Москва и Петербург

Нет ничего страшнее для короля, чем родиться во Франции. Народная мудрость.

Что такое Париж? Все очень просто. Сердце мира. В Париже уже тысячу лет живет История и пожимает руки случайным прохожим. Город этот за одну только ночь покрывается баррикадами, как яблоня — цветами в мае, и кипит, отчаянно-прекрасно грассируя. Париж среди столиц юнец и балагур, он дерзит, ходит оборванный, всем задолжавший, и мыслей в его голове больше, чем во всех философских трактатах, а едких эпитетов на языке хватит для всех правителей земли. В Лондоне — чопорные джентльмены, в Петербурге — хандрящие интеллигенты, в Вене — болезненные музыканты, все с нездоровым цветом лица и аппетитом, пропадающим от дуновения ветра, а в Париже — искренние, увлеченные, молодые и голодные, как свора собак. В Париже кровь кипит, глаза блестят и нет тоски, нет холерного болота меланхолии, но есть честная, страстная любовь к жизни без прикрас и здоровье, простое человеческое здоровье в каждом движении. Воздух Парижа исцеляет от житейской грязи, в воздухе Парижа — идеи, после первого вдоха растворяющиеся в горячей крови. Париж жив и растет, он образуется, подобно Гималаям, он бурлит, и люди в нем снуют хаотично и быстро. По улицам носятся гамены, где-то что-то воруют, кричат по углам свое вечное «вив ля (что угодно)», ночуют в самых немыслимых уголках, рисуют на стенах груши и дружно закидывают камнями проплывающие по улицам кареты богачей. Гамены — друзья всех бедняков и нищих, лютые враги короля и самые искусные лжецы на свете, с самыми чистыми в мире детскими глазами. В то время, как жители остальных городов тяжко вздыхают, прижатые моралью, цензурой и манерами, Париж регламентирует лицемерие, и потому возвышается над ним. Люди здесь не пытаются лгать по-настоящему, идя в свет, для них маскарад общества, принятый в России так серьезно и болезненно, — простая игра для умных хитрецов. В Париже каждый пятый — Робин Гуд, каждый третий — ДʼАртаньян, каждый второй — Фигаро. Париж — город честных пройдох и обаятельных ловкачей, бедных студентов и истинных революционеров, кристально простой в своих добродетельных королях и гуманных гильотинах. И каждый раз, когда очередная война или революция сметает все, что стояло веками, Париж возрождается из пепла, вечно молодой, вечно ищущий, пламенеющий; и каждый раз, распускаясь кровавой зарей над Францией, испуская протяжный, привычный клич, воздвигая на площадях эшафоты, Париж не плачет о жертвах, он смотрит вперед, где видит сквозь туман и темноту встающее будущее, то самое, за которое стоило и стоит умирать. Во Франции в течение пятиминутной прогулки становишься республиканцем. Воздух, что ли, располагает? Или местные жители, не признающие других языков, кроме собственного, эти бессознательные законодатели мод, задающие всему миру тон своей громогласной уверенностью в превосходстве всего Французского. Даже Император у них был — французов и республики. Император республики! Хотя, кого этим удивишь в просвещённый девятнадцатый век?

