Москва и Петербург

Не найдя на следующий день Евгения в его номере, Александр стоически не удивился. Посидел немного, глубоко дыша и повторяя про себя пару строчек из Катулла, потом надел пальто, взял шляпу и направился куда-то в сторону заставы Сен-Жермен. Квартира Анри была странным местом. Создавалось чувство, что в ней обитает монах-отшельник: она была раза в три больше, чем каморка Марселя, но виделась нежилым и холодным пристанищем человека, неотступно глядящего каждую секунду в глаза смерти, а потому не замечающего ничего вокруг себя. Это место было бы совсем мертво, если бы там постоянно не собирались разномастные нарушители общественного спокойствия. Так и сегодня: воздух состоял из чистого сигаретного дыма, велось как минимум четыре оживлённых разговора, а сам Анри стоял молча, скрестив руки, и внимательно слушал Исаака, который быстро говорил ему что-то со своим непередаваемым акцентом. — Между прочим, Поль вернётся в Париж уже завтра, — Евгений вскинул голову, чтобы понять, откуда исходит голос. Перед ним стоял Марсель, на его лице удобно разместилась довольная улыбка. — С какого момента повторить? — участливо поинтересовался он. — С самого начала, желательно, — Евгений ответил по-русски. Марсель нахмурился. — Ты здоров? — Да, да, — спохватился Евгений уже по-французски. — Прости. Повтори сначала. Я внимаю. Он просто не мог не появиться на этом собрании: оно было, пожалуй, важнейшим со времен основания кружка. Обсуждали вопрос полной реорганизации работы, радовались вчерашнему головокружительному успеху и пили (а всем известно, что студентам нет дела до того, в какое время дня или ночи откупоривать бутылки). Однако Евгений просто не мог влиться во всеобщее оживление и потому мрачно курил в углу папиросу за папиросой. Марсель вскоре оставил попытки добиться от него хоть сколько-нибудь внятного ответа. — Очень надеюсь, что она не замужем, — бросил ему весело младший Рамо, когда все понемногу стали расходиться. — Кто? — искренне удивился Евгений. — Та, о которой ты так глубоко задумался, — ухмыльнулся в ответ старший. — А ведь моя Ивонн скоро выходит за какого-то немца, — горестно отозвался поэт из Леона, элегически грустивший на подоконнике. — Это не так страшно, — начал старший Рамо. — У тебя ведь есть ещё Беатрис и Анет, — подхватил младший. — И та чудесная Лулу, которой только исполнилось семнадцать… — И та… — Довольно, друзья, — с досадой воскликнул поэт. — Моя Ивонн всё же была прекраснейшей из женщин. Евгений улыбнулся по инерции и живо представил себе эту Ивонн. Имя в голове окрасилось рыжим: рыжеволосая и курносая, в чистом переднике, с маленькими проворными руками, на которых, как и на щеках, появляются иногда милые ямочки. Как хорошо любить Ивонн! Как музыкально её беспрепятственно произносимое имя, как будто весна обнимает низкое послезвучие колокола сельской церкви. А Беатрис? Как прекрасно любить Беатрис, ту, которая, просто по природе имени, должна быть чуть презрительной, но доброй насмешницей с уверенным взглядом блестящих глаз. Как прекрасно любить Анет, чья головка так изящно посажена на тонкой бледной шее, чьи губы так ярки, а пальцы — так печально праздны… И даже лучше, наверное, любить маленькую Лулу, черные локоны которой так непокорно выбиваются из-под скромного чепца. Как же, черт возьми, хорошо любить женщин! Евгений не дождался конца собрания, вышел на улицу как только кончились папиросы и растерянно побрёл в сторону гостиницы. Вся его уверенность растаяла, как табачный дым, и он уже не был уверен в том, что делает. — Евгений, — сказал ему Александр, начав как всегда с имени, так знакомо и так проникновенно произнесенного. — Между нами не произошло ничего ужасного. Мы можем забыть обо всем, и я ни словом больше этого не упомяну. Он стоял, привычный, но особенно отчуждённый в своем черном, плотно застёгнутом сюртуке, и все, начиная от черного цвета и заканчивая городом казалось если не принадлежащим ему, то связанным с ним совершенно неразрывно. Евгений вновь увидел графа, и как будто потерялся: перестал понимать, как вообще мог сомневаться. — Я не знаю, понимаете. Это, — и он знал, как глупо звучат от него эти слова, но у него не было ничего, кроме них. — Неправильно! Содомия, мужеложство… я думал об этом долго, я был уверен. Но думать об этом — одно, а делать, — он к тому же невыносимо покраснел. — Я понял это только сегодня утром, когда вспомнил свое вчерашнее поведение… — Как по мне, единственная проблема мужеложства в том, что оно так называется, — усмехнулся Александр. — Давно нужно придумать какое-нибудь более благозвучное слово. Но кроме шуток, услышьте меня, Евгений. Я никогда не стану склонять вас к чему-то, и потому оставляю выбор вам. Мой ответ вы знаете. Со вчерашнего вечера он неизменен. — Скажите, неужели для вас такие вещи привычны? — выпалил вдруг Евгений. Александр остановился в дверях. — Друг мой, — уже с откровенной иронией начал он. — Сожалею, но «такие вещи» не осознают к тридцати годам. Дни окрасились в серый. Евгений ходил на собрания, старался до позднего вечера не возвращаться домой: сидел в подпольной типографии, писал шифровки, а когда совсем не было работы — пил с товарищами или подолгу разговаривал с Марселем у него дома. Александр тоже вечно где-то пропадал, а однажды принес домой огромную стопку новых книг. Евгений потом посмотрел на них — это были тома на испанском. Александр, похоже, собрался учить испанский — в этом было что-то неуловимо тревожное, с чего бы? Почему не итальянский или английский?

