Москва и Петербург

В пути по ухабам русских дорог книги читать не выходит — буквы расплываются, смысл слов пропадает, а мерный стук колес и бесконечно красивые однообразные пейзажи убаюкивают, вселяя в сердце какой-то особый род тоски. Евгений первые пару дней пути еще боролся, мужественно вглядывался в разбегающиеся строчки, но потом забросил эту затею. Поначалу ему казалось, что дорога до ужаса скучна. Александр не любил лишнюю болтовню, поэтому их разговоры разгорались спонтанно, когда кто-то вдруг ловил особенно важную мысль, и затухали естественно и плавно, теряясь в непрестанном гомоне колес, цокоте галопа пристяжных и пении каких-то полевых птичек. В перерывах между диалогами Александр часами сидел, глядя на проплывающие мимо поля и рощи, на резные скопления елей на фоне бескрайнего синего неба, и молчал, задумчиво подперев голову рукой. Он очень любил такую езду, на лице его было написано умиротворенное спокойствие, граничащее, казалось Евгению, с какой-то великой непостижимой мудростью. Тарантас проносился мимо деревень, сворачивал с одной проселочной дороги на другую, неизменно радуя всех встречных бойким звоном колокольчика и зычным голосом ямщика. Кругом царило небо. Если ехать там, где нету высоких, пропитанных дымом городских зданий, можно увидеть эти огромные небеса, которые разворачиваются, как купол, над плоской, лишь на горизонте слабо круглящейся землей. Это небо гремит, как огромная, замороженная вмиг волна, как твердь, стеклянная и чистая. Холодеющими вечерами они заезжали в теплые гостиницы, оранжевые окошки которых виднелись издали, даря чувство уютной звериной защищенности. На столе в номерах догорал каждый раз огарок сальной свечи, огонек был ровный, спокойный. Размеренно и сонно тикали большие настенные часы с ровным круглым маятником, отдавал воздуху свое тепло добрый шар самовара, со всеми его носиками и винтиками, а за окном в те милые часы могли быть и потоп, и вьюга, и бал адских чудовищ, и второе пришествие. Есть что-то бесконечно родное в каждой иссушенной солнцем травинке большой и пустынной страны, в каждой пестрой молодой березе, в каждой строгой осине, во всех этих пахучих веничках зверобоя, ромашки, липы, пустырника и череды, подвешенных под потолком крестьянской избы, во всех тоненьких песнях луговых коньков и чеканов, во всех печальных розовых рассветах и сухопутных морях сизой ржи. До рези в глазах родной становится единожды путешествовавшему эта дорога, кажется, единая во всех концах России — исчерченная колеями, поросшая мятликом, окруженная подорожником, высветленная копытами и колесами, бесконечная, прямая, одинокая.

***

— Я всё же не понимаю, — с искренним интересом начал Александр, поворачиваясь спиной к окну, — что вам в этих скучнейших книгах? — он выразительно кивнул в сторону огромного тома, лежавшего на столе. Евгений сидел на шатком табурете, прислонившись спиной к стене, и глядел на то, как резко силуэт Александра вычерчивается на фоне красного заката. Он устал за день, и его обычный запал утих, в то время как Александр, напротив, был совершенно бодр. — А вам не близки его идеи? — спросил Евгений, перенявший манеру графа отвечать вопросом на вопрос. Александр улыбнулся. — Кого? Прудона, который считает, что справедливость в том, чтобы насильно заставить всех быть сначала рабочими, потом — хозяевами? — Я говорю о Бланки, — Евгений поднялся на ноги. — Это тот самый, который совершенно серьезно называет собственность воровством? — Да, тот самый, — как можно более сухо ответил Евгений, невольно подражая всегда восхищавшей его немногословности собеседника. Его глаза заблестели ярче обычного. — И вы думаете, что в этом истина? — нахмурился Александр. — А вы не думаете, что мы за последние триста лет задолжали кое-что народу за его постылое и позорное рабство? — уже живее спросил юноша, скрестив руки на груди. — Нет, постойте, это совсем другое, — снова усмехнулся Александр, — одно дело — этот ваш мифический народ, другое — насильственная справедливость. — А какой же еще может быть справедливость теперь, когда лишь один из ста ест и спит спокойно, а оставшиеся девяносто девять живут впроголодь, спят на каменном полу или вообще на земле, едят то, что не пошло на стол этому одному — то есть решительно