Москва и Петербург

В Староваганьковском переулке белел призрачной громадой старый дом Преображенских. Изящная балюстрада огибала по краю широкий балкон второго этажа, коринфские колонны украшали классический величественный фасад. Днем и ночью дом высился непреклонно и неизменно, он уже пережил Наполеона и простоит века, ведь не будет больше Наполеонов в России, правда? В просторной гостиной было светло. Солнце разливалось по комнате, и цвета кругом казались лучше и чище, чем всегда. Большие тяжелые шторы отступили и сжались на концах карнизов, прозрачная вода в граненом хрустале дробила лучи на крохотные блики, и те скользили по грузным старым шкафам и новым резным креслам. Во внутреннем дворике пели синицы, присаживаясь на искусно вылепленные пальцы белых якобы античных статуй, а с другой стороны за окнами чуть слышался гомон улицы, веселый, отдающий звоном, цоканьем и смехом. Снова стояло лето. Мужчины в гостиной курили папиросы и пили кофе, а дамы временно их покинули, чтобы не дышать дымом и не подслушивать их мужские разговоры. Надо сказать, что делалось это скорее по привычке, чем из уважения к традициям, но все равно. Когда в Москве светлое лето, господа могут хоть три раза подряд пить свой кофе — никому, даже им самим не будет до этого дела. Александр сидел в кресле напротив окна и щурился, совсем не вслушиваясь в беседу. Он смотрел поверх головы Николая Петровича за окно, туда, где неслась вниз по улице пронзительно дребезжащая бричка. Старый бородатый извозчик погонял, кажется, тоже по привычке, непонятно откуда взятую им великолепную орловскую лошадь. Она бежала аккуратной рысью, изогнув мощную шею, и чуть выше обыкновенного поднимая копыта над брусчаткой. Ямщик то улыбался гордо, кому-то многозначительно кивая на своего рысака, то, словно опомнившись, хмурился и прикрикивал снова. Солнце в старом доме было каким-то особенно дружелюбным. Белый дым кружил и поднимался вверх, медленно таял над головами мужчин, и Александру казалось, будто большие седые бакенбарды Николая Петровича — те же клочья табачного дыма. — Свадьба будет через месяц, — с гордостью произнес тот, стряхивая пепел с сигары. Александр моргнул несколько раз подряд, чтобы проснуться. — Да, — с удовольствием затягиваясь, подтвердил жених Марии, Алексей Алексеевич. Он неспешно вертел в своих больших красных руках крохотную пепельницу. На его красивом лице не отражалось ничего, кроме летнего дня. — Мария, я думаю, будет счастлива, — после пары секунд приятного молчания протянул Николай Петрович, выдыхая очередное облако дыма. — Да, — снова важно протянул Алексей Алексеевич. Александр чуть улыбнулся и подумал о том, что девушкам их разговоры должны представляться куда более интересными. А затем он закашлялся — дым дополз и до его кресла. — Эх вы, Александр Маркович! — укоризненно покачал головой Николай Петрович. — Вроде бы солидный человек, а не курите. — И даже кофе не пьете, — подхватил Алексей Алексеевич. — Что поделать, — Александр пожал плечами. Все снова замолчали, давая волю звукам за окнами. Говорить не хотелось. Алексей был ровесником Александра, ему едва исполнилось тридцать, но он уже успел дослужиться до полкового командира, чем в тайне от других страшно гордился. Он, как и многие военные в то время, все время ходил в форме, и на фоне всей его атлетической коренастой фигуры, плотно запаянной в мундир, худощавый Александр в штатском выглядел почти буржуазно. Лицо графа выражало абсолютное спокойствие. Он впервые за последние два года почувствовал себя дома, когда, заботливо накормленный Екатериной Андреевной, слушал приятный бас её мужа и глядел на то, как дым цепляется за его белые бакенбарды.