***

В здании Французского географического общества Александра как всегда встретило столпотворение. Очень светлый гулкий вестибюль с высоким полным воздуха потолком звучал на все лады и языки. Сотни просителей приносили туда головокружительные планы грядущих экспедиций. Скорбные лица неосуществимых Магелланов создавали ощущение печальной византийской иконы. Однако Александра там ждали. Сухощавый человек лет сорока, с седыми волосами и лицом, бывавшим под всеми ветрами от Сармы до Трамонтаны — Вильгельм Эрн, географ, старый знакомый Александра по Лейпцигу. Он заговорил на немецком, по-грачьи гаркая после пауз: — Что всё же заставило тебя решиться? — он протянул графу руку, и тот крепко её пожал. — А что мне терять? — Полно, может ещё вернёшься. С путешествиями, как с войной — главное в первом бою не словить шальную пулю, а дальше оно само пойдет. Я вот, смотри, жив ещё. — О тебе и говорить нечего. Всем известно, что ты продал душу Нептуну, — улыбнулся Александр. — Интересно, давно ли Нептун стал промышлять подобной торговлей? — Я думаю, где-то при Константине Великом. На стене висела карта, из тех прекрасных карт старого образца, которые со временем превращаются из рисунка в окно крохотного чудесного мира, с трогательными якорями у берегов и маленькими спрутами в самых глубоких местах океана.

