Москва и Петербург

— Я не хочу, чтобы минуты шли, — сказал Евгений, когда они подъезжали к Санкт-Петербургу. В Риме ноябрь был теплым и душистым от запаха апельсинов, созревших по всей Италии от Сицилии до Генуи. В Петербурге этот месяц был уже зимой, северной приморской зимой, в которую поднять руку лишний раз кажется тяжелой задачей, а бескрайняя заснеженная Дворцовая становится погостом. Они ехали в крытом тарантасе, и казалось, что свет подвесного фонаря внутри него несет с собой тепло оставшегося в далеком прошлом лета. Александр не ответил слова Евгения, только молча сжал его руку и посмотрел в окно, на волнисто проплывающие мимо придорожные деревья и кусты. Ветви их были голы: черные и кривые, точно изломанные, они не тянулись к путникам зловеще, но словно старались проткнуть заиндевелыми сучьями само небо, заставляющее их так страдать. Графу всё же было проще возвращаться в Петербург, потому что он возвращался домой. В каком-то смысле он даже любил этот тяжелый морской холод и безрадостную сизость, в которой прошло его детство. А время неумолимо текло: лошади делали шаг за шагом, и земля под их ногами отступала назад, миля за милей приближая этот проклятый всеми богами город. Неплотно закрытая створка окна скрипнула, и ледяной сквозняк заполонил внутренность тарантаса, покружил немного, задевая теплые руки и носы, и напоследок дотронулся до трепещущего огонька. Огонек погас. Александр притворил окно. Дальнейший путь они проделали в сгущающихся сумерках. Евгений спал, склонив голову на плечо графа, а тот все смотрел в окно, и не мог выразить те темные, глухие мысли, что время от времени тенями проходили по задворкам его сознания. Эта картина могла бы стать бесконечным приближением к какой-то мифической крепости. Среди серых пустошей влачится повозка, пассажиры которой уже давно впустили пустошь внутрь, отказавшись зажигать свой печальный фонарик вновь. Погружаться во тьму без фонаря удобнее. Но в жизни Ахиллес всегда догоняет черепаху, и Петербург настал и оказался тоскливым и простым, как всё ужасное в приближении. За час до полуночи извозчик остановился наконец у дома Александра. Это был величественный особняк на Петроградской стороне, призрачно-белесый в темноте, с длинным узким балконом-галереей и скупо-барочными карнизами под крышей и между этажами. Евгений ступил на землю в полусонном состоянии, Александр довел его до дверей, мягко поддерживая и позвонил. Дверь вскоре отворил высокий пожилой мужчина в телогрейке, по вороту которой веером расстилалась его жесткая седая борода. В поднятой руке он держал свечу на старинном медном подсвечнике в виде вогнутого листа с толстыми прожилками. — Доброй ночи, Александр Маркович! — сказал он с необыкновенным достоинством, пропуская Александра и его спутника в дом. — И вам доброй ночи, Иван Федорович, — отозвался Александр. В его голосе послышались незнакомые нотки. Евгений, уже совсем проснувшийся, переводил глаза со старика на графа. — Раздевайтесь, господа, — сказал камердинер, и направился к тарантасу, чтобы забрать оттуда вещи прибывших. Александр поспешил за ним и самолично внёс в дом свой чемодан. В этом, впрочем, не было ничего поверхностного: судя по всему, такое разделение обязанностей было в порядке вещей. Александр некогда рассказывал Евгению о том, что его петербургский дом находится в полном распоряжении бывших слуг, которых они с Татьяной если не перевоспитали, то хотя бы обеспечили всем необходимым для ведения сносного образа жизни. — Две комнаты готовы, — продолжил Иван Федорович, забирая у Евгения пальто. — Ваша старая и соседняя с ней. Александр благодарно кивнул. — Настасья Ивановна очень хотела вас видеть, просто спать не могла, — добавил камердинер несколько ворчливо. — Да вон она спускается. — Александр Маркович, какие вы стали большие! — полная седая женщина показалась на лестнице со своей свечой. — Дайте я погляжу на вас. Александр сделал шаг вперед, и она всплеснула руками: — Совсем уже взрослый стали, батюшки! — Ты ж Александра Марковича не мальчиком последний раз видела, а причитаешь! — беззлобно одернул её камердинер. Но у женщины на глаза навернулись слезы, и она поцеловала Александра в обе щеки, а потом ещё долго держала его руки в своих, приговаривая. — Каждый раз вы уезжаете и я думаю, доживу ли вас вновь увидеть, аль не доживу! Александр, кажется, был смущен, потому что он кивал несколько несвязно в ответ на эту пламенную речь. В конце концов Иван Федорович просто оттеснил Настасью Ивановну и, подняв чемодан Евгения на свои старые, но все ещё прямые и широкие плечи, понес его вверх по лестнице. Александр сделал то же, а Евгений, немного сбитый с толку внезапным пробуждением последовал за ними, то и дело протирая глаза.