***

За окном уже начинались сумерки, и все собрались в гостиной пить чай, как в старые добрые вечера. Не хватало только одной девушки — по ней до сих пор молчали, словно приняв негласное соглашение. Улица затихла, и казалось, что за окнами тот самый старый фруктовый сад, в котором так хорошо было смотреть на звезды. Чудилось, будто прямо за спиной мягко шуршит роща, и волны ветерка пробегают по морю ржи, которое подступает прямо к порогу крестьянской избы на окраине села. Выходишь с утра на улицу, а там Море. И шумит. — Куда вы поедете теперь? — спросила Мария. За два года она от кого-то переняла манеру вести «светскую беседу». — В Вену, — ответил Александр. Он пил чай, который был в этом доме какой-то необыкновенно вкусный, травяной. — Что же вы там будете делать? У вас есть поручение Университета? — продолжала Мария. Её светлые волосы пушились и выбивались из прически, от чего она выглядела как-то особенно мило. Алексей сидел подле неё, но не смел даже коснуться руки невесты — ведь это было не принято. — О, — Александр постарался придать лицу выражение загадочности, — мы занимаемся переводами шотландских бестиариев! — Что такое бестиарий? — спросила Екатерина Андреевна. Она всё глядела на Александра и не могла наглядеться вдоволь — уж очень привязалась к этому молчаливому молодому человеку в то последнее лето. — Это Средневековая книга, написанная монахами-католиками о животных, которых они никогда не видели. Бестиарии бывают забавными. Потом Александр еще долго рассказывал о том, как по мнению монахов выглядели гигантские муравьи, и как драконы ели слонов, парализуя несчастных своим ядом. Мария слушала, не сводя с него глаз, и изредка тихо ахала. Всё-таки осталось в ней что-то от прежней нервической героини романа. Всем в тот вечер было очень тепло. Николай Петрович забыл на время о своих ссорах с сыном, Мария — о сложности выбора нарядов и цветов к свадьбе, Алексей — о том, что дослужился до полковника, а Евгений — о гвардии, о неминуемой глупой карьере, о свободе слова, печати, человека и чего угодно еще. Он смотрел на Александра, который так редко говорил оживленно, смотрел на его изящные руки, на игру тени и света на бледном лице и пытался запомнить это все как можно лучше. Скоро ведь снова прощаться. Когда Александр, простившись со всеми, вышел на улицу, уже совсем стемнело, и на улицах горели редкие мерцающие масляные фонари. Москва загадочно приветствовала его, словно тоже пропитавшаяся духом странных шотландских легенд. Москва вообще удивительно легко примеряет маски, особенно ночами, тогда, когда вам того очень хочется. Позади послышались быстрые шаги и Александр обернулся. Сколько раз уже Евгений догонял его на разных вечерних дорожках — не счесть. — Куда вы сейчас идете? — спросил юноша, прежде чем Александр успел сказать что-либо. — Я остановился в гостинице, тут недалеко, — Александр смотрел на юношу, надеясь только, что тот не может разглядеть выражения его глаз и обо всём догадаться, а ведь он бы догадался, он бы понял сейчас, когда у Александра уже не осталось сил на выдержку. — Я пойду с вами. Я провожу вас, — выпалил Евгений. — Но как вы вернетесь обратно домой в одиночку? — Александр нахмурился. — Так же, как вы сейчас собирались идти. Александр кивнул. У него не было ни сил, ни желания противиться. Они шли рядом, глядя на редкие светящиеся окошки. Где-то люди читают, где-то — пишут, где-то — говорят громко и смеются совсем пьяно, где-то рисуют неизвестные художники и любят друг друга неизвестные любовники, все под крышами ночной Москвы, в сантиметре от свитых милыми ласточками под водосточными трубами гнезд. В Москве ночью не бывает страшно, только тревожно, да и то меньше с каждым шагом. Мостовые и переулки забирают усталость, страхи и тоску, оставляя только желание идти, идти под кисейным звездным небом, переходить мосты, лишь изредка останавливаясь, чтобы вдохнуть как следует ночного теплого воздуха. Они молча миновали пару поворотов, а затем вышли на набережную. Москва-река казалась немного чуждой, но не враждебной, она собрала в себя свет прибрежных фонарей и те слабо мерцали, расплываясь