***

Поля было видно издалека — он стоял, прислонившись плечом к фонарному столбу. Холодный ветер трепал полы его старого серого пальто. Это была печальная, отчужденная фигура — казалось, он стал ещё выше и нескладнее. Широкий синий шарф на его шее был завязан как всегда несуразно, отросшие белокурые волосы обрамляли большеносое задумчивое лицо, а толстые стекла круглых очков то и дело вспыхивали, ловя отблески света. Когда Марсель окликнул Поля, тот не двинулся с места, только прищурился, вглядываясь в лица прохожих. Судя по всему, он не раз бросался вот так навстречу незнакомцам, путая их с кем-то из товарищей. В конце концов уверившись, что перед ним действительно Марсель, Поль радостно улыбнулся и приветственно поднял руку. Слишком короткий для него рукав пальто опустился, обнажив манжету рубашки. Друзья тепло обнялись, а потом Поль обратил внимание на Евгения и, просияв, выпалил скороговоркой: — Я очень рад, что вы с Марселем нашли общий язык. Хотя, в этом трудно было сомневаться. С другой стороны, в последнее время я слишком часто ловлю себя на мысли о том, что сомневаться в целом трудно, и поэтому такая характеристика не является показателем, — нить его слов нырнула под воду. Он нахмурился, задумчиво поправил очки, а потом вскинул голову так, словно вспомнил что-то. — Когда я долгое время ни с кем не говорю, во мне напрочь пропадает способность внятно формулировать мысли. Поэтому, не придавайте моим словам особенного значения, по крайней мере следующие полчаса. Марсель с улыбкой следил за этой тирадой. Мысль вообще имеет свойство ветвиться, и требуется некоторое пренебрежение к своему разуму для того, чтобы сходу высказать нечто целостное. Мысль Поля же, кажется, ветвилась в тысячу раз чаще среднестатистической, вот почему он так часто прерывался и беспомощно разводил руками, будучи не в силах объять дерево самоосмыслений и обходных путей, разрастающееся у него в голове вслед за обычной фразой. Каждое действие запускает бесконечную цепочку следствий, и мы редко пытаемся их рассмотреть. Поль же делал это автоматически до какого-то шага, а потому часами увязал в бессмысленных и абсурдом доходящих чуть ли не до схоластики мелочах. Зато статьи его были шарообразно целостны — ни единого просчета нельзя было найти в их строгой, буквально математической логике. По пути к «Корбу» Поль продолжал разглагольствовать. Он шёл очень быстро, то и дело задевая кого-то из похожих и поправляя сползающие на кончик носа очки. Марсель и Евгений еле поспевали за ним — им никак не удавалось привыкнуть к его широкому стремительному шагу. — Как хорошо всё же вернуться в Париж, друзья! Я провел эксперимент и выяснил, что в Вене спотыкаюсь в три раза чаще, чем здесь. Думаю, что, — тут он как раз споткнулся и непременно упал бы, не поддержи его Марсель. — В Вене это был бы уже третий раз, — невозмутимо продолжил он, вновь приняв вертикальное положение. — Правда, я то и дело забывал о том, что ставлю опыт, так что вряд ли его можно считать в достаточной мере точным, — он сам оборвал свою речь. — Если бы ты только мог представить, как сильно я был раздосадован, узнав, что опоздал на вашу демонстрацию всего на день! — Будь уверен, впереди ещё сотня, не меньше, — заверил его Марсель. — То в Париже, — печально протянул Поль. — А в Вене люди спят. — Думаю, ты преувеличиваешь. Нигде не спят сейчас, просто нужно знать места, — отозвался Марсель. Поль передернул плечами. Было холодно. В привычном подполье вопреки обыкновению почти никого не оказалось. — Думаю, теперь самое время рассказать о том, что произошло, — Поль потер покрасневшие ладони друг об друга, пытаясь хоть немного согреться. Евгений рассеянно проследил за этим жестом: ему целый день не было жарко или холодно, он вообще как будто перестал воспринимать внешние раздражители. Все простые человеческие чувства — голод, жажда — пропали, а на месте их теперь поселилась невесомая, но непроницаемая серая болванка. — Почему бы и не рассказать, — отозвался Марсель. — Всё прошло как по нотам — толпа перекрыла перекресток, Анри