***

— В этой комнате прошло ваше детство? Спальня Александра была большой и просторной и оставляла почти неформулируемое ощущение чего-то морского. Возможно, виной тому были светло-голубые обои на стенах, а может быть дело было в общей пустой проветренности, которая, должно быть, остается после отхода моря в затопленных домах на побережье, вместе с раковинами и водорослями. Единственная разница заключалась в том, что в этом месте водой послужило время, маленький кусочек Леты. Александр был как-то задумчиво рассеян. Он сидел в большом резном кресле-качалке, колени его были прикрыты синим пледом и бледный свет из-за окна падал на его спокойное лицо. — Значительная его часть, — подтвердил Александр. — Здесь хорошо, — сказал Евгений. Он был как будто немного расстроен и, несмотря на долгий сон, осунулся и побледнел. — Вы похожи на капитана корабля. Только вам не хватает трубки. — Возможно, именно из-за отсутствия трубки я так и не стал моряком, — усмехнулся Александр. — А вы хотели быть моряком? — О да, я мечтал им быть в детстве. А потом я захотел стать древним римлянином. Вечером Александр должен был отправиться к своему знакомому послу, но тот резко изменил планы. В пришедшей около полудня записке он приглашал Александра и Евгения на завтрашний большой бал у Теняпиных, на котором, «после танцев, за ужином» предлагал всё обсудить. Граф был разочарован, но других шансов не было: нужно было как можно скорее начать действовать. Тем вечером они отправились гулять вдвоем, и как же этот поход отличался от их римских прогулок! Они в оцепенении брели по слабо освещенным пустым улицам мимо зияющих провалов в искаженные, замученные дворы. Лица редких прохожих, выхваченные из полутьмы жидким светом фонарей, казались лицами мертвецов. Чернела вода каналов, страшно тянулся готовый немедленно поглотить Казанский собор. В полуподвальных притонах и приличных надземных заведениях горел свет, но он казался отблеском адского пламени, того, что на картинах Перова изредка выглядывает из окон. Теснили друг друга особняки, каждый — в непреодолимом и страстном желании забрать себе долю вожделенного пространства, немного еще распространить свое каменное тело. — Зря мы отправились на прогулку в темноте, — сказал Александр, глядя на беспокойное лицо Евгения. Тот кивнул. — Но, быть может, так и нужно по-настоящему знакомиться с этим городом. Евгений молчал. Ему было очень холодно, по всему телу то и дело пробегал озноб. Вечером в доме все казалось, что у него никогда не получится вновь отогреться. — Неужели все говорят о нас? — спросил Евгений ночью когда они сидели в уютной гостиной у камина. Он сказал это, и голос его дрогнул — стало понятно, что эта мысль давно тревожит его. — Почему бы и нет? — Потому что это… Позор, мы никогда не сможем больше появляться в обществе. — О, это было бы великим счастьем. Но поверьте, слухи забываются за пару месяцев, и всё возвращается на круги своя. — Это касается любых слухов, кроме подобных, — с каким-то злым упорством продолжил Евгений. — Если бы вы убили кого-то и закопали в своем саду, это окутало бы вас ореолом таинственности. Если бы вы открыто изменяли своей жене, это сделало бы вас до непристойного интересным. Но если вы мужеложец, это делает вас отвратительным. Александр нахмурился. Взгляд его на миг стал тяжелым, глубоко расстроенным, но он быстро взял себя в руки: — Вы вновь не правы и судите лишь по себе. Я скажу вам как невольный знаток высшего света: итальянский грех многим, особенно женщинам кажется до ужаса запретным, но глубоко экстравагантным и интересным. — Всё равно, — Евгений поджал губы и ещё минут пять молчал, глядя на огонь. — Как они могли о нас узнать? — Наверное, в какой-то из дней мы были не достаточно осторожны, — с неприкрытым сарказмом отозвался Александр, потому что оба понимали, на какой день он намекает. — Уверен, что нас подвело не это, ведь люди поразительно тупы, а какая-то глупая случайность, — с досадой ответил Евгений, нервно сжав кулаки. — Что ж, я вижу, вы не в духе, — с веселой иронией констатировал Александр, но за ней как будто скрывалось что-то тягостное. — Я пойду к себе. Доброй ночи. Евгений не ответил, только неопределённо кивнул, не поворачивая головы.