в глубине. От воды веяло прохладой. Мирно покачивались на волнах спящие лодочки у берега. Прямо под одним из фонарей Евгений наконец остановился. Он, кажется, хотел видеть лицо собеседника, но Александру к тому моменту уже удалось вернуть свое обычное спокойствие, не без помощи живительных московских улиц, конечно. — Возьмите меня с собой, — Евгений произнес это тихо, но Александр отчего-то незаметно вздрогнул. Москва-река бесшумно несла свои воды, но незримо присутствовала кругом, словно наблюдала за говорящими. Ночью людей куда меньше, чем днем, и можно разобрать отдельные слова. — Возьмите меня с собой в Вену, — повторил Евгений чуть громче, глядя Александру в глаза. — Евгений, я не могу, — начал было тот, но молодой человек неожиданно резко прервал его: — Вы не желаете ехать со мной? Александр не смог сдержать усмешки. Поехать с Евгением — этого он, пожалуй, хотел больше всего. — Если вы помните, два года назад я сказал, что женился бы на женщине с вашим характером и умом, — сказал он наконец, с глушащим смысл сарказмом. — Тогда в чем же дело? — голос юноши прозвучал еле слышно, почти слился с легким шумом воды в черной оправе набережных. — Вы хотите обмануть родителей? — Александр медленно пошел вдоль реки, проводя рукой по каменному ограждению. — Я хочу сам решать, что делать со своей жизнью, вот и всё, — сказал Евгений, следуя за ним. — Я не стану вам мешать, а деньги мне будет посылать… — Послушайте, — сказал Александр. — Я хорошо понимаю ваши чувства. Но нужно всего лишь подождать еще несколько лет и выйти в отставку! — Да что же вы понимаете? — горько процедил Евгений, а затем вдруг остановился, опустив руки Александру на плечи, до боли сжимая. — Евгений, — Александр дернул плечом, но молодой человек хватки не ослабил. — Это я был в училище последние два года, — медленно отчеканил он, глядя Александру прямо в глаза. — Это я ежедневно выслушивал похабные шутки, видел пьянство и карты. Это меня наказывали за то, что одна пуговица блестела меньше других. А еще я сидел в карцере, потому что у меня нашли запрещенную литературу. Вольтера они нашли, понимаете? Каково — в застенках думать о свободе слова? Глаза Евгения заблестели гневом, и Александр вздохнул. Он почувствовал такую вину за всё это, что ему на миг захотелось броситься в реку. Он должен был остаться, любой ценой определить Евгения на Словесное отделение Университета, должен был писать ему, в конце концов. Но он струсил тогда, побоялся за свою выдержку, сбежал. — Поэтому прошу вас, ради… чего угодно, — продолжил юноша. — Ради чего угодно, я не хочу туда снова. Наступила звенящая тишина, такая, что несколько фонарей на другом берегу с печальным шипением умирающего фитиля погасли. Александр смотрел в глаза Евгению, и его лицо выражало столько искреннего сочувствия, что молодой человек выдохнул, успокаиваясь. Всегда важно видеть, что твои беды небезразличны другим. Александр мягко накрыл своей ладонью руку Евгения на собственном плече. Подул ветер, и погасил соседний фонарь. Москва-река оставалась безучастной. — Евгений, — как-то почти нежно позвал Александр. Он совсем ничего не мог сделать, совсем-совсем. Медленно утекала река из-под ног. — Евгений, я не буду обманывать ваших родителей. Подумайте о Екатерине Андреевне. Как она будет без вас? — Но вы ведь помогли ей, — опустив голову, произнес юноша. И от этого сокровенного «ей» заволновалась крона яблони в ближайшем дворе. — Помогите же мне. Слова прозвучали так отчаянно, так безнадежно, что Александр готов был в ту же секунду увезти Евгения куда угодно, только бы его голос больше не становился таким. Но он не мог, не хотел больше лгать. А еще боялся. Боялся, что в один из дней просто не сможет сдержаться, что расскажет Евгению обо всем, и что потом ничего нельзя будет исправить. Вот почему Александр просто сделал шаг назад, отпустив руку юноши. Он вышел из круга света фонаря и теперь в нем остался только Евгений, одинокий и очень печальный. Прошло несколько секунд перед тем, как он молча развернулся и почти побежал прочь. Он удалялся, и казалось, что его тень друг другу передают фонари у Москвы-реки.