ничего не едят… — А еще летают на крылатых конях и пьют живую воду. Мой дорогой друг, для вас народ действительно окутан легендами — в жизни крестьяне не спят на земле, и уже тем более на каких-то там голых камнях. — То есть вы считаете, что у крестьян всё хорошо? — язвительно произнес Евгений, криво улыбаясь. — Нет. Но мне не кажется, что предлагаемый Бланки способ улучшит положение. Одумайтесь, я помню вас республиканцем! — Пойдемте, — вдруг тихо и очень уверенно, без тени улыбки сказал Евгений. Александр пожал плечами и направился за юношей, проследив глазами за тем, как он, оглядываясь, прячет том французского социалиста в свою дорожную сумку и заботливо ставит под кровать. Двое спустились по скрипучей пыльной лестнице и прошли через маленькую грязную залу к выходу из гостиницы. На улице пахло кончающейся жатвой и августовской ночью — сухой мягкий запах вызолоченных солнцем хлебов смешивался с ароматами вечерних росистых трав. Птицы молчали, только снова и снова заводил соловей свою на первый взгляд нескладную, прерывистую, разношерстную песню. Александр с Евгением вскоре обогнули дом — юноша шел очень быстро, широкими уверенными шагами — а затем вышли к полю, уже по-ночному загадочно молчавшему. Сухие горы сена виднелись повсюду — стога, стога, стога, всё посреди остриженной серпами пустоши. В ночном поле сгинуть совсем просто — так оно велико, с таким жутким гиком хочется порою пронестись над ним, черпая ладонями зрелое зерно колосьев. Евгений еще какое-то время шел по полю в сторону видневшихся вдали деревенских изб, а потом остановился перед покосившимся амбаром. — Смотрите! — воскликнул он, многозначительно указывая на строение рукой. — Внушительное начало, — усмехнулся Александр. Здание было совершенно ветхим. Его крыша провалилась, впала, обнажая безобразно когтистый черный остов. Глазницы окон были мертвецки пусты, внутри, должно быть, гулял ветер, и лежала пыль на некогда деревянном, а теперь прогнившем полу. Евгений пару секунд постоял, не двигаясь, торжественно выжидая. — И что вы на это скажете? — спросил он наконец так, словно был уверен в абсолютной незыблемости этого аргумента. — А что вы хотите услышать? — нахмурился Александр. — Разве это справедливо? — Что дома разваливаются, если в них не жить? — Да нет же! — Евгений даже начал злиться. — Поглядите кругом, на то, как живут эти бедные люди, узрите это запустение! — Но ведь мы в поле! — почти смеясь воскликнул Александр. — Вы вообще хоть к чему-то относитесь серьезно? — с нетерпением прервал его Евгений. — Разве справедливо, что все эти хорошие, в сущности, люди, должны жить вот так, — он повел рукой, — среди хаоса и нищеты? — Несправедливо, — Александр кивнул, как бы признавая свое поражение. — Но что же вы собираетесь делать? Евгений замялся на секунду. Белый призрачный бражник кружился возле его головы, но не отчаянно, как возле свечки, а спокойно и плавно, так, как должно. — Нужно поднять крестьян. Достаточно просто убрать тех, кто варварски заставляет их трудиться, — сказал он наконец, и его голос прозвучал жестко, непреклонно. Александр смотрел на него и не верил тому, что это «убрать» мог произнести юноша, чьи волосы так красиво серебрил в ту секунду слабый ночной свет. — Вы читали «Капитанскую дочку»? — вдруг спросил Александр, и Евгений даже улыбнулся от неожиданности. — Читал, конечно, — ответил он, направляясь к амбару. — Разве вы не понимаете, что призываете к всероссийской пугачевщине? — спросил Александр, хмурясь. — Пугачев не имел идеи и был неоправданно жесток, разгулен, а наши крестьяне не пойдут просто так. У них будет цель! — спокойно заверил его Евгений, проводя рукой по срубу. — У Емельяна Пугачева была идея — он называл себя покойным Петром. А крестьяне, поверьте, всегда будут бунтовать безыдейно. Им говорят, что жизнь станет немного лучше — вот они идут и гибнут, и убивают других. Русский бунт бессмысленный и беспощадный, — Александр тоже коснулся рукой черной, полусгнившей стены амбара. — Для начала нужно убрать, — начал было Евгений, но Александр перебил его: — Убрать! Что вы скажете, когда к вам в дом придут пугачевцы и потребуют отдать все, повесят вас или ваших родных? — Евгений в ответ на эти слова дернул плечом. — За такое не жалко погибнуть самому, однако