***

— Вы в порядке? — Просто немного устал. Шёл дождь. Казалось, стенам комнаты требуется нечеловеческое (нестенное?) усилие для того, чтобы удержать его серый тяжелый полог. Казалось даже, что людям нужно напрягать последние силы, чтобы не дать ливню с грохотом обрушить потолок комнаты. — Нужно идти. Приём уже начался, мы опаздываем. Евгений кивнул, но так и не поднялся, казалось, чудовищная тяжесть приковала его к креслу. Александр протянул ему руку, помог, а после — поцеловал, один раз, второй. Глаза юноши блеснули, он запрокинул голову и быстро отвернулся к окну. Загадочные, отвратительные в своей многозначительности взгляды встретили их. Кто-то не подавал руки, кто-то, напротив, бросался наперерез, как под колеса телеги, с заверениями и утешениями. Александр просто не обращал внимания на двусмысленность реплик, говорил как всегда спокойно и несколько язвительно. Евгений же краснел и сжимал от ярости кулаки при каждом мимолетном намеке на что-то непристойное, но путей к отступлению у него уже не было. «Главное, — сказал ему утром Александр, — самому не проявлять интереса к этим сплетням. Это неприятно, но со временем вырабатывается привычка, и сплетни перестают трогать». — Александр Маркович! — граф обернулся на знакомый голос. Перед ним стояла Екатерина Андреевна Преображенская, мать Евгения. Тот даже оступился от неожиданности. Они и не предполагали, что она окажется здесь. — Добрый вечер, Екатерина Андреевна, — он поклонился. — Я очень рад вас видеть. — А я, напротив, вовсе не рада нашей встрече! — её полная фигура буквально дышала яростью. Она со злостью, но очень искренне зашептала ему. — Мало того, что вы год назад увезли моего сына с собой, так что все мы не находили себе места! Теперь из-за этого о вас поползли такие отвратительные слухи! И даже после этого вы, как ни в чем не бывало, появляетесь в обществе! Вместе с ним! Женя! Я этого не понимаю, просто не понимаю, — закончила она уже как-то растерянно, переводя взгляд со спокойного лица Александра на бледное лицо сына. — Екатерина Андреевна, — сказал Александр, а потом замолчал на пару секунд: Евгений как раз успел подумать о том, что тот не может не знать, какое впечатление производит на людей имя, произнесенное его проникновенным голосом. — Поверьте, слухи эти пропадут тем быстрее, чем невозмутимее вы станете их принимать. — Да, да, вы правы, — она точно опомнилась — магический голос графа подействовал. — Женя! Неужели ты не рад мне? — обратилась она к сыну. Тот опустил взгляд. Он был рад, конечно, возможно даже больше, чем хотел бы признать. — Прошу прощения за то, что прерываю вас, — певучий голос принадлежал очень красивой женщине лет тридцати. — Могу я попросить вас уделить мне пару минут, Александр Маркович? — Разумеется, Софья Романовна, — лицо у Александра сделалось таким пресным, что Евгений рассмеялся бы, не будь он так смущен. Спустя пару часов или немного больше, когда дышать в зале стало совсем невозможно, Евгений вышел на балкон. Весь вечер Александр вёл себя чуть приветливее обычного, остроумно, но не зло шутил и даже станцевал несколько туров вальса с Софьей Романовной и ещё какой-то дамой, имени которой Евгений не знал. Делал он это исключительно ради Евгения: чтобы тот почувствовал себя хотя бы немного