Москва и Петербург

Когда Александр с Евгением прибыли в Вену, уже наступила осень. Небо опустилось сентябрьски низко, тоскливые птицы прощально кричали, улетая на какой-то далекий мифический Юг, куда людям дороги нет. Истончающиеся галочки их крыльев чернели на фоне громады собора Святого Стефана, кружили, окутывая стаями его белые башенки. Город встретил путников запахом кофе. На красивых прямых улицах Вены, у подножия древних готических соборов люди только и делают, что пьют кофе. Город как бы распадается на два полупространства: наверху пронзают серое небо веками неизменные шпили базилик, и кружат безнадежно печальные птицы, а внизу играет музыка, и люди снуют туда-сюда. От тоскливого венского неба и холодных зубчатых зданий очень хорошо прятаться в кофейнях, где днем и ночью светло и натоплено, где пахнет шоколадом, где готовят пятьсот видов кофе — под любой оттенок настроения, и у каждого вида свое особое название. В Вене дома поют. В каждом окне — музыка. В каждой комнате рояль, за стеной скрипка, этажом выше клавесин, через улицу виолончель, в подвале геликон. Все звучит, каждая семья — оркестр, каждый юноша — композитор. Венский франт походит на дирижера, всегда спокойный и невозмутимый, он ведет разговор своими невидимыми палочками, лишь изредка чуть выше приподнимая одну из них, чтобы музыка грянула, как водопад, чтобы заплакала скрипка, чтобы трелями изошло черно-белое пианино. Вена — столица империи. Конечно же, Австрия уже не та, уже не Священная Римская, но никто не станет спорить, что Бонапарт, этот выскочка-корсиканец, или Николай, непослушное дитя реформ, кажутся совершенно жалкими по сравнению с настоящими Габсбургами. Больной худощавый Фердинанд — вот настоящий император. Он не пытается завоевать Константинополь, Кавказ или целый мир, ему не нужно строить империю, она уже его. Единственно подлинная, Цезарем оставленная, как нить, протянутая с тех древних времен, когда были какие-то консулы, патриции, когда в Римском театре каждый день играли какие-то невиданные маски. Вена и сейчас несет себя с истинно имперским достоинством, немного презирая даже собственных жителей, вот почему в этом городе уже через неделю становишься австрийцем. Вена не снисходит до того, чтобы менять людей, она принимает всех, над всеми одинаково высится холодными резными башнями, на всех холодно дышит серым промозглым небом, одинаково равнодушно глядит на копошащихся внизу людей, с их кофе, музыкой и вальсами. Иногда, редко-редко, кажется, что город вдруг прислушивается, что оживают громады соборов, что склоняются ветви готических деревьев, и замолкают бесконечно черные дрозды, что блестят особо тепло окошки, подбадривая продрогшего уличного скрипача. Однако через секунду все сходит на нет — те же холодные тонкие шпили и печальные птицы. Вена как камень: можно развести костер до небес, немного согреть его, самую малость отогнать могильный холод, но как только опустится тьма, все снова вернется на круги своя. Камень остынет, как и город. В прекрасной неуютной Вене именно поэтому хочется постоянно варить кофе, шоколад, готовить, пить чай, играть на фортепиано, танцевать. Кажется, остановишься на секунду, и город навсегда похоронит тебя в тени своих готических стен. Евгений с Александром отправились прогуляться сразу по прибытии. После многодневного полевого переезда с редкими проблесками небольших городков Вена казалась обоим странной и чуждой. Было холодно и людно. Около получаса они шли в молчании, Александр уверенно и спокойно, без сомнений выбирая переулки и площади, Евгений — оглядываясь и останавливаясь на каждом шагу. — Это, — прошептал юноша, замерев на месте, когда из-за домов вдруг выплыл во всей своей мощи главный венский собор. — Собор Святого Стефана, — подсказал Александр, останавливаясь рядом и еле заметно улыбаясь восторгу Евгения. Тот стоял, запрокинув голову, и в ответ произнес только что-то нечленораздельное. Ветер трепал его волосы и полы пальто, а