громко и внушительно говорил, мы раздавали листовки, а потом все разошлись. — Лаконично, — усмехнулся Поль. — Ну, а жандармы? Задержали кого-то? — Не успели. На построение достаточно большого отряда нужно не меньше часа. Они не ждали такого количества людей. Кстати сказать, прямо на месте к нам с Анри подошел какой-то парень, студент Философского факультета, и заявил, что наша отвага достойна орденов и лучшего применения, а такие средства имели место при Людовике XVI, но никак не сейчас. — Да, я слышал подобные высказывания от радикально настроенных товарищей в Вене, — перебил его Поль. — Он наверняка социалист, этот парень? — Черт его знает, — отмахнулся Марсель. — Главное, чтобы работу выполнял сносно. — Прошу прощения! — прервал его Поль. — Неужели ты считаешь их взгляды приемлемыми? — Ты же знаешь, — мягко отозвался Марсель. — Для меня революция — это не вопрос идеологии по одной простой причине: ни одну идею нельзя воплотить. — Человечество слишком мало пробовало воплощать идеи, чтобы ты мог делать такие заявления, — с запалом воскликнул Поль. — Мне хватает моего личного опыта. Вот недавно, например, я решил воплотить в жизнь идею экономии на папиросах и книгах ради ежедневного приема пищи. Как ты можешь догадаться, мысль не выдержала испытания практикой, — Марсель многозначительным жестом вынул из кармана портсигар. — Довольно самонадеянно отождествлять свой разум с государством. Конвент всё же лишен вредных привычек. — Правда? — Марсель с иронией поднял бровь. Поль поморщился: — Метафора — не аргумент. Лирика эффектна, но не более того. Марсель картинно вздохнул, закуривая. — Давай завершим этот спор. Тем более, я ещё не кончил рассказ. — Поль кивнул, впрочем, несколько угрюмо. — Так вот, тот человек предложил нам вступить в подпольное общество, агитирующее в основном на заводах и фабриках. Он говорил, что санкюлоты больше не главная сила, что основная мощь — в рабочих. Признаюсь, мне это кажется достаточно справедливым. — Пожалуй, — задумчиво протянул Поль. — Вы согласились? — Кто как, но в большинстве — да. К тому же, у этих людей уже есть связь с другими странами: Италией, Австрией, даже Россией. Они отправляют контрабандой литературу и памфлеты, иногда оружие. Думается, что-то действительно скоро грянет, причем не только во Франции, — подытожил Марсель. Его лицо скрылось в облаке дыма. — Это кажется странным, правда? — спросил вдруг Евгений, до сих пор молча следивший за разговором. Каждая реплика в его голове не появлялась сама, но оставляла лишь только свой призрачный след в сизом мягком песке. — Да, странно. Настоящая подготовка революции должна была когда-то начаться, но до недавнего времени все происходящее казалось скорее игрой, — согласился Марсель. Поль нахмурился, но промолчал. Они ещё с полчаса поговорили о предстоящем, строили предположения. Закончилось все тем, что Поль опрокинул свой стакан, а потом, заметив отрешенно, что «этого стоило ожидать», долго вдумчиво наблюдал за темным пятном, расползающимся по столу. — Знаете, я наверное пойду, — сказал Евгений. Он просто не мог воспринимать все эти фразы, ему было почти плевать на революцию, свободу и равенство, его буквально выворачивало наизнанку. К тому же, Марсель с Полем явно скучали друг по другу, и Евгений был рад оставить их наедине. Друзья с рассеянным удивлением, хотя и без напускной грусти попрощались с юношей, и тот покинул их. Евгений шёл по улице и считал шаги. Сто восемьдесят — по улице Сен-Бенуа, пятьсот шестьдесят до моста Каррузель, двести пятьдесят один — через одноименную площадь. На сто сорок шестом по Риволи он остановился. Мужчина в новом сюртуке, до этого шедший за ним по пятам, еле успел совершить необходимый для избежания столкновения маневр и одарил юношу каким-то малознакомым французским ругательством. Из комнат второго этажа белокаменного дома послышался громкий смех и заскрежетали по полу ножки тяжеловесной мебели. О каком героизме, о каких подвигах и свершениях может идти речь, о какой чести, если он сам не может решить одну единственную проблему?