спокойнее. Граф хотел показать ему, что отношение общества переменчиво, и спустя два часа окончательно настроил присутствующих в свою пользу. Евгений был благодарен ему за это, но ему всё же невыносимо хотелось выйти на свежий воздух. Ливень кончился, но воздух, несмотря на прохладу, был очень влажным, как перед ещё более сильной грозой. Евгений стоял, опершись на бортик, и смотрел на серую ледяную Неву, на сплошной ряд грозных фасадов особняков, на черное предгрозовое небо. Закурить долго не получалось. Казалось, всё вокруг отсырело, пропиталось смертельной холодной влагой. Когда он наконец зажёг сигару и с облегчением сделал первую затяжку — дым вдыхать было проще, чем воздух — позади послышался вкрадчивый голос: — Евгений Николаевич, здравствуйте. Мы не представлены, мое имя Дмитрий Алексеевич Вольф, надворный советник, — Евгений обернулся. Из полутьмы выплыло бледное лоснящееся лицо с аккуратно подкрученными усами. Человек стоял слишком близко, и руки его с ровными розовыми ногтями казались блестящими перчатками, набитыми до отказа ватой — так туго натягивалась кожа на них. Евгений пару секунд молча смотрел на эти руки, на короткие пальцы, похожие на маленьких нерп, на перстни, на круглые ногти, и в итоге ощутил такое отвращение, что отвернулся, ничего не сказав в ответ. Дмитрия Алексеевича это, похоже, нисколько не оскорбило, он как-то особенно, понимающе улыбнулся. — Позвольте предложить вам мои услуги. Евгений нахмурился и глубоко вдохнул, чтобы ответить вежливо: — Простите, но я не представляю, чем вы могли бы мне помочь. — Зато мое воображение всегда при мне. Когда, заметьте, я говорю «когда», а не «если», так вот, когда вы вдруг почувствуете скуку или одиночество, приезжайте ко мне. Если верить моим многочисленным знакомым, я умею развеселить даже самого угрюмого гостя, — при этих словах он медленно провел рукой по спине Евгения. Тот онемел на секунду, ощутил запах помады и селедки, исходящий от Дмитрия Алексеевича, а потом буквально задрожал от ярости. — Как вы смеете! — он оттолкнул надворного советника так, что тот еле удержался на ногах. — Дело этим не кончится, черт возьми! — Ну же, Евгений, не стоит так горячиться, — Дмитрий Алексеевич широко улыбнулся, поправляя шейный платок. — Завтра в полдень… — Послушайте, друг мой, — прервал его надворный советник, и Евгения передернуло от того, что он употребил это обращение, которое по праву принадлежало Александру. — Я совсем не умею стрелять и терпеть не могу все эти пережитки прошлого. — Вы, — Евгений задыхался от гнева, — вы мерзавец! Человек без чести! — Что ж, тем лучше. Честь крайне неудобно носить с собой, вам ли не знать этого? — мужчина усмехнулся в усы и тщательно разгладил их пальцами. — Помните о моём приглашении, а я, так и быть, прощу вам это оскорбление. Потом он поклонился чуть насмешливо и вышел с балкона, а Евгений всё никак не мог перевести дух, всё смотрел на собственные трясущиеся руки и чувствовал, как бешено стучит в висках кровь. Александр разговаривал со своим знакомым послом в тот момент, когда Евгений вернулся в залу и молча пересек её, бесцеремонно задевая плечами не успевших увернуться людей. Воцарилось гнетущее молчание, юноша с каждым шагом краснел всё сильнее, но не остановился ни разу. Двери за ним закрылись, пара секунд прошла в оглушительной тишине, а потом вдруг разом поднялся взволнованный, заинтригованный шепот. Евгений почти выбежал на улицу и, отмахнувшись от извозчика, направился в сторону Невы. Ветер дул, казалось, сразу со всех сторон, забираясь под одежду. Остановился он только когда добрался на моста, где решительно перебрался через перила и встал на самом краю. Вода в Неве была чудовищно, абсолютно черной в том месте, где заканчивалась тень от