***

Весь следующий день Александр не выходил из гостиницы — незачем было. А вечером к нему заглянула Татьяна. Она звала брата ужинать, впрочем, без особой надежды, но Александр, вопреки ожиданиям, согласился. Правда только потому, что в тот день не завтракал и не обедал. Надежды на искренность между ними куда-то сами собой спрятались до лучших времен — Александр слишком устал, чтобы разбираться еще и с этим. — Ты только пиши мне письма, — попросила Татьяна, когда они возвратились в гостиницу. Ветер трепал её кудри — они стояли на пороге. — Пиши в Петербург хотя бы раз в две недели, а я буду отвечать по последнему адресу. — Хорошо, — Александр кивнул. — Пообещай, что будешь писать! — она улыбнулась иронично, как и всегда. — Обещаю, — он кивнул снова, стараясь выглядеть как можно убедительней. — Доброй дороги, — она склонила к себе его голову и поцеловала в лоб. — И насмотрись там уже как следует на своих скучных профессоров! — Обещаю насмотреться вдоволь на скучных профессоров! — в тон заверил её Александр. Через минуту он проводил глазами её удаляющуюся фигуру и махнул рукой напоследок, а потом, не оборачиваясь, пошел обратно в гостиницу. Ему стало совсем паршиво. Александр решил, что поедет на рассвете, чтобы к вечеру проделать как можно больший путь. Той ночью не спалось. Бессонница мучила мужчину уже несколько недель. Эта могущественная и изнуряющая, но любимая поэтами болезнь, которая выползает безжизненным белесым телом на потолок и висит, заставляя открывать то и дело уставшие глаза, заставляя ходить, читать, не видя букв, и думать, думать, думать без конца какие-то странные, уродливые мысли. Стемнело. Москва куда-то сгинула и за окнами словно воцарилась чистейшая пустота, в которой потонули и стрижи, и купола, и ямщики. Александр мог бы раздвинуть шторы, мог бы впустить в комнату бледный свет чахоточного месяца, но что-то останавливало его, держало своими непонятными липкими нитями. Он зажег свечу и зачем-то взглянул в зеркало. Не стоит смотреть в зеркала по ночам, когда лишь один дрожащий огонек отделяет от древнего ужаса. Даже Александр, взрослый и скептически настроенный, зябко поежился, поймав на секунду отражение выступившего из мрака бледного лица. Тишина вопила, предметы терялись и смешивались кругом, приобретая неприятные очертания чего-то с самой страшной страницы самой страшной из детских сказок. Вот уже и нечто похожее на выпь по звучанию, вытянулось из угла к потолку, такое же, как в кошмарах давних ушедших лет. Александр тряхнул головой, отгоняя наваждение, и распахнул окно. Месяц умирал, фонари уже успели догореть. Не самая короткая, но всё еще летняя ночь подходила к концу, небо становилось светлее. Александр вдруг почувствовал себя совсем легким и радостным, как рассеявшееся облако. Кажется, облака только и ждут своего исчезновения и растворяются в синем мареве со вздохом счастливого облегчения. Словно гоголевский Хома, спасшийся в первую ночь, он даже почти услышал далекий крик петуха, от которого ночные неясные страхи отступили, а душа наполнилась умиротворением. Он вышел на улицу. Москва, как бы извиняясь за бессилие перед ночью, приветственно заблестела рассветом, отраженным в окнах. Александр зашел за угол дома. Он расплатился с хозяином гостиницы еще с вечера, и извозчик, который должен был везти его в первый день, уже ходил с важностью вокруг трех невысоких симпатичных вятских лошадок, с особенным радостным нетерпением проверяя упряжь. Александр подошел к пристяжной и положил ладонь ей на шею. Шея у лошади была теплая, а глаза умные и печальные. — Александр Маркович! — послышалось из-за спины. Мужчина обернулся в недоумении — он не понимал, что мог сказать ему Евгений теперь, зачем он пришел? Юноша, одетый в легкий летний плащ, держал в руке небольшой прямоугольный чемодан с потертой рукояткой. — Я поговорил с матерью! Она отпустила меня, сказала, что с вами не страшно, - он тяжело дышал, так, словно бежал перед этим. — А ваш отец? — Александр глядел на юношу и никак не мог поверить глазам. Неужели всё-таки свершится? — Мама просила написать ему из первой же гостиницы. Я напишу, будьте уверены. Александр молчал, пристально глядя на Евгения. Тот вдруг смутился, вспомнив о чем-то. — Разумеется, если я вам неприятен… Но вчера вы сказали, — Александр не дал ему договорить: — Вот и вспомните мои вчерашние слова. Солнце вползало на небосвод, а над головами молодых людей безвременно пропадал белый, цвета облака, месяц - последний свидетель эфемерных ужасов ночи. Птицы уже пробудились и весело чирикали, свободные от забот. — Подумайте ещё раз, Евгений. Я еду надолго — год, может и больше, — сказал в последний раз Александр, уже зная ответ, который получит. — Я всё решил, — заверил его Евгений, глядя прямо и открыто. Александр кивнул и сделал шаг в сторону, приглашая юношу сесть в тарантас. Ямщик забрал у Евгения чемодан и примостил позади. — Спасибо, — голос Евгения прозвучал так счастливо, что Александр тоже улыбнулся совсем искренне, а затем кивнул, потому что нечего ответить на слова благодарности. Москва последним ветерком проводила путников до окраин, последний раз сверкнула пропадающим в синем мареве куполом, немного печально, но как всегда тепло. «Попутного ветра вам, господа!» Москва слишком хорошо знала, что путники возвращаются — рано или поздно приходят к порогам старых домов, плачут, смеются или просто сидят на тихих крылечках, слушая звон московских колоколов и подков, гомон улиц, трели стрижей и безмолвие Москвы-реки… У меня в Москве — купола горят! У меня в Москве — колокола звонят! И гробницы в ряд у меня стоят, — В них царицы спят, и цари.