Москва и Петербург

— Вы хотите этим сказать, что Ленский глуп? — спросила Вера удивленно. Она сидела в кресле и глядела на огонь. Воздух в комнате был сухой и шероховатый, пахло хвоей и совсем немного дымом. Камин трещал, всполохи огня метались по чернеющим поленьям. — Его абстрактный немецкий идеализм просто жалок! — запальчиво отозвался Евгений. — Однако это не значит, что он не умен. Наивен, разве что, — Вера улыбнулась. — Человек, который не видит элементарных логических прорех в собственной философии, не умен, это уж точно, — угрюмо ответил молодой человек, непроизвольно скрещивая руки на груди. — Он вдохновлен и верит в высокие идеалы! Я уверена, что найти прореху в какой-нибудь философской концепции не так просто, — Вера продолжала улыбаться, так, словно пыталась перехитрить юношу. — Нет, я не думаю, что он должен был пытаться сразу оспаривать Канта, — уже спокойнее согласился Евгений. — Просто неверно выразился. Ленский неправильно применяет идею к жизни, не видит простых несоответствий. Например, любит глупую и веселую Ольгу, девушку, портрет которой есть в любом романе. — А вы считаете, что умные и грустные лучше? — спросила Вера лукаво, с бессознательным кокетством. Её волосы цвета темной меди блестели, ловя отблески пламени очага. По лицу Евгения пробежала тень, он взглянул на неё в упор, и она опустила глаза, заметив это. — Уверен, — коротко кивнул он наконец, отводя взгляд. — Но разве мы выбираем, кого любить? — Вера тоже посерьезнела и глядела задумчиво, склонив голову. — Я сейчас попытаюсь объяснить. Полюбить человека, не узнав его, почти невозможно. Для того, чтобы узнать, нужен мыслительный процесс, какой-то анализ. Согласитесь, вы не полюбите человека, точно зная, что он глуп и пуст, вреден, алчен или сумасброден, а Ленский полюбил, ухватился за первую встречную. Выходит, он либо не придает большого значения любви, либо просто не видит в Ольге недостатков. Если первый вариант справедлив, он лицемер, предающий собственные идеалы, если второй — глупец, не замечающий очевидного. Евгений говорил даже как-то зло, словно эта тема его очень сильно задевала. Вера следила за его речью внимательно, не пропуская ни слова. Её губы были сжаты в тонкую линию — признак напряженной работы мысли. — Вы правы, конечно, — задумчиво протянула она. — Но забываете, что и умные люди могут ошибаться, а глупые женщины — обольщать. Я думаю, Ленский был молод и пылок, вернулся из Германии, мечтал о музе… — И выбрал Ольгу? Браво! — воскликнул Евгений. — Увидел Ольгу, — уклончиво продолжала Вера. — Она была с ним мила, не говорила ни о чем серьезном, щебетала, улыбалась, смеялась. И была красива, конечно же. — И он потерял голову! Глупец, — заключил Евгений, с досадой понимая, что Вера может всё же быть права. — Любовь разгорается и от меньшего, — серьезно сказала она. Евгений поджал губы, не желая признавать своего поражения. Камин трещал, в комнате было тепло, а за окном низко висело серое небо Вены. Так проходили дни. С утра Евгений бродил по городу, пил кофе и читал, вечером — обедал дома у Веры и говорил с ней. Его охватила какая-то тягучая дремотная лень, он делал вещи машинально, не задумываясь, отдался течению жизни и ждал покорно решения судьбы. Несмотря на это, разговоры с Верой неизменно радовали Евгения, ему с каждым днем все больше казалось, что он открывает ей глаза на мир. До встречи с ним девушка получала хорошее домашнее образование, но не помнила и трети из того, что рассказывали учителя. Её никогда не интересовала история походов и войн, а другой ей не преподавали, скучные древние книги она не понимала, зато любила танцевать и играть на пианино, кататься верхом и петь романсы под гитару. В свои семнадцать лет она решила, что знает всех и всё вокруг, читала редко и больше романы, но и те навевали на неё скуку. Вера все ждала чего-то, мучилась неясными мечтами. Когда появился Евгений, она поначалу отнесла его к разряду своих поклонников и улыбалась в его сторону скорее инстинктивно, видя, что он красивее и остроумнее Лебедева, а также всех других мужчин этой «категории». Однако потом произошло что-то странное: Евгений стал говорить вещи, ей совершенно непонятные, непривычные, со страстной уверенностью толковал о поэзии, литературе и истории, его слова звучали так убедительно, а глаза так ярко блестели, что Вера впервые за годы взяла с полки кого-то, кроме Ричардсона. Она начала читать и сразу потеряла счет мелькавшим перед глазами страницам, плакала и не могла понять, как упустила такую часть мира, такую красоту, свет, наслаждение. Она вспомнила даже, как в детстве часами смотрела на облака, высокие и невесомые, как замирала завороженно, глядя на светлую росу, гроздьями сидящую на серебристых листиках клевера, и плакала снова, от счастья, открывшегося ей в поэзии. Она читала постепенно все то, что Евгений советовал ей, и оживала, улыбалась, слушала его вдохновенные речи и старалась не пропускать драгоценных слов.