***

— Саша, скажи мне честно, ты не заболел? — участливо спросила Татьяна, на секунду сжимая ладонь Александра. Руки у них были очень похожи: у неё, правда, чуть меньше, но столь же изящные и совсем не женственные. — Скажи, когда в последний раз на твоей памяти я выглядел здоровым и полным сил? Татьяна усмехнулась понимающе, потом долила брату полную чашку чаю. Чашки в парижской квартире были драконьи-зеленые, китайские, совершенно чудесно расписанные. — И то верно. Я с детства привыкла, что для тебя оценка нужна совсем не такая, как для других. Например, здоровому румянцу у тебя соответствует «бледность», а обычному состоянию «цвет крахмальной простыни». Дальше ещё идет «мел», «малокровный при смерти», «мертвый малокровный» и, наконец, «цвет первого снега в сумерках». — И на какой же стадии я нахожусь теперь? — Мел, пожалуй. — То есть, ещё есть куда бледнеть? — Ну разумеется, есть, — она улыбнулась, но взгляд её на секунду стал тревожным. Александр всегда мастерски уходил от ответа.

***

— А, черт, извините, — сказал Евгений. Он только что вошел без стука в комнату Александра. Было поздно, тот собирался спать и потому сидел, обнаженный по пояс, на краю разобранной постели. — Как раз для профилактики таких случаев существует стук, — раздраженно бросил граф. Евгений был пьян, это было видно по тому, с каким доверием он отдал свое тело дверному косяку, и уходить явно не собирался. — Послушайте, Евгений, — Александр выглядел уставшим. — Ложитесь спать. Вы же помните, чем кончаются подобные разговоры. — Да, — сказал Евгений. — Я помню. И не желаю другого окончания. Александр глубоко вздохнул. Евгений тем временем с усилием вернул себе опору двух ног и направился к нему. Все было просто, когда пол под его ногами был так неустойчив, и все свои желания он осознавал как нельзя четко. В голове была абсолютная, пустая легкость. — А я желаю, — Александр поднялся к нему навстречу. — Чтобы вы повторили это трезвым. Евгений пропустил эти слова мимо ушей: как будто бы он сможет сказать лучше? И поцеловал графа, без предупреждения, слишком сильно пожалуй сжав рукой его плечо — на нем остались красные пятна, их он увидел уже через секунду, когда Александр с силой оттолкнул его. — Я не желаю, — ледяным голосом сказал он, глядя Евгению в глаза. — Становиться свидетелем пьяных сцен. Будьте мужчиной, в конце концов, разберитесь со своими чувствами. Евгений, кажется, мгновенно протрезвел и, покраснев от стыда, вышел из комнаты, не сказав ни слова.

***

Пришло Рождество. Дети на улицах ели карамель, нарядные люди покупали сладости. Всюду горели фонари, и казалось, что в этот вечер не осталось страшных и темных закоулков. Евгений немного постоял перед яркой витриной, глядя на неё с зеленой отчужденностью ночного прохожего, а потом зашел в табачную лавку. Надо будет написать матери и Маше. Рождество. — Это для тебя. Марсель поднялся из-за своего импровизированного стола, возле которого высились грядами медицинские тома. Как успевал этот человек ещё и учиться, притом так много, с таким усердием? Он принял из рук Евгения коробку, открыл её. — Спасибо, — на лице Марселя воссияла улыбка. — Это лучшее из всего, что ты мог для меня сделать! Они привычно расположились на утлой койке и закурили новые сигары. Евгений думал о том, что Марсель стал для него слишком привычен. Даже его странные глаза: ровно того же оттенка, что и волосы. Он был не то что бы красив, но в каждом жесте проглядывала искренняя лёгкость перекати-поля. И сидеть рядом с ним было приятно: чувствовать тепло его плеча и запах табака, казалось, заменивший его собственный, человеческий. — Как Поль? — спросил Евгений без особого интереса. Марсель этого, впрочем, не заметил. — Прекрасно. Он говорит, что скорее всего скоро вернется в Париж насовсем. Всё же немецкая философия в таком количестве знатно путает мозг. Впрочем, разве что мозг Поля может… — он вдруг негромко рассмеялся. — Я даже говорить стал как он. Евгений слабо улыбнулся. — Всё в порядке? — спросил Марсель, хмурясь. — Ты со дня демонстрации как будто сам не свой. — Да, да, всё хорошо, — ответил Евгений, а потом спросил, титаническим усилием воли заставив себя не зажмуриться. — Как ты думаешь, любить можно кого угодно? Марсель посмотрел на него с сочувствием. Вернее, с той печальной мужской солидарностью, которая наполняет дружеский круг после единожды произнесенного слова «женщина». — Пожалуй. Любить-то тебе точно никто не помешает. — И для мужчины не плохо любить другого мужчину? — Честно говоря, я почти не думал об этом, поэтому не знаю, что тебе сказать, — прямо ответил Марсель, после того как с полминуты внимательно рассматривал меняющее очертание облако дыма в воздухе комнаты. — Но это не вызывает у тебя отвращения или ненависти? — А должно? — Я не знаю. Я уже вообще ничего не знаю, — последнюю фразу он проговорил очень тихо, но Марсель всё равно услышал. Помолчав немного, он сжал плечо Евгения рукой. — В родном городе у меня осталась невеста. Я не видел её два года и, кажется, уже успел разлюбить. Надеюсь, и она не теряет времени даром. Трудно попасть в Париж и не забыть о провинции, как бы прекрасна она не была. Евгений с благодарностью взглянул на Марселя. — Я думаю, любовь везде одна и та же. Те же химические превращения в организме, — подытожил Марсель задумчиво. — Разве это делает её хуже? — Ничуть, — согласно кивнул он.