моста, черной, как смерть, как абсолютное забвение. Сердце Евгения всё никак не унималось, «такое унижение, такое унижение», — повторял он глядя вниз, себе под ноги. Тут налетел особенно сильный порыв ветра — ему пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть, и он ощутил к тому же, как вся храбрость покидает его. Страх, ужасный страх заполнил его душу, тело его ослабло, он тяжело дышал, глядя на черную магнетическую воду, и понимал, что не в силах перелезть обратно на мост, что следующий сильный порыв ветра сдует его в реку. Ему было так тошно, так жарко и холодно в один и тот же момент, что он почти заплакал: от отвращения, от жалости, от ненависти к самому себе. Первые холодные капли ударили его по плечам. Это всегда действовало по-разному, но сегодня — как бережное и дружеское касание. Тук. Что же ты? Домой он вернулся далеко за полночь, промокший до костей. Александр встретил его на пороге, и Евгений подумал, что никогда раньше не видел его таким взволнованным. — Снимите мокрую одежду, — сказал граф с очевидным облегчением. — Переоденьтесь, возьмите одеяло и садитесь к камину. Боюсь, слишком поздно для того, чтобы просить чаю — все уже давно легли спать, но водка у меня найдется. Евгений выполнил все указания механически, сел на диван поближе к камину. Александр появился через несколько минут. Евгений выпил рюмку водки даже не поморщившись. — Скажите, зачем вам понадобилось бродить под дождем? Евгений молчал с минуту, глядя на край ковра. Потом сказал, очень медленно, словно вспоминая по буквам каждое слово: — Меня оскорбили. Я не мог больше там оставаться. — Кто оскорбил вас? — Я не помню его имени. Человек с жирными руками и блестящим лицом. — Что он говорил? — Предложил свои, — лицо Евгений непроизвольно скривилось. — Услуги. Александр встал, пожалуй, слишком резко и отошёл к окну. Евгений не видел его лица, но готов был поклясться, что тот взбешён. — А когда я потребовал сатисфакции, он отказался, заявив, что честь — слишком тяжелая ноша. Они молчали ещё долго. Евгений протянул руки к огню, Александр смотрел на улицу, сжимая до побелевших костяшек край подоконника. — Евгений. Мои слова прозвучат как нотация, но не тратьте своих душевных сил на людей, подобных этому. Они действительно не стоят вашего внимания, — сказал он наконец. Евгений пожал плечами, отметив про себя, что слова эти действительно звучат нравоучительно. — Мне удалось поговорить с моим знакомым послом. Он сделает всё возможное чтобы вызволить ваших товарищей из тюрьмы. Скорее всего, у него получится. — Спасибо, — тихо ответил Евгений. Воспоминания о покинутых друзьях немного успокоили его, он вдруг как будто вспомнил, кто же перед ним находится. — Спасибо, я даже не могу выразить словами то, как благодарен вам. — Прошу вас, Евгений, — начал Александр опустившись на диван рядом с ним, и в голосе его звучала непривычная нежность. — Пожалуйста, ради чего угодно, никогда не совершайте необдуманно непоправимых поступков. — Скажу вам честно, — голос Евгения дрогнул. — Я стоял на мосту, хотел раз и навсегда покончить с этим бесконечным унижением, но мне стало страшно, я струсил, не смог прыгнуть. Разве это не мерзко? — Поверьте, все боятся смерти, а те, у кого не дрожит рука на курке, просто не смогли осознать её как следует, — тихо сказал Александр, а потом добавил неожиданно. — Я люблю вас. Пожалуйста, помните об этом. Поцелуй вышел неуверенный, почти робкий. Евгений откинул голову назад, позволил Александру очутиться сверху, и высвободил, одну за другой, руки из-под одеяла, чтобы обнять его. В комнате было очень тепло и уютно, пахло разгоревшимися поленьями. Петербург отступил далеко за окна, и крыша уверенно, как подобает, выпрямилась под порывами холодного морского ветра.