***

Где-то через три недели после первой встречи с Верой, Евгений, как всегда, отправился ходить по улицам в ожидании вечера, отъезда или смерти (он сам не до конца понимал, чего). Сизые шпили имперских соборов уже не заставляли его восхищенно замирать на месте каждые три минуты, и перемещения по городу стали несколько продуктивнее. Евгений брел, не разбирая дороги, и провожал взглядом выщербленные многочисленными каблуками камни брусчатки, мелькавшие под ногами. В его голове был какой-то пестрый вязкий кисель из воспоминаний двухлетней давности и обрывков революционных идей, и Евгений не пытался с ним разобраться. Ему уже несколько дней казалось, что решение всех задач найдено, что оно было на поверхности очень давно, и остается лишь протянуть руку, но что-то останавливало его, отгораживая сознание от такого решительного шага, и он скитался по городу, нигде не находя себе места, не разбирая слов в услышанных разговорах и букв в прочитанных книгах. Наконец он остановился, вынырнув из темного омута отрывочных мыслей, и понял с удивлением, что никогда не бывал еще там, где оказался. Города, большие и маленькие, обладают одним замечательным свойством: как только путешественнику начинает казаться, что все улицы, переулки и площади знакомы ему до последнего флюгера, внезапно выясняется, что он совершенно случайно обходил стороной целый квартал, да не простой, а тот самый, в котором располагается самый красивый в городе дворец и самая высокая колокольня. Огромный дом, выполненный в стиле вопиющего французского рококо, жался, неловко сверкая белоснежными статуями и лепниной, между угрюмыми готическими строениями. Евгений остановился на месте, как в первый день перед собором Святого Стефана, только теперь вместо благоговейного трепета он почувствовал нервно-веселое удивление и мигом проникся глубокой симпатией к этому дому, со всем его несуразным великолепием. — И всё же Университет прекрасен! — послышалось из-за спины. Кто-то стоял, запрокинув голову, и по-русски восхищенно расхваливал изящество и красоту постройки. Евгений не сдержал смешок — нелепость дома казалась ему совершенно очевидной, а Университет вообще представлялся чем-то вроде старинного замка. Все еще улыбаясь, повинуясь бессознательно-ленивому движению ног, юноша направился к дверям странного здания и вошел внутрь вслед за каким-то высоким господином в длинном пальто. Шум сотен голосов, эхом дробившихся в гулком вестибюле, вернул его к реальности мгновенно и сразу же заставил растеряться. Он остановился на месте, прямо посреди скопления людей, не замечая того, что мешает им. Кругом все двигались как будто совершенно хаотически, то и дело натыкаясь на юношу. Кто-то тронул Евгения за плечо, и тот мгновенно обернулся в испуге. Ему страшно не хотелось, чтобы человек за спиной оказался Александром, поэтому когда он увидел совсем юное, неправильной формы лицо незнакомца и осознал, что никогда не имел с ним ничего общего, из его груди невольно вырвался вздох облегчения. Незнакомец тем временем смерил его внимательным взглядом светлых глаз и