***

— Я думал, что уже никогда вас не увижу, — сказал Александр, когда Евгений, предварительно громко постучав, вошёл в его кабинет. — У вас поразительные способности к конспирации. — Простите мне мою выходку, — сказал Евгений, не обращая внимания на ироничный тон. — Простите меня за то, что я сделал это не подумав. — Давайте забудем о произошедшем, — коротко ответил граф, но из интонации его пропала колкость. — Я люблю вас, — выпалил Евгений. Александр медленно обернулся. — В этом у меня не было сомнений. Понимаете, я признал это еще в Вене, я думал о Байроне, о Платоне… Но одно дело — думать, и совсем другое, — он снова покраснел, последнее время это состояние стало привычным, и заговорил быстро, отчаянно, постоянно запинаясь. — Когда я пьян, всё кажется мне непозволительно простым… Мои желания… Понимаете, я же не просто восхищен вами, как три года назад, мои желания идут гораздо дальше простого… Общения. Но трезвым я слишком хорошо осознаю то, насколько они неправильны. И разум говорит мне, что всё это предрассудки, но я не могу избавиться от ужасного чувства. — Что ж, — Александр с видимым усилием сохранял выдержку, и это беспричинное, бесцельное мужество восхищало Евгения. — Тогда наверное нет смысла напоминать вам происхождение общественных порядков. Стоит лишь сказать, что и я люблю вас, — его голос всё-таки дрогнул. — И не испытываю по этому поводу никаких ужасных чувств. — Мы могли бы, — Евгений глубоко вздохнул и сделал шаг вперед. Почему-то слова графа его оглушили, похоже, он всё ещё в тайне от себя сомневался, насколько все это важно для Александра. Но это было важно. Важно настолько, что Александр сжал в волнении тонкие губы, а когда он обнял Евгения, тот ощутил легкую дрожь в его руках. От Александра пахло чем-то тёплым, человеческим — запах человека всё же нельзя описать, и у него были жесткие, отросшие чуть сильнее привычного кудри, приятно касавшиеся шеи Евгения. Поцелуй получился мягкий и медленный, не такой, как предыдущие, а потом Александр отстранился, и тихо сказал: — Мы можем попробовать.