со всех сторон мелькали люди и звучали, сливаясь в единый говор, все языки на свете. — Все-таки архитектура — это искусство! — выдохнул он наконец, словно придя в себя. — Величайшее из искусств, — кивнул Александр, а потом добавил, потирая даже в перчатках озябшие пальцы. — Как вы относитесь к тому, чтобы немного погреться? — Я как раз собирался просить вас об этом, — живо отозвался Евгений, пряча руки в карманы. В кофейне, куда они зашли, почти никого не было. Только пожилая пара, тонконосый чернобровый господин и его худенькая иссохшая жена, сидели у окна в дальнем конце зала. Они не говорили друг с другом, лишь изредка звякал тонкий фарфор, когда старушка опускала чашку на блюдце своей маленькой аристократической рукой. Хозяйка кофейни, высокая статная женщина в белом крахмальном переднике, сонно протирала чистой белой тряпкой чистые прозрачные стаканы. Её дочка, девочка лет пятнадцати, ворошила угли в камине, присев возле него на колени. Все кругом сквозило заботливой умиротворенностью: и белоснежный фартук хозяйки, и простое шерстяное платье дочери, и картинки на стенах, изображающие сцены из жизни простых австрийских семей, и мягкий треск пламени, и его отсветы на всяких предметах обстановки. В теплом воздухе над круглыми деревянными столиками плыл, заполняя закутки, аромат кофе, тонкий, терпкий, такой, какой только в Вене бывает. Евгений с Александром сели у окна, за которым по серой осенней улице куда-то текла толпа. Стало особенно уютно, как бывает зимними вечерами у огня, когда на улице метель, а дома на столе самовар, и играют в дурачки в углу дворовые, пересмеиваясь и переругиваясь. — Я только сейчас понял, что никогда не видел, чтобы вы пили кофе, — вдруг серьезно сказал Евгений, отворачиваясь от окна. — Вы правы, я терпеть его не могу, — сказал Александр, глядя на огонь. — Но не попробовать кофе в Вене — это настоящее кощунство! — Только ради вас, друг мой, — иронично ответил Александр. Евгений опустил глаза. Спустя пару минут на столе уже дымились две чашки с тонкими хрупкими стенками. Александр какое-то время хмурился, вглядываясь в темный напиток, а потом решительным движением поднес свою чашку к губам. — И каков ваш вердикт? — спросил Евгений, все это время с нескрываемым интересом наблюдавший за движениями графа. Тот вздохнул, аккуратно опустил чашку на блюдце и наконец сказал похоронным голосом: — Совершенная гадость. Евгений еще несколько мгновений смотрел на него в молчании, а потом засмеялся, так искренне и весело, что Александр улыбнулся тоже. — У меня в Вене, к сожалению, слишком много знакомых, — вздохнул граф спустя пару минут, когда хозяйка заменила отвергнутый напиток на превосходный шоколад. — И они прознали о моем прибытии, так что придется сходить на какой-нибудь вечер, чтобы ненароком не нанести никому смертельного оскорбления. Вы, конечно же, приглашены со мной. — Спасибо, — Евгений кивнул, очень внимательно разглядывая свои пальцы. — А следующие две или три недели я почти все время буду проводить в Университете. Боюсь, мне придется оставить вас в одиночестве, за что прошу простить. — Что вы, — Евгений нахмурился. — Я и так нарушил все ваши планы. Все три недели бестиарии? — Да, почти все. Еще два или три раза прочитаю лекции на историческом факультете, — Александр отпил шоколад из чашки, прикрыв глаза. — Я думал, что вы занимаетесь только филологией, — удивленно поднял брови юноша. — У меня много свободного времени, — Александр пожал плечами. — А история с литературой связанны так неразрывно, что изучать одно без другого совершенно бессмысленно. — Мне остается только восхищаться вашим умом, — Евгений развел руками и звякнул крохотной ложечкой о край блюдца. Они посидели еще с полчаса, разговаривая о каких-то пустяках. Небо под слоем серых туч медленно розовело: солнце садилось, наступал вечер. Уже по-ночному загадочные прохожие проходили мимо окна, закат бросал на их лица неясные статичные тени, выхватывая из полумрака.