спросил что-то по-немецки. Евгений смущенно опустил глаза и пробормотал в ответ, что не понял его слов. — Так вы мой соотечественник? — восхитился человек на чистом и радостном французском, а потом спохватился. — Простите, я не представился. Поль Сорель, студент философского факультета. — Евгений Преображенский, — ответил юноша. — Я из России. Поль на миг нахмурился, явно пытаясь уложить непослушное имя на какую-нибудь полочку памяти, но потерпел крах, сконфузился, а затем снова оживился: — Вы учитесь здесь? — Нет, не учусь… На самом деле, — Поль не дал Евгению закончить: — Вы кого-то ищете? Вам помочь? — голос молодого человека прозвучал взволнованно. В этот момент очки с толстыми стеклами сползли на самый кончик его острого носа, и он поморщился, пытаясь заставить их вновь оказаться на нужном месте, а потом его взгляд стал совершенно отсутствующим. Толстый господин с пенными серыми бакенбардами что-то резко проговорил в их сторону, скривившись, и Поль, мгновенно очнувшись, схватил Евгения за рукав и потянул в сторону. Остановились они только у самой стены. — Я ведь обратился к вам потому, что вы стояли посреди дороги, а потом сам встал рядом с вами, — пояснил он, вновь поправляя спадающие очки. — Я ужасно рассеянный. — Вы не знаете Александра Гольдмана? — неожиданно даже для себя спросил Евгений. Поль поднял на него заинтересованный взгляд. — Да, слышал. Тот самый русский профессор. А вы знакомы? — Нет, — зачем-то соврал Евгений. Он вообще плохо себя понимал в последнее время. Поль просиял: — Этот человек читает на историческом факультете лекции по Древнему Риму, и все говорят, что читает прекрасно. Я собираюсь сходить в следующий раз, тем более, что он последний. — Когда это будет? — спросил Евгений, улыбаясь про себя прекрасному французскому языку и всей легкой, живой речи собеседника. — Завтра, в двенадцать часов, — сообщил Поль радостно. — А вы хотели бы попасть на лекцию? Хотя, погодите, вы ведь не говорите по-немецки? — Нет, не говорю, но очень хочу попасть. Не знаете ли вы, как это можно сделать? — Евгений был рад тому, что Поль предугадывает все его фразы. Ему было бы неловко просить самому. — Очень просто, — живо заверил его Поль, кажется, даже не удивившись тому, что человек собирается слушать лекцию на незнакомом языке, — просто встретимся завтра у входа в Университет без четверти двенадцать, и я проведу вас в аудиторию. — Не нужен ли мне пропуск или что-то подобное? — засомневался Евгений. — Да, нужен, конечно, но чтобы его получить потребуется несколько недель напряженной бюрократической работы, — со вздохом пожал плечами Поль. Евгений вдруг понял, как сильно ему повезло. — Спасибо вам! — искренне воскликнул он, хотя сам не до конца понимал, зачем вообще все это затеял. Поль улыбнулся, взглянул на часы, висевшие на противоположной стене, и чуть не потерял очки от ужаса: — Заметив вас, я совсем забыл, что опаздываю уже на полчаса. Теперь, кажется, на тридцать пять минут, — протараторил он и, не попрощавшись, затерялся среди людей. Евгений в странной задумчивости проводил его взглядом.