***

— Женя, — сказала Екатерина Андреевна жалобно. — Мне нужно услышать подтверждение из твоих уст. — Что именно я должен сказать вам? — очень холодно отозвался Евгений, чувствуя, как неостановимо поднимается в нем гнев. — Только одно: что ты невиновен в том отвратительном преступлении, о котором все говорят. — Я не виновен. Ни в каких. Отвратительных. Преступлениях, — сквозь зубы проговорил Евгений. — Я не понимаю, как вы могли допустить одну только мысль об этом. — Ты говоришь правду, сын, — выдохнула она, опускаясь на кресло. — Ты никогда не умел врать. — А вы всё же оставляете мой вопрос без ответа, — Евгений отнюдь не был настроен миролюбиво. — Как вы, черт побери, могли подумать, что я… Мужеложец?! — Прости меня, — она опустила голову, и туман ярости перед глазами Евгения рассеялся на секунду. Он подумал о том, что мать его стала совсем плоха, и волосы её неаккуратными прядями выбиваются из прически. — Александр Маркович не ответил на моё письмо, ты сам ничего не писал сестре, и вы так долго пробыли вдвоем… К тому же… — Что же? Говорите! — Графу уже больше тридцати лет, а он всё ещё не женат… — Это ничего не значит! Если бы вы верили в мою честность, то никогда бы не заподозрили такой мерзости, — Евгений вновь распалился не на шутку. Он сам уже верил в свои слова и оттого продолжал говорить. — Прости же нас, Женя! Мы не знали, что думать, ты был так далеко. Вдобавок ко всему, Маша так некстати вспомнила о том, что ты, в свои двадцать лет ещё ни разу не был влюблен. — Вот это вовсе отвратительно! Черт возьми, откуда вам знать об этом?! Быть может, я и сейчас влюблен! — Влюблен? Кто же твоя избранница? — Екатерина Андреевна радостно ухватилась за эту тему, как за последнюю спасительную соломинку. Ей явно было все равно, о чем говорить, хотелось лишь сделать так, чтобы сын перестал гневаться. — Вера Андреевна Горохова! — Ах, я знаю Веру, просто чудесная девушка! — бросилась с места в карьер Екатерина Андреевна. — Недавно она с родителями возвратилась из Вены в Петербург. Ты мог бы навестить её… — Мама, позвольте мне, наконец, самому решать! Евгений вышел из квартиры, хлопнув дверью, и сразу за порогом ощутил такое страшное отвращение к самому себе, что тихо, еле слышно завыл. Не хотелось касаться вещей, раздражение охватывало от одного прикосновения подошвы к мостовой. Хотелось исчезнуть. И стены кругом давили невообразимо страшно, и некуда было деться из этого города, где тупик сменяется тупиком.