***

Евгений сидел, нахмурившись, за столом и нервно постукивал пальцами по его кромке. В маленьком уютном кабинете было тепло и темно, в окно глядели необыкновенно яркие для осеннего города звезды. Неясное пламя трех свечей освещало только небольшой полукруг поверхности деревянного стола, чернильницу и несколько запечатанных конвертов. Когда Евгений писал отцу письмо с места первой путевой остановки, Александр назвал ему адрес венской гостиницы, где собирался остановиться. Отец, должно быть, ответил незамедлительно, потому что письмо уже ждало своего адресата, тревожно белея на темном дереве стола. Евгений помедлил еще немного, глядя на то, как медленно стекает по свечке воск, а потом решительно вскрыл конверт и развернул письмо. Всего несколько строчек размашистым отцовским почерком. Юноша пробежал их глазами и поморщился, потер пальцами лоб. — Что ж, наследства меня не лишили, — с горькой иронией сообщил он вошедшему Александру. Тот обогнул стол, быстрым взглядом окинув лежащие на нем бумаги. — Что же? — спросил он, прислоняясь спиной к стене. — Просто называет меня неблагодарным подлецом, — Евгений попытался произнести эти слова как можно более равнодушно, но его голос все равно дрогнул на последнем слове. — Ваш, — Александр помедлил секунду, — наш поступок действительно крайне безответственен. Вы должны понимать его гнев. — Я понимаю, — тихо ответил юноша, складывая письмо и убирая обратно в конверт. — Но сделанного не воротишь. Хотя, будь у меня еще один шанс, я поступил бы так же. — Что ж, это неплохо — ни о чем не жалеть, — кивнул Александр. Они помолчали немного. Евгений шуршал конвертами, перебирая их. Письмо от Марии, пухлое, с витиевато подписанным адресом, послание от матери, тоже довольно объемное, и несколько записок от товарищей-гвардейцев. Евгений сгреб их со стола и скинул в ящик. — Потом прочитаю, — сухо пояснил, поднимаясь с места. — Доброй ночи, — ответил Александр, поворачиваясь к двери. — А как вам удалось избежать службы? — прозвучало в след. Мужчина остановился. — Я поступил в Университет, — коротко ответил он. — А как ваш отец… Ваши родители отнеслись к такому решению? — О, это была настоящая семейная драма, — Александр усмехнулся. — Я тогда заявил отцу, что ему проще сразу лишить меня наследства и дворянства, чем отправить на военную службу. — Неужели вы, — начал Евгений изумленно. — Вы не верите? — Александр улыбался. — Нет, — юноша замялся, — верю, конечно же. Просто трудно представить вас… Вы всегда так невозмутимы… — О, поверьте, я сообщил все это отцу с ледяным спокойствием. — И он простил вас? — Как видите, я все еще граф, — Александр ухмыльнулся. — Но до конца жизни он оставался ко мне холоден. За обедом сажал гостей по чинам, я всегда оказывался в дальнем углу. Наверняка не понимал, за что ему достались такие дети, — прозвучало грустно, без насмешки. — И Татьяна? — с живостью спросил Евгений, но потом спохватился. — Простите, если лезу не в свое дело. — Ничего страшного, это все давно не тайна, — Александр вздохнул. — Татьяна всегда была странной девушкой. Всё шло хорошо, ей подыскали жениха, влюбленного без памяти генерала, она была мила и приветлива с ним, но через неделю после помолвки сбежала в Лондон с каким-то писателем. Ей было девятнадцать лет, — он улыбнулся воспоминаниям. — Да уж, вашему отцу повезло, — хмыкнул Евгений, поднимая со столика свечу. — Я всегда ненавидел войну, а Татьяна — влюбленных в нее пятидесятилетних генералов. Думаю, мы сделали то, что нужно, — Александр пожал плечами. — Вы сильнее меня, — неожиданно тихо произнес Евгений. — Мне не хватило духу сказать отцу все напрямую, я позорно сбежал ночью, чуть ли не из окна выпрыгнул. — На то, чтобы сбежать, тоже нужна смелость, — их взгляды встретились. — Попросите у отца прощения, объясните все. Евгений промолчал. Александр стоял так близко, что в тусклом свете огарка юноша мог разглядеть каждый завиток его черных кудрей, заметить малейшее движение глаз.  — Доброй ночи, — прошептал наконец он, не находя в себе сил отступить на шаг назад. Александр кивнул и прошел мимо него, закрыв дверь, а потому уже не видел, как Евгений, судорожно выдохнув, схватился руками за голову, прошел, спотыкаясь, в свою комнату и упал на постель, тяжело дыша. В окно глядели все те же яркие венские звезды, окружая хороводом серый шпиль маленькой кирхи. Ночной свет серебрил белоснежные простыни и светлые волосы лежащего юноши. Евгений долго не спал в ту ночь, все время вскакивал, подолгу смотрел на маленькие окошки церкви, на тонкий месяц, застывший в темно-синем небе. Наконец он открыл окно и сел на подоконник, свесив ноги наружу. Холодок мгновенно пробежал по телу, схватывая пальцы дрожью. Начинало светать, и просыпались в городе грустные черные птицы. Из окна третьего этажа были видны чешуйчатые скаты крыш, и бессонно безумное сознание рисовало Евгению странные картины. Ему все хотелось пробежать по этим крышам, перелетая с одной на другую, шагая над улицами, там, наверху, петляя между вечно холодных высоких башен, вслушиваясь в беззвучный звон их хрустальной тишины. Заснул он только под утро, когда зазвонили робко где-то вдалеке первые колокола. Письмо отца, смятое, лежало на столике рядом с кроватью, закапанное воском от растаявшего огарка.

***

Когда Евгений пробудился, уже почти наступил полдень, Александра не было, а на столе сиротливо лежала написанная второпях записка. Дорогой друг, меня зовут дела, посему вынужден вас покинуть. Вечер, о котором мы говорили, состоится сегодня в шесть часов. Если хотите, приезжайте — адрес на обратной стороне. А. Эта «А» почему-то особенно понравилась Евгению, он несколько раз перечитал строки, чуть улыбаясь, потом сложил записку и опустил в карман. До шести вечера оставалась много времени, и он спустился вниз, столкнувшись по дороге с фрау Мюллер — женой хозяина гостиницы. Маленькая пухлая фрау улыбнулась, что-то протараторила на немецком и побежала наверх. Юноша проводил её несколько смущенным взглядом — он ничего не понял. После бессонной ночи Евгений чувствовал себя странно бодрым, полным какой-то лихорадочной энергии. Где-то час он бесцельно бродил по улицам, восторгаясь чудесами местной архитектуры, потом на английском пополам с французским смог кое-как заказать кофе в одной из многочисленных кофеен. Еще через полчаса Евгений случайно набрел на огромную книжную лавку, где немедленно приобрел себе запрещенного на родине Фурье. В странном душевном возбуждении от нового города, бессонницы и драгоценной покупки, он потом еще немного покружил по городскому парку, и в итоге сел на одну из многочисленных скамеек. Ему не терпелось приступить к чтению, однако он долго не мог сосредоточиться на чем-то одном. Опомнился Евгений тогда, когда на часах уже было около шести. Мысленно чертыхнувшись, юноша вскочил, захлопнув книгу, и быстрым шагом направился в сторону ближайшей оживленной улицы. Спустя пару минут он уже сунул извозчику бумажку с адресом. В просторной прихожей небольшого двухэтажного дома, куда его привезли, он назвал лакею свое имя и отдал пальто, неловко сжимая в руках книгу, не представляя, куда ее теперь можно деть. В корзине на полу стояли трости и зонтики, рукоятки которых серебрились разными набалдашниками. Евгений, тщетно пытаясь успокоиться, принялся разглядывать глуповатую голову льва, глядящую на него своими выпуклыми глазами без зрачков. — Добрый вечер! — прозвучало у него за спиной так громко, что он вздрогнул, оборачиваясь. Евгений плохо понимал, почему так разволновался. — А мы уже думали, что вы решили