***

Несмотря на все опасения юноши, касающиеся пунктуальности нового знакомого, тот явился на следующий день даже раньше его самого. Завидев юношу в толпе, Поль приветственно поднял руку, стоя на белых мраморных ступенях, но в следующую секунду уже схватился за шляпу, которую ветер пытался сорвать с его растрепавшихся волос. Аудитория, похожая на римский амфитеатр, была полна. За большими светлыми окнами чернели силуэты облетевших фруктовых деревьев университетского сада, голоса эхом наполняли высокие своды, звуки стекали вниз по ступеням, к пустующей кафедре. Поль отправился к первым рядам, чтобы лучше слышать лектора, и только рассеянно кивнул, когда Евгений решил остаться наверху — думал, должно быть, что юношей руководит его загадочная русская душа. Евгений быстро нашёл себе место на верхнем ряду в самом дальнем углу, рядом с сутулым молодым человеком, уткнувшим в книгу все лицо целиком. Над воротом его потертой рубашки виднелся кусочек усыпанной веснушками шеи с трогательно выступающим верхним позвонком, а сам юноша то и дело чихал, прикрывая покрасневший нос клетчатым платком. Через несколько минут небольшая дверь справа от чёрной меловой доски отворилась, и в аудиторию вошёл лектор. Все моментально притихли, пристально разглядывая его. Евгений тоже поднял голову. Он слишком хорошо знал, кого увидит, однако все равно не мог отвести глаз. Внимание вокруг сгустилось до звона. В наступившей тишине Александр прошёл в помещение ровным спокойным шагом, кивком поприветствовал кого-то из знакомых, поднялся за кафедру, оперся рукой о её край. Евгений в секунду подметил сотню маленьких подробностей: лицо чуть бледнее обычного, край губ, дрогнувший в иронической усмешке, глубокий вдох, перед тем, как начать говорить… Немецкий язык зазвучал резко. Слова, незнакомые, длинные, прекрасные, загадочные, как древнее заклинание, разлетелись по залу первой гулкой стайкой. Пара секунд прошла в отголосках приветствия и одобрительного шепота студентов. Затем речь зазвучала с новой силой, набирая обороты. Александр говорил уверенно и легко, словно на своем родном языке, а Евгений смотрел на него, как завороженный, и повторял изредка одними губами какое-нибудь островерхое слово, как будто шептал молитву. Юноша не отводил взгляда от графа и видел, точно впервые, с полной, обескураживающей ясностью. Его сердце колотилось, он чувствовал, как горят уже не только щеки, но и как будто сами легкие изнутри, он почти задыхался от мгновенного накатившего понимания всего, что так не хотел признавать все эти долгие два года. Когда все началось? В их первую встречу? В тот вечер перед фортепиано, в одном из бесконечных разговоров о Платоне, в танце под приглушенный дверью вальс? Евгений обхватил голову руками, зажимая уши, но голос Александра, чуть искаженный эхом, красивый и такой знакомый, проникал в сознание, каждое гортанное немецкое слово ранило, как ядовитая стрела, и Евгений медленно сдался под натиском этой речи, опустил голову на руки, позволяя языку древних саг и рыцарских легенд окружить его со всех сторон. Он признался себе во всем разом, очертя голову, и хаос в мыслях исчез, туман рассеялся, оставляя место только темному теплому спокойствию. Нервы, напряженные до звона все последние недели, жалобно тренькнули в последний раз, и ужас отступил, пробежавшись дрожью по всему телу. Евгений закрыл глаза и слушал Александра, как маленький мальчик слушает сказку, отдаваясь всей душой веренице слов и событий. Вот он уже среди древних германских песнопевцев, внимая таинственным сказаниям о нибелунгах, живущих на берегах Рейна, о язычниках, унесших свои страшные заговоры на смерть с собой в темные вековые леса, о прекрасных девах, выходящих из вод холодного моря в подлунный мир, и о тысячах других видений, зыбких миражных, затерянных в великой древности. Час пролетел, как сон, и Евгений еще долго сидел на своем месте, когда все начали расходиться, оживленно обсуждая лекцию. Он поднялся на ноги, но те почти не держали его. Он чувствовал себя как человек, потерпевший кораблекрушение и выброшенный на незнакомый пустынный берег. Поль не стал его искать, и Евгений был ему за это