добрые времена. Ты будешь играть на пианино, а я… — Командовать? — оба засмеялись. Смех разлетелся по комнате сухими листьями, оседая в углах. — Я думаю, к тому моменту женщины будут у власти, — сказала она с нескрываемой иронией, и что-то такое горькое было в этой фразе. — Не сомневаюсь, — в тон ей подтвердил Александр. — О чём мы говорили? — Ты стал каким-то рассеянным, — сказала она с насмешливым укором, — мы говорили о молодом человеке, от которого я в восторге! — Да, да, — Александр снова перевел взгляд на натюрморт с вишнями. Красивая, в сущности, картина. Только ягоды уж очень кровавые. Татьяна лукаво посмотрела на него и сказала, как бы невзначай, медленно подбирая слова: — Он закончил училище совсем недавно. Его зовут Евгений… Да, Евгений Преображенский. Александр замер, прекратив вертеть в руках фигурку балерины, которую минуту назад взял со стола. Часы тикали как-то чересчур громко. Прошло несколько секунд. — Представь себе, он точно так же побледнел, когда узнал, что я — твоя сестра! Уж не дрались ли вы на дуэли? — она не сменила легкомысленного тона, но смотрела внимательно, не упуская ни одного движения Александра. — Нет, нет, — сказал он, пожалуй, чересчур быстро, — Евгений мой хороший знакомый, не более того. Просто я давно не слышал о нем… — Ну да, ты ведь уехал в Лейпциг, а потом в Англию, — она прищурилась. Александр отвел глаза. Всё-таки его сестра была чертовски проницательна. — Евгений… И каким он тебе показался? — спросил он наконец, просто чтобы что-то спросить. Татьяна задумалась и отпила кофе из чашки. — Он идейный юноша, — сказала она наконец, — но, как по мне, немного поверхностный, — и снова беспечно улыбнулась. — Идейный? — Александр непонимающе взглянул на сестру. — Ну да, увлеченный всеми этими древними старичками… Вольтер, Руссо, Дидро и кто еще? Александру вдруг захотелось встряхнуть Татьяну, чтобы только она говорила серьезно, чтобы исчез этот проклятый сарказм, за которым она так умело скрывает весь смысл слов. Старички! То-то книги этих старичков на полках такие зачитанные! — Он сейчас в Москве? — только этот простой вопрос мужчина наконец смог из себя выдавить. Ему внезапно стало тошно. Почему он вообще должен говорить с сестрой, со своей родной Таней, как с придворной кокеткой, вечно боясь налететь на подводные рифы, постоянно лавировать между тонкостей интонации и оттенками иронии? — Да, в Москве. Он будет на балу, о котором я говорила. Завтра вечером. Александр вдруг решил, что разговор должен кончиться и потому встал, неожиданно громко стукнув статуэткой по столу. Часы тикали, не переставая. — Куда ты теперь? — её голос прозвучал неожиданно грустно. — В гостиницу, наверное, — он поднял глаза. — Да, нет я не об, — Александр не дал ей закончить: — В Вену. Там есть один профессор, — он махнул рукой. Очередной латинист, кому, кроме других латинистов, интересно знать о переводах Шотландских бестиариев? Разговор рушился, да и не мог держаться, не на чем было. — И ты даже там не станешь пить кофе? — Татьяна улыбнулась. Маленький темный локон падал ей на лоб. Александр пожал плечами. — А после? Куда после? — сестра словно не хотела его отпускать. Часы неумолимо отсекали время. — В Париж. Там Шопен дает концерт. Ты ведь знаешь, он почти не выступает теперь. А я слишком люблю его музыку, чтобы пропустить подобное. — Да, после польского восстания его ноктюрнам действительно не хватает forte, — она сказала это тихо и очень серьёзно. — Сколько лет уже прошло? Пятнадцать? — Четырнадцать, — Александр кивнул, не зная, кому больше — ей или своим воспоминаниям. Он еще помнил, как они с сестрой стояли у окна и глядели на бесконечные полки солдат, проходящие по Петербургу. Те отправлялись в Польшу под командованием Паскевича, но