я скажу своим близким о том, что нужно помогать революции, чтобы уберечь их от, к сожалению, справедливой народной расправы, — он обернулся. Цикады начинали свой всенощный концерт, как всегда, без опозданий или репетиций. — И вы уверены, что они все будут делать то, что вы скажете? — с сомнением произнес Александр. — Если я объясню, то конечно же, — уверенно кивнул Евгений. — Хорошо, пусть так. Я не стану вам помогать. Но что вы скажете, когда они придут ко мне в дом? — спросил граф, глядя юноше в глаза. — Когда они убьют меня и воткнут мою голову на пику, как это было при Робеспьере? Или просто вздернут рядом с ворами и убийцами, что вы на это скажете? Евгений не выдержал взгляда графа и опустил глаза, сжав кулаки. Вольный ветер трепал его светлые волосы, на небе появлялись одна за одной звезды, тонкие, изящные, и такие яркие, какие бывают только вдалеке от больших городов. — А сколько таких, как я, живет в Москве и Петербурге? А сколько еще — по всей стране? «Ни одного», — неслышно шепнул Евгений, а вслух сказал с каким-то нездоровым запалом: — Из-за таких, как вы, наше дело и стоит на месте! — развернулся и зашагал прочь. Александр еще долго глядел ему вслед, а затем, устало вздохнув, пошел вперед по полю между сизыми стогами, среди говора цикад и сонной ночной тишины. Старая ночь, тебе нету дела до людских революций, ты одна везде с самых древних времен, ты — над самоцветными каменьями Урала, над дремучей зеленью Сибири, над ковылем пустынной Бессарабии. Ты в воде, в земле, ты собираешься самой густой тьмой у стекла теплых окошек, ты истончаешься до кисеи над морем, но существуешь повсюду, правишь той половиной земли, которой приходит время спать. И оттого, что большинство всего живого спит, ты, ночь, как-то особенно любишь человека, такого смелого в борьбе с твоей темнотой, такого непреклонно одинокого, неспящего, все строчащего какие-то стихи в тетрадь, хватающегося за голову от внезапно поразившей мысли, или просто бредущего где-то в бесхлебном поле, под завывание печального ветра. Когда Александр совсем уже поздно возвращался домой, он заметил огонек в комнате Евгения. «Не спит, или просто забыл погасить свечу?» — подумал мужчина, опускаясь на постель. Тихий стук послышался, когда Александр, уже переодевшись, лег на кровать, пыльную и старую, но приятно прохладную. Он подошел к двери и повернул ключ в замке. У юноши на пороге был унылый вид, он даже не снял сапогов по возвращении в гостиницу. Пару секунд он стоял, растерянно оглядывая фигуру Александра в тонкой индийской пижаме, привезенной Татьяной откуда-то из Англии, а затем, словно очнувшись, сделал шаг назад, в темноту коридора. — Прошу прощения, я не думал, что вы уже легли, — произнес он с явным волнением, намереваясь уйти. — Ничего страшного, — Александр пожал плечами, — заходите. — Спасибо, — произнес юноша как-то нервно, проходя мимо него. Александр устало провел рукой по волосам, машинально закрыв дверь. — Простите мне мой внешний вид, — со вздохом произнес он наконец, снова садясь на постель. — Это я врываюсь к вам среди ночи, — Евгений подошел к окну. — Я пришел извиниться за свою грубость, — сказал он после еще пары секунд напряженного молчания. — Вам не за что извиняться, — ответил Александр совершенно искренне, накидывая на плечи одеяло. Евгений посмотрел на него с благодарностью. — Я просто хотел, чтобы вы подумали над моими словами. — Спасибо! — так искренне сердечно воскликнул Евгений, что мужчина на кровати улыбнулся. — Теперь, пожалуй, мой друг, нам надо бы лечь спать, — Александр подавил зевок. — У меня еще одна просьба. Давайте останемся завтра тут на весь день? — Если вы хотите, — пожал плечами граф. — Да, я хочу. У меня есть одно намерение, — загадочно кивнул юноша. — Как скажете, все будет по-вашему, — пообещал Александр, прислонившись спиной к стене. Евгений чересчур резко поднял голову, встретился с ним взглядом, а затем вновь отвел глаза, чуть покраснев. Обычно наблюдательный Александр этого не заметил. Было темно, а он слишком устал. Еще через пару секунд Евгений вышел из комнаты, пожелав доброй ночи. Перед тем как уснуть, Александр успел с грустью подумать, что юноша, кажется, не изменил отношения к своим странным жестоким идеям и даже не думал его менять.