смертельно благодарен. На улице было малолюдно и холодно. Начался ледяной мелкий дождь. Юноша шел по улице, со спокойствием умалишенного разглядывая собственные дрожащие пальцы. Он рассуждал холодно и здраво, совсем логически, как какой-нибудь древний ученый. Он влюблен в мужчину? — Да, теперь это уже нельзя отрицать. Можно ли надеяться на взаимность? — Нет, совершенно точно. Сможет ли он находиться теперь рядом с ним? — Нет. Знает ли он, что делать? — Да. Нужно уезжать, и как можно скорее. От этой мысли у Евгения немного потеплело на душе. Он уедет и больше никогда не увидит Александра, с этими его невозможными черными кудрями и вечным сарказмом в спокойном голосе. «Я люблю мужчину и принимаю это совершенно спокойно, как будто так и должно быть», — подумал Евгений аккуратно, словно глядя на себя со стороны. Наверное, его измученный мозг дал сбой, разрешил себе передышку, поэтому теперь юноше оставалось только дивиться собственной невозмутимости. Он шел и спокойно вспоминал Ахилла и Патрокла, разговор с Александром о Платоне, Байрона и всю его свободную любовь, потом свою собственную любовь к Байрону и вдруг понял, что мог ожидать от себя чего-то подобного. От этой идеи он остановился на месте и засмеялся почти истерически, пугая редких прохожих. В самом деле, за два года, проведенных в училище, ему ни разу не приглянулась ни одна девушка, хотя его товарищи только и делали, что увивались за хорошенькими генеральскими и капитанскими дочками. Ему, конечно, нравились некоторые из этих дам, но все казались просто непроходимо глупыми. Он списывал это на то, что Александр показал ему, как скучно большинство женщин, но все оказалось проще — рот Евгения искривился в усмешке при этой мысли — он, не долго думая, влюбился в самого Александра. — Раз женщины скучные, будем любить мужчин, — истерически весело пробормотал он, опускаясь на какую-то скамейку. — И не всех, а одного, черт возьми, конкретного мужчину. Тут он взглянул на карманные часы и вспомнил, что обещал быть у Веры в два, чтобы отправиться вместе на прогулку. Времени оставалось ничтожно мало, но Евгению захотелось пойти пешком. Он встал, флегматично огляделся, выбирая путь, с удивлением чувствуя, что способен наконец мыслить здраво. Евгений шел скорым шагом, быстрым ровно на столько, чтобы не запыхаться, а мимо проплывала отстраненная венская готика. Возможно, в этом преимущество столицы Австрии над всеми остальными городами — на её безразличных улицах очень ясно звучат мысли. Вене наплевать, она оставляет человека наедине с самим собой. Поэтому в ней так много сумасшедших и композиторов. Слышно лучше. Вера встретила его сама, взволнованная и печальная. Она ни словом не упомянула опоздание, только бросила быстрый взгляд на часы. Девушка была как будто бледнее и дурнее обычного, несколько медных прядей у висков выбились из прически и висели вдоль лица как-то совсем неаккуратно, под глазами наметились серые круги. Она улыбнулась натянуто и жалобно, а когда Евгений стал снимать пальто, протянула руку вперед, останавливая. Он непонимающе замер. — Я, — начала Вера, — вчера мне сказали… отец сказал, что вы уезжаете через день, — она подняла глаза. — Да, — Евгений мысленно упрекнул себя в том, что не сообщил ей лично. — Простите, что не предупредил вас, я ужасно рассеян в последнее время. — Н-ничего, — Вера вздохнула. — Я чувствую себя не очень хорошо, и не смогу сегодня пойти на прогулку, да и завтра, наверное, тоже. Поэтому я хотела попрощаться с вами сейчас и передать… Это, — она протянула ему небольшой конверт. Евгений обеспокоенно поглядел на нее, взял конверт и хотел открыть. — Нет, — негромко вскрикнула Вера. — Пожалуйста, прочтите дома. — Как вам будет угодно, — кивнул Евгений. — Вам все же лучше лечь, вы так бледны… — Да-да, я сейчас лягу, — прошептала она. — Спасибо вам за всё это время, и прощайте! — До свидания, — Евгений растерянно встретился с ней взглядом. — Вы позволите? — он взял её руку в свои. Вера кивнула, и он коснулся губами её холодных изящных пальцев. Девушка отвернулась, и Евгений был готов поклясться, что видел слезы в её глазах. Он вышел из дома со странным ощущением недосказанности, еще