для двенадцатилетней девочки эта фамилия не значила ровным счетом ничего. Она только стояла, опустив голову на тонкие ручки, и провожала внимательными черными глазами ряды одинаковых мундиров. Позже, вечером, ей объяснили, что в Царстве Польском случилось восстание, что солдаты-храбрецы и их доблестный генерал идут, дабы защищать отечество и царя. Татьяна тогда спросила у отца, просто, но с детской серьезностью, почему поляки восстали? «Да кто их знает? Захотели свободы, должно быть, или чего им обычно надо?» — ответил старый граф равнодушно, не желая вдаваться в подробности. Потом Таня еще долго тихо плакала у себя в комнате и закапала слезами всю французскую грамматику, а наутро спрашивала у Александра: «Их что, всех убьют? Неужели всех поляков убьют?». И Александр не знал, что ответить. — Так я увижу тебя завтра? — она тоже встала, чтобы проводить брата, и её голос, веселый и безразличный, такой как всегда, разогнал воспоминания. Он задумался на секунду, а затем сказал быстро, словно боясь, что не успеет закончить фразу: — Да, я приеду. — Тогда до свидания, — она кивнула. На секунду в её глазах задержалась лукавая улыбка. Читать людей интересно всегда, даже родных. — До свидания, — кивнул и он. Что и говорить, эти двое были очень похожи. Похожи своей странной иронией, короткими фразами и черными вихрами. Только вот глаза Татьяны почти всегда смеялись, над другими ли, над собой — трудно сказать.

***

Балы в Москве всегда сумбурнее столичных. Кружатся подолы, шлейфы, шляпки, чепцы, все смеются, летят, бегут, что-то падает, кого-то выводят, кто-то пьет, кто-то страдает от любви, но подумайте, как же абсурдно страдать на балу, абсурдно страдать напоказ, абсурдно страдать, абсурдно. А. Когда Александр вошел, зала уже наполнилась людьми. Они мелькали и бесконечно что-то говорили, а сам Александр никак не мог понять, зачем вообще согласился прийти. Он ведь пообещал себе тогда, два года назад. Он думал, что у него железные нервы. Но стоило сестре раз упомянуть единственное имя, как он уже в любом месте в любое время, не в силах устоять перед мыслью о том, чтобы еще раз увидеть, пусть мельком, пусть издалека, белокурую голову одного молодого гвардейца. Он замер перед входом, не в силах двинуться с места, ощущая, как всё его забытое юношеское негодование поднимается в груди. Ох уж эти балы, настоящий круговорот тщеславия, эти тысячи жеманных взглядов, пронизывающие воздух, место, где каждый преследует цели, преследует, преследует… У Александра от всего этого кружилась голова ровно как в самый первый раз, но он быстро взял себя в руки. Выдержка. Нужно только выдохнуть пару раз, с усилием выгоняя воздух из легких, прикрыть глаза, затем открыть снова и броситься в толпу, как на арену. После получаса сдержанных приветствий, неопределенных объяснений и безучастного молчания вместо ожидаемых в ответ учтивых вопросов, Александра наконец оставили в покое, по крайней мере те, кто смог его заметить. Пробираясь, как последний трус, вдоль стен, изредка кивая головой забытым знакомым, он поднялся, наконец, наверх, на балкон, где смог спокойно выдохнуть. Под его ногами простиралась зала, и никто не смотрел наверх, все были необычайно увлечены собой. Оно и хорошо. Александр глядел на танцующих. Скользя как бы бесцельно глазами по макушкам мужчин и женщин, он совершенно неожиданно нашел того, кого искал. Почувствовал, как сердце начало ускорять ритм. Схватился руками за голову, осознавая, насколько же это всё глупо. Он, аналитик по своей натуре, шел на этот бал, отключив сознание, дав себе обещание потом разобраться во всем, но сначала увидеть, только одним глазком взглянуть на то, как изящно двигается Евгений, как он разговаривает с людьми, каков он