отклонить наше скромное приглашение. — Добрый вечер. Простите мою рассеянность, — Евгений поклонился невысокому плотно сбитому человеку с густыми нависшими бровями. — Проходите, моей жене уже не терпится вас увидеть, — сообщил тот, открывая перед Евгением дверь. Юноша вошел в комнату, все так же неловко сжимая в руках книгу. Вид у него был крайне рассеянный. — Здравствуйте! — с противоположного конца комнаты к нему засеменила некогда красивая, а теперь несколько обрюзгшая женщина в пышном платье. Евгений поздоровался в ответ, поклонился и окинул взглядом комнату. Александр стоял возле окна с бокалом вина в руках. Он поймал взгляд юноши, кивнул в знак приветствия. Евгений еле заметно кивнул в ответ и как-то разом успокоился. В конце концов, он бывал на таких вечерах сотню раз. В комнате было светло, пахло кофе, и спускались до пола светло-бежевые тяжелые гардины. Евгений машинально улыбался, отвечая на какие-то вопросы. Как ему Вена? Слышал ли он о новой постановке в опере? Осень холодная, не правда ли? — Вы социалист? — прозвучало насмешливо. Евгений как будто очнулся, рассеянно глядя на человека, задавшего вопрос. Это был высокий мужчина лет тридцати с тонкими закрученными усами и блестящими опалом запонками. — Позвольте представиться, Николай Лебедев, — он протянул Евгению тонкую, усыпанную перстнями белую руку, наверняка воображая себе, что его имя всё говорит за него. — Евгений Преображенский, — сдерживая улыбку кивнул Евгений, пожимая протянутую руку. — Нет, я не социалист. — А это, — протянул Николай Лебедев, выразительно глядя на книгу, которую Евгений продолжал держать в руке. — Ах, это, — Евгению почему-то стало смешно. — Это праздный интерес, не более. — Я бы посоветовал вам быть осторожнее, но мы с вами не в России, правда ведь? — спросил Николай вкрадчиво. — Правда, — коротко кивнул Евгений. Николай нахмурился, смерив его чуть презрительным взглядом. Тут в соседней комнате послышались шаги, и лакей отворил дверь. — А вот и моя дочь, Вера Андреевна — со слабо скрываемой гордостью произнес хозяин дома, улыбаясь в усы. Евгений быстро взглянул на Александра, уловив его оживление, нахмурился и обернулся к вошедшей. Вера Андреевна оказалась невысокой хрупкой девушкой лет семнадцати. Её аккуратно собранные в пучок на затылке волосы отливали рыжим, большие карие глаза смотрели пытливо, с любопытством. Евгений подумал о том, что видел много таких любимых всеми дочек. «Наверняка она поет под рояль, остроумно отвечает на вопросы и улыбается в нужное время», — подумал Евгений, глядя на то, как Александр целует её руку. — Я помню вас десятилетней девочкой, — с улыбкой произнес граф. — Она уже тогда обещала стать красавицей, — каким-то особо тонким голоском сказал Николай Лебедев. Юноше стало противно. — Это мой друг, Евгений Преображенский, — голос Александра прозвучал внезапно очень близко от него. — Очень приятно познакомиться, — голос у девушки, вопреки ожиданиям Евгения, оказался приятным и мягким. — Вы путешествуете вместе? — Да, да, что-то вроде того, — неопределенно кивнул он, провожая взглядом Александра, который, казалось, уже потерял интерес к происходящему и вернулся к своему месту у окна. Светский разговор подобен пауку — он затягивает в свои бездумные сети, так что вырваться нельзя, никого не обидев, не повредив ни одной из многочисленных нитей. Евгения всегда восхищало то, как Александр умело избегает пустой болтовни. Он считался в обществе немногословным и даже угрюмым, но его всегда приглашали повсюду, а женщины были без ума от его саркастических замечаний и молчаливо загадочного вида. Евгений же с легкостью поддавался порыву, он и не заметил, как оказался сидящим в кресле напротив Веры Андреевны, рядом с Николаем Лебедевым, настойчиво вставляющим свои