пару минут думал над произошедшим, а потом забыл о письме, благополучно оставив его в нагрудном кармане. Его мысли занимали совсем другие вещи: он пытался решить, куда ехать теперь и что сказать отцу. Евгений вернулся в гостиницу рано, около четырех, уложил вещи, написал короткое письмо домой, в котором сообщал о скором возвращении, а затем открыл книгу. Впервые за долгое время всё в его жизни было определено, и Евгений мог читать, как раньше, сосредоточенно и быстро. Как только вернется Александр, он скажет ему о своем отъезде, спокойно и бесстрастно, а затем отправит письмо. Как только вернется Александр… Но Александр не возвращался. На закате юноша, уставший и разбитый, задремал прямо в кресле. Проснулся он около полуночи, но сил хватило только на то, чтобы добраться до постели. Усталость мысленная переросла в усталость физическую, он ничего не ел целый день, но даже не заметил этого. Ему хотелось только одного — спать, и он спал, мгновенным, как тяжелый камень, сном без сновидений. Утро застало его врасплох — неожиданной бодростью, волчьим голодом и какой-то приятной, дымчатой грустью. Ночью шел дождь, с крыш капала вода, Вена, туманная и далекая, высилась совсем рядом, не желая прощаться или здороваться. Евгений позавтракал в кофейне через дорогу, а затем отправился ходить по такому привычному городу в последний раз. Что-то говорило ему, что он больше не окажется в этом месте. Тихо стучали шаги по улицам, изредка взметая фонтанчики воды из маленьких луж. У дверей Университета он заметил Поля. Тот стоял, прислонившись спиной к стене, и задумчиво глядел на людей. — Доброе утро, — поздоровался Евгений. Поль, словно пробудившись ото сна, вскинул голову, а потом улыбнулся и пожал юноше руку. — Друг мой, здравствуйте! Дело в том, что я совершенно забыл о вас после лекции, — он виновато развел руками. — Но вы ведь остались довольны? — Да, да, конечно, — заверил его Евгений. — Завтра я уезжаю из Вены, так что, спасибо вам за то, что вы для меня сделали. — О, — Поль на миг погрустнел. — Я не сделал ничего, что заслуживает такой благодарности. Куда вы отправляетесь? — В Париж, — по привычке отозвался Евгений, а когда понял, что солгал, Поль уже оживленно тараторил: — Это же прекрасно! Париж прекрасен! — его глаза засияли. — Могу ли я попросить вас об одолжении? — Разумеется, — Евгений кивнул. Он просто не мог отказать этому французу. Планы в его голове рушились, как карточный домик. — О, спасибо, спасибо! Но моя просьба несколько… Необычна, — при этих словах перешел на шепот. — Мне нужно передать кое-что парижским друзьям. Я всегда ношу эти письма с собой, если представится возможность, а тут такая удача! — он открыл свой старенький портфель и вынул несколько толстых конвертов, перехваченных веревкой. — Я, конечно же, передам, — с сомнением начал Евгений. — Но вам интересно, почему я не отправлю их почтой? — продолжил Поль с улыбкой. — Во Франции сейчас неспокойно, — его глаза блеснули за толстыми стеклами очков. — Понятно, — Евгений коротко кивнул. — Адрес у вас есть? — Сейчас, — засуетился Поль, вынимая из кармана кусочки бумаги и придирчиво разглядывая их на свет. — Вот, — наконец заключил он, протягивая один из них Евгению. Адрес был написан бледным серым цветом, таким бледным, что не знающий человек не смог бы прочесть надпись. — В подъезде есть подвальный этаж, туда никто не ходит, внизу две двери, обе заперты, постучите в правую и скажите, что от Поля Сореля. Вам откроют. — Разумеется, — улыбнулся Евгений, чувствуя, что проникается к собеседнику глубоким уважением. — Вы и представить не можете, как я вам благодарен, — сообщил Поль, снова с жаром пожимая ему руку. Они попрощались, и Евгений направился к гостинице, сжимая в пальцах пачку писем. Он думал о том, как сильно француз рисковал, прося первого встречного о такой услуге, и недоумевал, как тот вообще решился на подобное. Что это — рассеянность или проницательность? Но ведь решился же и, к счастью, не прогадал. Что-то намечается во Франции. Париж не забыл тридцатый год, а грядет, кажется новый восемьдесят девятый и жаль, что Бастилию так и не отстроили — очень уж хорошо она рушится.