***

С утра, когда Александр спустился залу, Евгений уже ждал его там. Он ходил из стороны в сторону по комнате в ожидании, и спустившемуся стало несколько неловко из-за того, что он проснулся поздно. — Доброе утро, Александр Маркович! — лицо юноши вмиг просветлело. — Идемте скорее, — он уже положил ладонь на ручку двери, но вдруг замялся, — если у вас не осталось тут дел, конечно же. — Доброе утро, Евгений. Нет, я совершенно свободен, — Александр улыбнулся его поспешности, да и просто утру, которое начиналось как-то очень хорошо. — Прекрасно! — воскликнул Евгений, распахивая дверь. Утреннее солнце заполнило полутемную залу с мутными оконцами, осветив хромоногие стулья, заспанные табуреты и лохмотья паутины в углу над камином. — Я приказал седлать, как только проснулся, так что, — начал Евгений, но потом остановился, с улыбкой оборачиваясь к графу, — да, они уже готовы. На площадке перед гостиницей стояли, оседланные и причесанные, две прекрасные лошади. Одна — высокая и тонкая кабардинка, с большими умными глазами стояла спокойно, опустив голову, и, кажется, дремала. Вторая, вороная и чуть более приземистая, раздувала крупные ноздри, то и дело фыркая, и в нетерпении ковыряла копытом землю. — Я хотел предложить вам конную прогулку, — сказал Евгений, подходя к вороной. — Тут нашлись две прекрасные лошади, поля и целый день в запасе, а я так люблю верховую езду! — Мысль замечательная, но только вы не учли одно — я уже три года как не садился в седло, — сказал Александр, медленно подходя к лошади. — Такое не забудется! — Евгений хлопнул кабардинку по шее, и та лениво подняла свою большую умную голову, поводя ушами. Александр согласно кивнул, не видя смысла сопротивляться. В конце концов, Евгений ведь просит его. Юноша легко и очень изящно вскочил в седло, сразу уверенно, как будто никогда и не слезал с лошади, взял поводья. Он на коне выглядел восхитительно красиво — сидел, как влитой, похожий то ли на образцового гусара, то ли на какой-нибудь памятник. Александр с сомнением посмотрел на свою черную лошадь, а потом махнул рукой. Сесть в седло у него получилось тоже довольно изящно, но чувствовал он себя странно. Давно забытое ощущение теплых, мерно вздымающихся лошадиных боков, вид больших аккуратных ушей, поворачивавшихся вслед шорохам и звукам, оторванность от земли и какая-то мгновенная любовь, которой проникаешься к своей лошади с первой секунды, заставляли память рисовать детские сюжеты о рыцарях, воинах и Александре Македонском. Граф улыбнулся своим мыслям, взяв поводья. Евгений первым тронул бока своей кабардинки, а вороная сама пошла вслед за ней — так сильно хотелось ей движения, этой животной радости бегущего, счастья всех сокращающихся мышц. Александр, как всегда спокойный, но очень сосредоточенный, держал в руках поводья, хотя ничего не делал с ними — шли шагом по дорожке между домами. Так ли себя чувствовали македонцы, входя в захваченные города? В поле Евгений обернулся к Александру, как бы спрашивая разрешения. Его волосы развевались на ветру, а на лице играла мальчишеская улыбка. Александр кивнул, и уже через секунду кабардинка понеслась вперед, тонконогой бугристой рысью. Александру недолго удалось удерживать свою лошадь — та так рвалась, так хотела бежать скорее, что всаднику оставалось только перестать тянуть на себя поводья, как она понеслась. Александр с удивлением понял, что не чувствует себя безвольным мешком, как тогда, в детстве, когда его впервые посадили на огромного тяжеловоза, и тот пошел валкой рысью, а худой и бледный от постоянных болезней мальчик на нем просто сидел и с каждым шагом плюхался обратно на широкое седло, не зная, как поймать ритм этого огромного животного. Вскоре вороная сама перешла на галоп, и Александр вспомнил, что скакать галопом всегда было веселее, чем рысью. Они ехали полем, и кругом были видны только холмы, каждый своего собственного, немного отличающегося от других, оттенка. Как передать то, что чувствуешь, сидя в