***

Они приехали поздно ночью, шел дождь, фонари на улицах медленно гасли. Приветливо и сонно встретил путников темный город. Ранним утром Евгений тихо выбрался на улицу, сжимая в кармане пачку писем и всем существом ощущая сладостную нервную дрожь. Он, кажется, всю жизнь мечтал оказаться в Париже и вот, наконец. Сбылось. За порог он шагнул, машинально прикрыв глаза. Яркий свет ослепил — от ночных туч не осталось и следа, и над холодной сырой улицей весело всходило яркое зимнее солнце, пятнисто и нелепо грея камни серой брусчатки. Евгений улыбнулся. Ему показалось, что он возвратился домой. Улица была почти пуста, только сидел прямо возле крыльца какой-то рыжебородый бродяжка, завернувшись в некое подобие тулупа и спал, мирно выпуская изо рта пар. Евгений немного понаблюдал за тем, как капельки воды поблескивают на клочковатой оторочке тулупа, а потом быстрым шагом пошел вверх по улице. С каждой минутой вокруг него открывались друг за другом магазины и лавки, кое-где распахивались окна, скрипели двери. Квартал оказался зажиточным и процветающим. Высокие светлые дома в три-четыре этажа стояли, щеголяя чудом уцелевшими за две революции и войну барельефами, вытянутыми мордами вопрошающих львов и сморщенными лицами старых горгулий. Неожиданно сзади в Евгения врезался какой-то мальчишка и, не остановившись ни на секунду, помчался вперед, ловко перепрыгивая через лужи на своих тонких ногах в огромных желтых ботинках. Вслед за ним по улице, отдуваясь, пронеслась грузная красная женщина с кочергой в руке. Она вопила что-то нечленораздельное, и Евгений от всей души пожелал удачи мальцу, который в такую рань уже ухитрился нарваться на неприятности. Настроение у него с каждой секундой становилось все лучше и лучше, он совсем забыл обо всех своих невзгодах, чувствуя лишь, как каждый шаг буквально подкидывает его над улицей — так легко было идти. Квартал Сен-Жермен-де-Пре, некогда процветающий центр парижской аристократии, после Революции почти опустел. Старая гвардия придворных рассеялась в эмиграции и по гильотинам, а нувориши предпочли найти другое место для жизни. Возможно потому, что выбеленные временем, почти греческие колонны старых особняков постоянным символом недолговечности тяготели над их беззаботными головами, а может быть просто из революционных соображений: все же новая буржуазия не чета старому дворянству. В Сен-Жермен можно случайно набрести на старый садик эпохи Короля-Солнце, с покосившейся оградой и старым спящим фонтанчиком посередине; можно увидеть, как человек в лохмотьях заколачивает окно дворца давно умершего вельможи, а нищие сидят прямо на мраморе парадного подъезда, хрипло перекликаясь в лесу коринфских колонн. Евгений в задумчивости смотрел на тожественное запустение окружающего, и шел дальше, кутаясь от ветра в пальто. По адресу, написанному Полем буквально ничего не оказалось. На месте дома номер семь в земле зияла дыра, а кругом копошились рабочие, зеваки и уличная детвора. Евгений сначала нахмурился, постоял пару минут в растерянности, а потом ему стало невыносимо смешно. Он шел и хохотал громко, запрокинув голову. Поистине, только Поль мог отправить его по делу государственной важности из Вены в Париж, прямиком к котловану посреди улицы Феру. — Постой! — послышалось позади. Евгений остановился и обернулся, все еще улыбаясь. Перед ним оказался молодой человек лет двадцати, одетый очень бедно, но опрятно. Оттенок его темных глаз в точности совпадал с оттенком волос, что придавало ему сходство с большой разумной птицей. Взгляд у него тоже был птичьи внимательный и совершенно спокойный. — Ты ведь от Поля, правда? — спросил он. Евгений немного удивился такой фамильярности, но какая-то необъяснимая симпатия к незнакомцу уже поселилась в его сердце, и он приветливо улыбнулся. — Доброе утро, — поздоровался по-французски. — Поль посылал нам весточку, — продолжил человек, расслышав акцент юноши. Евгений не двинулся с места. — Не веришь? Что ж, справедливо. Вот, держи, — произнес он и протянул Евгению сложенный вчетверо листок. Подателю сего прошу выдать ваш бесценный груз, Евгений. С искренней благодарностью и наилучшими пожеланиями, Поль Кривой почерк юного философа, больше похожий на закорючки скорописи, чем на нормальный текст, трудно было с чем-то спутать. Подпись тоже не вызывала сомнений, Евгений еще раз взглянул на такую же в верхнем углу одного из конвертов, прежде чем передать их все молодому человеку. Тот спрятал письма, а потом улыбнулся и протянул Евгению руку. — Мое имя Марсель. Марсель Меру, — он открыл старенький портсигар, предложил юноше. — Евгений Преображенский, — отозвался тот, беря из коробочки студенческую крепкую папиросу. Он когда-то уже пробовал курить, но потом почему-то перестал. Забыл, кажется. — Рад знакомству, Евгений. Дело в том, что сейчас мне очень нужно идти, но я надеюсь на встречу. Нам всем стоит поблагодарить тебя. Приходи сегодня к шести часам в кафе «Корбу». Там будет собрание. — Хорошо, приду, — пообещал Евгений, мысленно радуясь тому, как легко все складывается. — Ах да, забыл сказать. Дом этот снесли всего пару дней назад. Пришлось дежурить тут посменно, чтобы не пропустить твой приезд. Забавно, не правда ли? — Да, действительно, — согласился юноша. Марсель кивнул ему на прощанье и пошел прочь легким шагом человека, которого ничего не держит на этой земле.