теперь. Начиналась мазурка. Евгений, очень красивый в своем новеньком гвардейском мундире, подошел к какой-то миловидной девушке. На той было платье, совсем-совсем розовое, такое розовое, что даже её белокурые волосы казались схожего оттенка. Александр не видел её лица, но хорошо мог представить себе его выражение. Еще бы, молодой гвардеец приглашает на мазурку. Александр не чувствовал неприязни. Он, в конце концов, не имел на неё права. Александр ощущал только горечь и тоску, но это было даже как-то чересчур ожидаемо. Татьяна подошла бесшумно, опустила руку в тонкой перчатке ему на плечо. Он вздрогнул, оборачиваясь. Сестра молчала, только смотрела неотрывно куда-то в толпу. После минутного ожидания она наконец произнесла: — Екатерина Андреевна сказала, что через неделю он уже поступит на службу. Александр вздохнул и раздраженно провел рукой по волосам. Татьяна понимала его слишком хорошо. — Знаешь, как мы познакомились? — как ни в чем не бывало продолжала она, поправляя отвороты его сюртука. — На каком-то приеме около года назад я постоянно ловила на себе его взгляд. Подойду к фортепиано — а он все смотрит, выйду на балкон — он провожает глазами до дверей. Мне стало интересно, чем я, в сущности уже старая дева, — она засмеялась, — могла задеть такого прекрасного юношу? Александр глядел на нее и не понимал, к чему она клонит. Или просто не хотел понимать. — Набравшись храбрости, я подошла к нему. И знаешь, что он ответил? Он сказал, что я напоминаю ему одного человека… — Зачем ты это говоришь? — как-то неожиданно резко прервал её Александр. Она подняла глаза. — Я просто… Рассказываю историю, — Татьяна примирительно пожала плечами. Александр кивнул и снова посмотрел в зал. Евгений танцевал хорошо, даже очень. Александр и сам мог в этом убедиться. А потом навсегда изгнать воспоминания о том вечере, потому что самые лучшие логики дольше всех отрицают очевидное. Прошла минута. Татьяна снова начала говорить, но на этот раз её голос звучал мягко и совсем искренне. — Просто подойди и поговори с ним. Если между вами произошла ссора, извинись, прошу, Саша, я же вижу, как тебе плохо. Он молча кивнул. Даже такая проницательная Татьяна и мысли не могла допустить о том, что происходило в его голове на самом деле. Он усмехнулся. Мазурка отгремела, стройные ряды, на несколько минут расчертившие зал, снова рассыпались, и в помещение возвратился хаос. Александр спустился вниз. Толпа с почти физически ощутимым хлюпом приняла его последний шаг со ступени на паркет. Пришла пора уходить. Александр шел, со всех сторон слышались голоса, и он почти совсем перестал различать дорогу, брел, держась за стену, к выходу, стараясь не смотреть ни на кого дольше секунды. Всё кругом смешалось. — Вы, — вдруг прозвучало совсем близко и очень растерянно. Александр резко поднял голову и прислонился спиной к стене. Вылазка провалилась, разведчиков рассекретили. Стоило ли вообще выходить из дома? — Евгений, я, — он совсем не знал, что сказать, не понимал, почему вообще должен оправдываться, а еще он чувствовал, как выдержка отступила на пару секунд. Словно утопающий, потерявший опору, он часто дышал и готов был хвататься руками за воздух. — Вы тогда уехали так быстро, даже толком не попрощались, — Евгений говорил с осуждением, но тихая радость звучала в каждом слове. Александр глубоко вздохнул. Опора нашлась. Выдержка возвратилась. — Простите, Евгений, но тогда я совсем не мог остаться, — он сделал акцент на слове «тогда». Евгений кивнул отстраненно и печально. Что-то в нем переменилось за два года. Он, кажется, вырос немного и явно возмужал, черты лица уже стали совсем взрослыми, чуть заострились, приобрели законченность. Он был красив, прямо чертовски красив, но в этом как раз не было ничего