многозначительные реплики в ничего не значащий легкий разговор. Евгения захлестнуло всем знакомое чувство искрометного самолюбования, когда каждая собственная фраза нравится, производит впечатление, когда звук собственного голоса приводит в восторг и чудится, что все взгляды устремлены на тебя. Он вообще легко забывался, легко менял настроение, а рядом с красивой девушкой и своим менее удачливым соперником (Вера явно уделяла Евгению больше благосклонного внимания, чем Николаю) почувствовал себя свободно и даже несколько развязно. Обычно Евгений сдерживался, старался не бросаться в омут с головой, но в тот день ему хотелось забыться, запрятать куда-то воспоминания бессонной ночи. Он понимал, что красив, понимал, что нравится людям, осознавал смутно, не облекая в мысль, но безотчетно стремился к этому бездумному внимаю. В ярком свете гостиной, увлеченный вязью светской беседы, он не замечал, как отступает на задний план то тяжелое, непонятное и непризнанное до сих пор чувство, что не дает спать ночью и заставляет сердце заходиться в волнении. Ему нравилось то, как блестят глаза у Веры, нравились ее маленькие тонкие руки и крохотный рыжий локон, выбившийся из прически. Александр всегда действовал на него отрезвляюще, словно сама совесть. Он был безукоризненно честен, делал то, что считал правильным, и никогда не отступался от этого ради азартного угара самолюбия. Однако сейчас Евгений намеренно душил в себе мысль о неправильности происходящего. Он поначалу изредка поднимал глаза на Александра, сидевшего за шахматным столиком вместе с хозяином дома, как утопающий, прося о помощи. Но тот ни разу не посмотрел на него в ответ, и Евгений скоро совсем отпустил себя. Он и не заметил, как Александр откланялся, сославшись на неотложные дела, а потом как-то неосознанно согласился на следующий день приехать в оперу, чтобы снова встретиться с Верой и ее семьей. Позолоченные подсвечники и бежевые гардины почти кружились, сливаясь, Евгений искусно ловил брошенные ему фразы, отвечал на них так ловко, так изящно, что Вера Андреевна то и дело благосклонно кивала ему, а Николай в раздражении принимался крутить ус. Ужин прошел точно за пару минут, вечер мелькнул, не оставив ни одной мысли. Евгений вышел на улицу около одиннадцати, и холодная венская тишина рухнула на его голову ведром холодной воды. Какое-то время он сохранял спокойствие, уговаривая самого себя не обращать внимания на эту небольшую измену собственному разуму. Однако с каждой минутой спокойствие истончалось, пока не оставило его совсем. Евгений шел, не разбирая дороги, петлял между суровыми серыми домами, и ему казалось, что они сейчас рухнут на него, похоронят под камнями мостовой. Все то тяжелое, спрятавшееся в дальний уголок сознания вдруг развернулось во всем своем чудовищном размере. Евгений сел на какую-то скамейку и закрыл лицо руками, запустил пальцы в волосы и до боли сжал. Что теперь думает о нем Александр? Как смотреть ему в глаза после такого вечера, что делать завтра, как научиться сдержанности, как разобраться в том, что поедает его изнутри? Евгений не знал, он глядел в бесстрастные лица домов и не замечал ни одного светлого окна. Пришел он домой после полуночи, озябший и измученный, и сразу провалился в тяжелый сон, как после попойки. Видения не мучали его, ночь пролетела в одну темную секунду. Следующим утром Евгений снова встал поздно, совершенно разбитый и уставший. Записки на этот раз на столе не было, и Евгений зачем-то перечитал вчерашнюю. Пару секунд он разглядывал тонкую «А» в конце письма. Буква была красивая, высокая, почти каллиграфически точная. Вечером Евгений отправился в оперу. Он шел по направлению к театру, не оборачиваясь. Ему казалось, что позади него захлопываются каменные челюсти острозубых соборов.