***

Александр вопреки обыкновению проснулся поздно, около одиннадцати, да и то скорее от шума за окном, чем по каким-нибудь естественным причинам. Письма, которые ему доставили по этому адресу еще вчера, лежали, непрочитанные, на столике возле кровати. Сидя в постели и щурясь от яркого парижского солнца, он стал перебирать их, медленно собираясь в себя после десяти часов забытья. Единственно стоящей из всей груды конвертов оказалась маленькая записка от Татьяны, в которой говорилась, что она приехала в Париж к Жану, и Александр может найти её по прежнему адресу. На улице граф столкнулся с Евгением. Тот курил папиросу. — Доброе утро! — воскликнул тот живо. — Добрый день, — мрачно отозвался Александр. — Уже успели навредить пособникам проклятой монархии? — Вы даже как-то чересчур проницательны, — в тон ему ответил Евгений, выдыхая облако дыма. Александр с сомнением посмотрел в глаза юноше. Тот взгляда не отвел, только закусил губу на секунду. — Надеюсь, мне не придется объяснять вашему отцу, почему вы очутились в французской тюрьме? — Что вы, я сам ему все объясню, — Евгений уже от души улыбался, чувствуя себя почти всемогущим. — Не знал, что вы курите, — протянул наконец Александр. — Начал еще в училище, — пожал плечами Евгений и добавил после недолгого молчания, — что я действительно успел, так это проголодаться. Пока они молча шли рядом по улице в поисках места для завтрака, Евгения всё больше охватывало чувство абсолютной уверенности в своих силах. В самом деле, ему всего девятнадцать, кругом Франция, а он уже сбежал из дома и перевёз революционные письма из Вены прямо в Париж, не сомневаясь ни минуты. Так что же теперь? Пугающая, абсолютная свобода действий. Он закурил прямо на ходу и шел, с интересом глядя по сторонам. Александр не отставал, но смотрел больше под ноги. Ему не внушало доверия настроение юноши — слишком уж знакомым казалось это лихорадочное воодушевление.