***

Вечером на квартире у Анри появился незнакомец. Он был невысок и худощав, смугл и черноволос, как все южане. Нос его был, пожалуй, слишком велик, а очки-половинки на нем, напротив, выглядели слишком маленькими для глубоко посаженных черных глаз. — Это Чезаре Маврики, член «Молодой Италии», — так Анри представил Евгению молодого человека. Он протянул Евгению руку (ладонь его была светлее, чем бронзовая кожа на тыльной стороне руки) и сказал с приятным акцентом: — Очень рад встрече. — Товарищи, — громко начал Анри. — Вы все уже знакомы с нашим другом Чезаре. Мне кажется совершенно очевидным, что те законы свободы и справедливости, которые мы с вами отстаиваем, должны вскоре восторжествовать не только во Франции, но и во всём мире. Помогать революции в других странах — наша прямая обязанность. Чезаре и ещё несколько наших итальянских собратьев посланы сюда, чтобы наладить связь с французскими тайными обществами. Потому я предоставляю ему слово, и прошу заодно кратко объяснить не знающим, какова политическая ситуация в Италии сегодня. — Спасибо, — несколько смущенно сказал Чезаре. Голос его звучал очень мягко, особенно после вороньей манеры Анри. — Я очень рад видеть вас, друзья, потому что… Анри прав, говоря, что Революция — общее дело всех людей мира. Он говорил долго, со все более возрастающим энтузиазмом. Публика его поддерживала, то и дело поднимался одобрительный гул, а изредка кто-то перебивал Чезаре вопросами. Для начала он действительно дал краткую справку о политической ситуации в Италии. Ломбардия и Венеция, а также фактически Парма, Модена и Тоскана управляются австрийскими Габсбургами, Королевство Обеих Сицилий страдает под истощающим игом Бурбонов. Страна, некогда удовлетворенная своей раздробленностью, теперь как никогда нуждается в объединении. Он говорил о трудностях перевоза каких-либо материалов по Италии: из-за огромного количества таможенных постов провезти что-то незаконное становится почти невозможно. Приходится связываться с контрабандистами, которые вместе с оружием, опием и всевозможными другими товарами доставляют заодно листовки и литературу. Такое соседство, несомненно, не делает им чести, но другого выхода просто нет. Он говорил о том, как сильны по сравнению с той же Францией в Италии предрассудки, веками разраставшиеся на почве католицизма и как тяжело начинать эту работу в такой консервативной стране. — Вы уже пережили два больших переворота, ваши люди готовы действовать, ваша государственная система подвижнее любой другой. — Потому что она привыкла разрушаться! — поддержал его кто-то. — Вам теперь достаточно искры — спасибо за это вашим дедам и маркизу Лафайету, так сильно любившему Америку. Нам же нужно разводить костер, медленно, кропотливо сушить вымокшие дрова, — сказал Чезаре в ответ. Он говорил о том, что Италии в Революционных войнах непременно понадобятся союзники, и связи с французскими тайными обществами могут не только помочь в обмене литературой, но и стать настоящей подоплекой будущих побед. Революционная Италия должна заручиться поддержкой Свободной Франции. Потом было обсуждение, долгое, вдохновенное. В итоге было решено отправить хотя бы одного человека от их кружка в Рим как можно скорее, для помощи в установлении связи. Евгений, до этого сидевший, как в тумане, неожиданно даже для самого себя выставил свою кандидатуру. — В самом деле, друзья, — сказал он, поднявшись. — Я один среди вас совершенно свободен в перемещениях, ибо я не студент, но и не рабочий. К тому же, я иностранец и нахожусь в путешествии, так что поездка в Рим совершенно точно не вызовет подозрений. — Верно, Евгений, к тебе даже с обыском прийти не могут без разрешения посольства, — поддержал его Анри. — Что ж, пусть так, — сказал Евгений просто. Он был очень счастлив, счастлив тому, что у него наконец появилось дело. Было решено, что Евгений, Анри, Чезаре и Марсель завтра обсудят шифровку и вообще составят план действий. Люди разошлись по домам крайне оживленными. Александр согласился поехать в Рим без колебаний, только поинтересовался не без иронии, не проснулась ли в Евгении внезапно любовь к живописи эпохи Возрождения. Тот ответил, что именно она и проснулась, и совершенно непонятно, почему же она так долго спала. Тот вечер был очень хорош, точно Париж посылал прощальный привет. Было морозно, почти как в России в это время, и Евгений, ещё никогда раннее не встречавший Новый Год вдали от семьи, не так остро чувствовал различие. Как бы там ни было, он скучал по родным, даже по отцу, хотя и скрывал это от самого себя. — Я давно хотел спросить, почему же вы, латинист, никогда не бывали в Риме? — спросил Евгений у Александра, глядя на мягкие тени, которые отбрасывали шахматные фигуры на клетчатую деревянную доску. С недавних пор они стали по вечерам играть в шахматы. Евгений в основном проигрывал, хотя бывали и редкие триумфы. Так и сейчас: Александр, кажется, был рассеян, потому что не раскусил трехходовой план, и, увидев под ударом сразу две фигуры, только благодушно пожал плечами. — Это связано с одной давней историей, — сказал он неопределенно. — Там находился человек, которого я не желал видеть больше никогда в жизни. С тех пор прошло двенадцать лет, и всё это превратилось скорее в глупую привычку. Когда Евгений прощался с Марселем, у него было тяжело на душе. Он успел очень привязаться к этому парню с глазами ворона. Тот, кажется, тоже был расстроен, хотя и пытался не подавать виду. Друзья обнялись и пообещали писать друг другу: разумеется, не только шифрами. Уезжать из Парижа было грустно. В тот день падал лёгкий снег, такой совершенный в своей белизне, что казалось — город переворачивает страницу для новых путешественников. Александр с Евгением в последний раз добрели до скалы Нотр-Дама и долго стояли молча в его титанической тени, наблюдая за тем, как вьются над собором тревожные птицы. В крытом экипаже было тепло и как-то особенно, по-зимнему уютно, как дома в деревне, когда за окном воет вьюга, а внутри горит мягкий свет. Возможно, уютно было еще и потому, что в полутьме кареты Евгений накрыл своей горячей рукой ладонь Александра, и тот чуть сжал пальцы в ответ. Наконец-то всё было правильно, и обоим не верилось в то, что такое вообще возможно.