удивительного. — Два года, — Евгений сказал это очень тихо. — Вы когда-то обещали, что будете учить меня латыни на каникулах. А в понедельник я уже стану гвардейцем. Александру стало так невыносимо стыдно, что все доводы разума отступили перед этими простыми словами. «Вы когда-то обещали». Он когда-то обещал. Александру хотелось сказать, что он готов учить его теперь, если Евгений только позволит. Александр казался себе необыкновенно жалким. — Простите меня, — только и смог вымолвить он, как вдруг услышал справа от себя какой-то резкий звук. Это Мария, подошедшая к брату, вдруг выронила свой лорнет. — Ах, Александр Маркович! — Мария Николаевна, здравствуйте, — Александр поклонился. — Куда же вы пропали, тогда утром, так рано, мы только успели сказать до свидания, — она выглядела очаровательно растерянно, даже немного кокетливо, и Александр подумал, что веселость ей к лицу больше нервической грусти. А еще он подумал о том, что ему нужен минутный отдых. А еще о том, что локоны Марии по цвету совсем как у Евгения. Заиграла музыка. Вальс. — Позвольте пригласить вас, — он протянул ей руку. Она кивнула и залилась краской, но не до кончиков ушей, как два года назад, а очень аккуратно, дозированно. Ровно настолько, чтобы глаза заблестели ярче, а на щеках заиграл легкий румянец. — Вы же не танцуете, — задумчиво повторил шепотом Евгений, точно как в далекий летний вечер, провожая взглядом пару. Потом еще было всякое. Невысокий коренастый человек, неодобрительно следивший за Александром с Марией, оказался её женихом. Когда девушка после танца подлетела к нему, раскрасневшаяся и счастливая, он тоже заулыбался. У него было красивое правильное лицо и большие некрасивые руки. Следующий вальс они танцевали вместе. Екатерина Андреевна радовалась совсем как мама, увидевшая пропавшего сына, у нее даже слезы навернулись на глаза. Николай Петрович был сдержан, но улыбался, а еще за два года он отрастил большие и очень модные в то время баки. Мария много говорила и смеялась, уже не глядела на Александра с тайным обожанием, но просто с победным кокетством. Вокруг сновали люди, Татьяна пару раз одобрительно кивнула Александру, проходя мимо, а Евгений всё смотрел на него неотрывно, и что-то было в этом взгляде совсем новое, осмысленное, но непонятное. Кончилось тем, что Александр, сам не ведая, почему, согласился приехать в гости на следующий день, чтобы рассказать о своих путешествиях, чтобы… Там еще было много каких-то причин, но Александр не запомнил. Когда он наконец вышел на улицу, было уже темно. Шагнул за порог как в воду нырнул — из шума в мягкую звенящую тишь. Пели соловьи в тихих московских дворах, горели уютные окна на этажах и в мансардах. Там, наверное, собирались астрономы, революционеры, художники. Или никто не собирался. Звезды висели чуть ниже обычного, может быть, забравшись на самый верх Ивана Великого, можно было, протянув руку, схватить парочку и положить в карман. Александр иногда любил думать о том, что если забрать себе звезду, то на её месте в небе останется правильная вмятинка. Или не останется. Москва приняла потерянного графа, приняла бы и потерянного императора, и алхимика, и монаха. До сих пор они, любимые городом бесконечные пилигримы, идут по тихим ночным проулкам, занятые своими мыслями. А Москва несет их, показывает то, что нужно показать, и прячет то, чего видеть не стоит. Москва заботлива, как мама, и вольна, как ветер. Ей не радостно играть судьбами, но она иногда сводит нужные переулки вместе, чтобы правильные люди правильно сошлись. А иногда просто выводит одиноких на набережную, туда, где звезды в воде точь-в-точь такие, как на небе, и обдает свежим ночным ветерком, и качает в ночной колыбели всех своих детей, от мала до велика.