***

Добраться до кафе «Корбу» Евгению удалось лишь к половине седьмого, потому что прохожие все как назло указывали ему разные направления. Само заведение оказалось необычным: на первом этаже его располагалось респектабельное кафе для господ средней руки, а внизу, в полуподвале, кипел жизнью настоящий кабак. Евгений здраво рассудил, что у бедных студентов нет средств и желания буржуйствовать, и не прогадал. Стоило ему спуститься в теплую и дымную залу, как Марсель, сидевший у противоположной стены за столом, приветственно поднял руку. — Я уже думал, что ты не придешь, — сказал он. — Садись. Марсель был из тех редких людей, которых почему-то любит пространство. Возле молодого человека всё как будто становилось на свои места. Эта взаимная приязнь целостных созданий, распространявшаяся на его отношения с любыми предметами, завораживала. Он всегда двигался с птичьей невовлеченностью: никогда не спрыгивал с излишним проворством с высокой нижней ступени, а просто шагал вниз, но выходило это у него легко и бесшумно. Мир вообще обычно уважает тех, кто мало в чем нуждается. Так и сейчас, Марсель сидел, казалось, удобнее и правильнее всех. Возле него уютно нахохлилась пузатая кружка, а прямо над его головой тикали размеренно круглые блестящие часы. Взгляд его внимательных темных глаз как-то сразу успокоил юношу, и он опустился на предложенный стул. — Знакомьтесь, друзья. Это наш храбрый гонец, Евгений, — представил его Марсель. — Рад встрече, — серьезно сказал один из собравшихся. — Анри Боссе. — Наш предводитель! — многозначительно поднял указательный палец высокий белокурый паренек лет шестнадцати. Анри Боссе с первого взгляда как-то разочаровал Евгения. Вместо романтически-прекрасного человека с эпической шевелюрой, лидером революционного кружка оказался не слишком красивый невысокий парень, с кривым, точно сломанным у основания носом и глубоко посаженными пугающими глазами. Белокурого же мальчишку, как позже выяснилось, звали просто Ланс. Он был болезненно бледен и явно очень старался влиться в компанию старших товарищей, потому часто вставлял какие-то нелепые и неуместные ремарки, а смотрел и вовсе как побитый пес. Старшие товарищи относились к нему снисходительно, но почти не замечали (или не хотели замечать) его стараний. Еще за столом сидели братья Рамо, назвавшиеся просто Старший и Младший, широкоплечие и веселые ребята, похожие друг на друга как две капли воды. Между ними и Марселем сидел, почему-то закрыв глаза, светловолосый красивый юноша, которого, многозначительно переглянувшись, представили как поэта Груннеля родом из Леона. Дальше еще было несколько человек, имен которых Евгений не запомнил, а последним представился молчаливый юноша с умными глазами, нервно постукивавший пальцами по столу, — Исаак Ротшильд. — Он гений математики, — сказал один из братьев Рамо. — Его не взяли в Университет, потому что он еврей, — добавил второй. Исаак же и бровью не повел — только пальцы его застучали по столу чуть быстрее. Наконец, когда все люди назвали свои имена (а было заметно, что им не терпелось закончить знакомство поскорее), началось обсуждение, и Евгений, поначалу немного расстроенный тем, как разномастны и не похожи на идейных революционеров оказались члены кружка, разом забыл обо всех своих предрассудках — так сплоченно и увлеченно говорили они. Было видно, что собираются эти ребята уже не первый месяц, и агитация у них поставлена на широкую ногу. Первым говорил Старший Рамо. Он рассказал о том, как жандармы чуть не взяли его с листовками на Монмартре. Младший же с гордостью заявил, что о пятничной демонстрации знает вся беднота квартала Маре (которой даже там предостаточно, надо сказать). Потом Марсель невозмутимо поведал об успешном развитии сети гаменского сообщения. Вообще любые уличные мальчишки