седле, ощущая свое единство с лошадью, несущейся во весь опор, с ветром, свистящим в ушах, с небом, к которому ты немного ближе обычного? Есть в этом что-то древнерусское, старое, тех времен, когда какие-нибудь загадочные половцы и печенеги совершали набеги на города, делали пепельницы из черепов, и молились своим неведомым богам. Что-то в этом есть от той ушедшей сказочной эпохи, когда какая-то далекая Ярославна обращалась прямо к ветру, и тот отвечал ей, когда человек говорил с природой, а не пытался её обуздать, и природа слушала, могучая и великая, она складывала оружие к ногам его и помогала всходить хлебам, стоять монастырям и жить тем прекрасным витязям, которые могли одной рукой вытащить дуб из земли, но не делали этого, потому что дубы слишком стары и мудры. Когда скачешь по полю во весь опор, понимаешь — вот он, тот гик, которого так не хватает в поле, вот та скорость, тот размах, охват совершенно гигантский и пронизывающий. Ветер свищет, ты летишь и кажется, что можно скакать вокруг земли, и солнце никогда не будет заходить для тебя — так быстро мелькают по обе стороны от тебя стога, поля, дома. Они скакали долго — лошади уже начали уставать, и потому высокое дерево посреди поля показалось им отличным пристанищем. Евгений спешился первым, привязал повод кабардинки к сучку, и сел прямо на траву, радостно улыбаясь. Он раскраснелся, его глаза горели, он не мог сдержать улыбки, да и не хотел сдерживать. Вскоре и Александр сел рядом с ним, устало выдыхая и тоже улыбаясь. Над ними был большой старый дуб, видевший, наверное, тех древних святых князей, и страшных татар, и половцев с печенегами. Его темная шершавая кора была как будто теплой, живой, как и вся эта громада зеленой кроны. Мягкий темный мох покрывал старые узловатые корни дерева, а ствол его кое-где серебрился кружевным лишайником. — Помните, — сказал Евгений, улыбаясь, — как мы сидели так же тогда, два года назад? Александр кивнул, воскрешая в голове тот летний день. Солнце мягко грело, тихо фыркали лошади за спиной. — Вы тем вечером еще играли на фортепиано, — Евгений повернул голову, глядя на мягко освещенное полуденным солнцем лицо Александра. Тот прикрыл глаза и сидел, чуть улыбаясь, а божья коровка ползла по его черным кудрявым волосам. Евгений протянул руку и стряхнул жучка, который, сердито жужжа, уже через секунду после падения поднялся в воздух и улетел, оставляя их в одиночестве. Александр даже не открыл глаз — так ему было тепло, так умиротворяюще пахла высокая густая трава у подножия дерева. — А ваши руки все так же красивы, — произнес Евгений медленно, как-то совсем не так, как в тот далекий день, и Александр выдохнул чуть резче обычного. Не было в голосе юноши того внезапного восхищения, только тепло и какая-то скрытая горечь. Он не решился взять руку Александра в свои теперь, когда для него это так много значило. — Спасибо, — мужчина спокойно кивнул, стараясь не выдать волнения, а затем снова наступила тишина, мягкая и летняя, чудесно легкая и ни к чему не обязывающая. Они сидели еще долго, изредка перекидываясь короткими фразами — говорить не хотелось, было слишком хорошо и так. Обратно ехали уже спокойнее, гнали лошадей не так сильно. Вечером снова говорили о Прудоне и Бланки, но уже спокойнее — Александр с печальным вниманием, а Евгений без горячечного пыла. А на следующий день вновь была дорога. Снова и снова появлялись из зеленой солнечной дали избы и рощи, а затем снова терялись, уходили назад вместе с дорогой под копытами лошадей. «Русь, куда ж несешься ты?»* — спрашивают себя одинокие путники посреди бурана и вьюги, но как только выходит солнце, печальные мысли сразу же покидают их, растворенные дневным светом. Поют птицы, улетают назад верстовые столбы, а Русь все несется и несется, все так же не дает ответов, и мелькает по сторонам охрой необъятных полей, бедными серыми селами и чистым золотом куполов. _____________________ * - разумеется, автор не претендует на гоголевский текст.