***

На следующее утро Евгений с Александром уже сидели вдвоем в тарантасе, отправлявшемся в сторону Парижа. Солнце только взошло, и серый утренний свет водянисто слепил глаза. Граф выглядел уставшим, но радостным: — Евгений, простите за то, что бросил вас на произвол судьбы в Вене, — сказал он, улыбаясь, когда под колесами дробно застучала брусчатка. — Больше этого не повторится, я покончил с неотложными делами. Евгений смущенно улыбнулся в ответ, не зная, что сказать. Теперь Александр будет говорить с ним каждый день, видеть его постоянно, и юноша не представлял, как собирается смотреть ему в глаза. Он отвернулся к окну, чтобы граф не видел его раскрасневшихся щек. — Что вы. Я в любом случае неплохо, — юноша не закончил, мысленно чертыхнувшись, полез во внутренний карман и достал измятый розоватый конверт. Александр проследил за его действиями и отвернулся к окну, тактично решив промолчать, за что Евгений был ему искренне благодарен. Пробормотав что-то невразумительное, он с совершенно ужасным предчувствием сорвал печать и развернул небольшой квадратный листок. На нем оказались лишь две строки округлого мелкого почерка: «Я к вам пишу — чего же боле? Что я могу ещё сказать?» Евгений прочел их несколько раз, прежде чем до него дошел смысл написанного. Потом он бессильно уронил руки на колени. Он должен был уследить за этим. Должен был понимать, к чему все идет. И разве не видел? Разве не мог просто перестать посещать этот дом и блистать там своим красноречием? Нет, он приходил, каждый раз упивался вниманием, а теперь бедная девушка страдает из-за его тщеславия, и он сам даже не может ничего сказать ей — поздно. Евгений не смог предотвратить это, так же, как не смог уехать от Александра. Он, в сущности, ничего не смог. Юноша откинулся на спинку сиденья со вздохом и поглядел в окно. На фоне серого осеннего неба Вена высилась, неприступная и гордая, пронзая шпилями тяжелые серые облака. Последний раз готические дома взметнулись по обе стороны широкой дороги, последний раз оборванный кудрявый музыкант на углу Ротентурмштрассе взмахнул истончившимся смычком и вновь прильнул к своей скрипке. В последний раз повеяло кофе откуда-то из-за угла, и девушка, дочка хозяйки кофейни, закрыла за собой дверь, неся на плече большую плетеную корзину — только мелькнул подол её простого шерстяного платья. Послышался звон колоколов, и в последний раз вырос перед глазами Собор Святого Стефана, а через несколько минут все это скрылось из виду, точно и не существовало никогда. Евгений сидел, закрыв глаза, и думал о Вере, Александре и Париже, но всё больше о последнем. Город этот огненным французским пылал где-то на горизонте, теплился в воображении сотнями образов под трехцветным знаменем Свободы. Евгений заснул через полчаса, убаюканный крапинками холодного дождя, и ему снилось шествие марсельцев, принесших на крыльях революции в Париж свою великую песню. Вена растворилась вдали, холодная и величественная, осталась в ней и не получившая ответа Вера, разметавшаяся на постели в нервной горячке, и рассеянный Поль, глядящий на мир сквозь очки, толщиной в мизинец, и юный, непременно гениальный композитор, поднимающий смычок на углу Ротентурмштрассе.