легко и с удовольствием ввязываются в переделки, а парижские оборванцы — тем более. — Ты молодец, Марсель, — вдруг произнес доселе молчавший Анри. Все смолкли, глядя на него. — Лучшего и представить нельзя. Эти ребята — наши глаза и уши. — Что мы будем делать? У нас есть законченный план? — спросил внезапно очнувшийся поэт из Леона. Анри смерил его тяжелым взглядом. — Есть, — отчеканил он, а затем сказал почти торжественно: — Друзья! Мы уже почти полгода собираемся и за это время успели знатно насолить жандармам и двору. Люди на нашей стороне. — За столом послышался одобрительный гул. — Но нам пора переходить к настоящим действиям. Новая Революция не придет сама — мы проведем её. В следующую пятницу мы наконец заявим о себе так громко, чтобы услышал весь Париж. В этот день не будет Революции — еще слишком рано, но он станет плацдармом для будущих побед. Мы проверим свою силу. Мы встанем плечом к плечу и покажем другим молодым людям вроде нас, куда идти. Анри приподнялся, опираясь руками на стол, и его худая, точно изломанная фигура показалась Евгению наполненной какой-то небывалой, страшной мощью. Глаза у Боссе горели мрачным огнем. Он продолжил, роняя каждое слово, как пудовую гирю, и уже не сдерживая своего звучного голоса: — Проклятый Луи Филипп, король-гражданин, а на деле — просто жирная груша, влез на трон в тридцатом году и сидит, не сдвигаясь с места. Мне было пять лет, когда мой отец строил баррикады, и к чему это привело? Почему один король приходит на смену другому, а в жизни ничего не меняется? Где, черт возьми, Франция? Где наш хваленый народ, переживший Робеспьера и Наполеона? Он спит по подворотням, голодный и нищий, но он не мертв. И наше дело — его разбудить! Поднимем Париж! Весь зал смолк. Все, даже какие-то захудалые пьянчуги за дальними столами смотрели на Анри, а тот уже стоял в полный рост, и лицо его светилось адским воодушевлением. — В следующую пятницу. Перекресток Сен-Жермен. Приходите! Время пришло! Прошла пара секунд абсолютной, звенящей тишины, а затем вдруг, как обвал в горах, грянули аплодисменты. Длиннобородый старичок, санкюлот 89-го, в лихо заломленном картузе хрипло крикнул: «Vive la France!». Его собутыльник, мужчина лет тридцати затянул пьяным голосом: — Allons enfants de la Patrie… Послышались еще два или три голоса с галерки, нескладно и скрипуче, а затем радостно и полнозвучно подхватили песню братья Рамо. Уже через пару секунд весь кабак дружно пел Марсельезу, грохотали стулья, и звенели полупустые бутылки. Евгений оглянулся, точно хмельной, встретился восхищенным взглядом с Марселем. Тот сидел в прежней позе и пел, улыбаясь, а Евгению казалось, что он стал свидетелем какого-то великого таинства — так нежно и так гордо звучали в устах студентов и пьянчуг простые слова великого гимна. Только французы так умеют петь, только они, в любом состоянии духа, в любое время суток и с любого слова подхватят свою Марсельезу. Кажется, только они из всех европейских народов по-настоящему верят в собственную несокрушимую силу. Парижане чтут и уважают революцию как родную бабушку, и переворот кажется им естественным выходом из любого затруднительного положения. Чудесно то, как страна, после очередной бойни совершенно обескровленная, бессильная, восстает из праха и снова тянется к какому-то мифическому, только ей одной ведомому счастью. Люди пели, и глаза их блестели восторгом, и мысли были одни у стариков и их внуков, у студентов и мастеровых. Евгений вышел из кабака спустя час или два, с полным сердцем и чувством абсолютной и вездесущей свободы. Ему думалось, что все города — только лишь жалкие тени, отображения истинного, целостного Парижа, и в его голове Платон смешивался с Вольтером. Он шел, не разбирая дороги, слыша лишь, как стучит его сердце, кажется, в очень знакомом ритме.

***

Вечером, около семи Александр позвонил в дверь знакомой квартиры в Маре. Дверь ему открыл перепачканный в глине мужчина, с волосами, перевязанными каким-то шарфом. — Добрый вечер! — сказал он по-русски с чудовищным акцентом, улыбнулся, пропуская пришедшего внутрь, а потом крикнул, уже на родном языке: Таня! Твой брат приехал! — Саша! — послышалось из соседней комнаты. Через пару секунд Татьяна уже выбежала в прихожую и обняла Александра. Красивая и стройная, в домашнем шелковом синем капоте, с распущенными по плечам кудрями, она как будто ожила и еще помолодела с момента их последней встречи. — Здравствуй, дорогая сестра, — Александр не мог не улыбнуться, видя её искреннюю радость. — Проходи в гостиную, дорогой брат, — отозвалась она с тенью привычной насмешки, но голос её прозвучал искренне и добро. — Пойду работать, если вы не возражаете, — сказал Жан, выразительно кивнув на свой перепачканный фартук. — Иди, конечно, а мы будем пить чай и беседовать, — ответила Татьяна по-французски. Жан улыбнулся, взглянув на неё с какой-то затаенной глубокой нежностью, а потом скрылся у себя в мастерской. В гостиной было просторно и свежо, пахло шоколадом и вечерним воздухом. Трещал затопленный камин. В углу на столике стояла небольшая белая фигурка — танцующий сатир со свирелью. Александр остановился подле него, разглядывая. — Это Жан сделал, — сказала Татьяна, коснувшись его плеча. — Садись, я уже принесла нам чай. — Как твоя жизнь здесь, в Париже? — спросил Александр. Татьяна задумалась. — Хорошо. Действительно хорошо, — серьезно ответила наконец. — А ты чем занимаешься? — Переезжаю с места на место. В Вене читал лекции и переводил всякое, а здесь собираюсь на концерт, который Шопен дает через неделю. — А дальше? — она подняла глаза, поднося чашку к губам. — Не знаю, — пожал плечами Александр. Татьяна с минуту задумчиво глядела в окно, а потом вдруг сказала прямо и спокойно: — А я ведь, кажется, люблю Жана. Александр чуть поперхнулся, до того неожиданными оказались эти слова, но ответил невозмутимо, звякнув чашкой о блюдце: — Я рад. Ты выглядишь прекрасно, и, кажется, счастлива. — Да, да, — протянула она в задумчивости. — И тебе желаю того же. — Счастья? — Да, счастья. Но больше — любви. — Ты даже не представляешь, до чего странно от тебя это слышать, — медленно проговорил Александр, неотрывно глядя на сестру. — Да, — она снова задумалась. — Представь, я всю жизнь старалась сделать вид, что меня это не касается. Заводила романы, интрижки… А теперь вот, видишь, — она развела руками и засмеялась тихо. Александр молчал, не находя, что ответить. — И знаешь, — продолжила она, не сводя с него проницательных темных глаз, — если у тебя есть кто-то… Если ты любишь кого-то, но молчишь об этом, скажи. Посватайся, в конце концов, всё же не везде есть такие беспринципные женщины, как я, — она усмехнулась. — Спасибо, конечно, но я все же справлюсь сам, — коротко ответил Александр, а потом добавил уже мягче: — Прости. Я совсем не умею говорить о важных вещах. — Ты всегда был таким. Всегда верно говорил, что озвучивать всё это — только опошлять. Но сейчас мне кажется, что я открыла какую-то простую и гениальную истину, вселенскую тайну, которая лежит на виду у всех. — А что Жан? Вы женитесь? — поинтересовался Александр после минутного молчания. — Ну конечно же нет! — воскликнула она удивленно, и он с облегчением узнал в этом возгласе свою сестру такой, какой она была пять или шесть лет назад. — То, что я признала любовь, вовсе не означает того, что я признала брак! — Хорошо, хорошо, — Александр улыбнулся, поднимая руки в знак капитуляции. Через полчаса в гостиную пришел хозяин квартиры, усталый и довольный, уже без шарфика на голове. Александр сел за фортепиано, а Татьяна с Жаном стали танцевать под нежные звуки медленного вальса. Все в комнате кружилось в такт паре: вихрился пар над фарфоровыми чашками, танцевал, точно оживший, сатир на столике у стены, плясало пламя свечей, и медленно шевелились дремотные шторы. На лучший город Земли опускался мягкий зимний вечер. Где-то там, далеко за окнами брел по бульвару Евгений, напевая Марсельезу, а с низкого парижского неба, медленно кружа, падал снег — первый за тихий декабрь 1845-го.