Москва и Петербург

— Как прошло ваше свидание с матерью? — спросил Александр, встретивший Евгения у входа в дом. — Вы были достаточно убедительны? — Не знаю, — бросил тот. Александр склонил голову на бок и прислонился спиной к стене, внимательно наблюдая за действиями юноши: он снял зимнее пальто и не без раздражения повесил его на крючок. Они поднялись на второй этаж молча. Александр предложил Евгению ещё не успевший остыть чай, однако тот отказался и выразил желание немедленно отправиться спать. Граф нахмурился, но промолчал и проводил его до дверей спальни. В проеме Евгений остановился, и сказал уже спокойным, но каким-то разбитым голосом: — Простите. Мне нездоровится, — и, не дав Александру добавить ни слова, захлопнул дверь перед его носом. Утро было неожиданно ясное. На солнце лишь изредка набегали стаями серые тучи, грозящие дождем, но потом ветер вновь относил их за горизонт. Евгений с полным благодушия спокойствием завтракал, глядя за окно, выходившее на улицу, на смягченные светом лица домов. Александр был невозмутим, словно в последние дни ничего и не произошло. — Евгений Николаевич, вам письмо, — в дверях столовой показалась Настасья Ивановна. На ней была цветастая юбка и чистый белый передник, придававший всему её облику едва уловимую, но приятную праздничность. Евгений с лёгким сердцем принял у неё из рук записку и прямо за столом стал читать. Однако с каждой строкой он становился всё мрачнее и мрачнее, и в конце концов просто смял письмо в кулаке и продолжил есть. Александр проследил за его действиями, но ничего не сказал. А письмо было от Екатерины Андреевны. Женя, Памятуя о нашем вчерашнем разговоре, я взяла на себя смелость немного помочь тебе, и посему сегодня в семь мы приглашены к Гороховым. Чтобы предотвратить все твои волнения, скажу: никто явно ничего не знает о твоих чувствах, но намёки были мною сделаны. Твоя мать, Екатерина Андреевна Преображенская. — И почему людям так необходимо всё решать за меня? — спросил Евгений зло. — Вы всегда можете решать сами, важно лишь понимать, чего вы хотите, — ответил Александр, словно в такт последнему слову опустив чашку на стол. — Это вы можете так говорить, — едва слышно, сквозь зубы проговорил Евгений. — Но не все люди — это вы, не все они готовы во имя своих убеждений настроить против себя окончательно всех родных. — Вы с кем-то путаете меня, Евгений, — сухо бросил Александр и поднялся из-за стола. — Не вас ли отец до конца своих дней сажал подальше от себя? — язвительно переспросил молодой человек. — Я вижу, вам не стоит доверять никаких личных сведений, чтобы вы в решающий момент не использовали их таким образом, — граф говорил уже с плохо скрываемым гневом. Евгений уловил этот гнев, как сухой листок — искру, и с какой-то бесшабашной уверенностью продолжил: — Как жаль, что вы не поняли этого раньше, ведь теперь мне слишком многое о вас известно! — Я понимаю, вы получили какое-то неприятное известие, — Александр взял себя в руки, и говорил уже с ледяным спокойствием. — Прошу, придите в себя, а потом мы можем продолжить этот в высшей степени занимательный разговор. Спустя пару часов Евгений постучался в дверь комнаты графа. Из-за неё послышался знакомый голос: «входите», и у Евгения болезненно сжалось сердце. Он отворил дверь и увидел, что Александр сидит в кресле-качалке, увидел его руку, изящно, но с каким-то внутренним бессилием лежавшую на витом подлокотнике, его голову, чуть запрокинутую назад. Поняв, кто пришел, граф мгновенно поднялся на ноги — скрипнуло прощально его капитанское ложе. — Пожалуйста, простите меня, — только и смог вымолвить Евгений. — Я сам не свой с момента приезда. — Я понимаю ваши чувства, — сказал граф мягко. Скрипнули половицы, как палуба — нет, Евгению уже не уйти было от этого ощущения корабля. А вечером он отправился на прием. Двое слуг в одинаковых ливреях встретили его в дверях большого желтого дома, провели внутрь, сняли с него пальто и шляпу, а после проводили в гостиную. Все ждали Евгения — тот опаздывал. Веру он увидел сразу, она стояла у окна, с болезненным волнением сжимая руками спинку отцовского кресла. Она почти не изменилась за год, только щёки потеряли детскую полноту, а выражение глаз — детскую непринужденность. Все церемонно раскланялись. Вера была бледна, но держалась спокойно. За весь вечер им не выпало ни одной минуты наедине, и Евгений был в глубине души рад этому. Все были несколько смущены, потому что оказались в том самом положении, когда каждому известно что-то сверх происходящего, но это что-то по каким-то причинам нельзя высказывать. Каждый присутствовавший знал о том, что Евгений испытывает чувства к Вере, и также о том, что Вера любит его в ответ. Знали и о непристойных слухах, и рады были бы с удовольствием опровергнуть их, но для этого нужно было бы сказать и о любви молодых людей, а о ней было решено пока молчать. Поэтому все говорили с повышенной осторожностью, точно боясь наткнуться на рифы, и разговор выходил тягостный. — Как вы провели год? — Прекрасно. После отъезда из Вены мы с Александром Марковичем некоторое время жили в Париже, а потом отправились в Рим и до последнего были там. — А почему же вы вернулись? — вопрос заданный с явным намеком на хотя бы туманное признание. — На то были свои причины, — ответил Евгений мрачно. Туманное признание было получено: все стали многозначительно переглядываться, а Вера зарделась и опустила взгляд. — Теперь вы поступите на службу? — Нет. Я собираюсь в Университет. Александр Маркович очень помог мне с необходимыми для поступления предметами. Взгляды сделались несколько разочарованными. Впрочем, заяви это Евгений по окончании училища, его бы и слушать не стали. Теперь же к нему явно стали относиться с уважением: возможно потому, что он уже успел побывать героем слухов. — Да, да, — протянула мать Веры с напускной задумчивостью. — Мы с графом не знакомы, но я слышала, что он очень образованный человек. — Он занимается древностью, — сказала Екатерина Андреевна. — Греческим, кажется? — Латынью, — угрюмо поправил Евгений. Ему было противно. — И вы, несомненно, хотите быть на него похожи. Это похвально, молодые люди выбирают себе пример для подражания, — рассудила тетка Веры, госпожа Равлеева. — Лучше бы вы подражали кому-то другому, — заявила некая дама, славившаяся в обществе своей откровенностью. — Мало того, что этот человек отвращает вас от служения Отечеству, так он ещё и навлекает на вас отвратительные слухи! Все посмотрели на неё с осуждением, но напряжение несколько спало. Евгений молчал, только сжал кулаки так сильно, что на ладонях остались отпечатки ногтей. — Все мы понимаем, что эти сплетни просто нелепы, — поспешил заверить его господин Лебедев, тот самый венский подхалим. Похоже, он всюду ездил вслед за семьей Веры. — Но граф, — продолжила прямолинейная дама, и голос её зазвучал мечтательно. — Он так нелюдим, так угрюм… Даже странно, почему он выбрал вас своим учеником. Это уже была прямая бестактность. Евгений вдохнул и выдохнул несколько раз, прежде чем произнести сквозь зубы: — Александр Маркович — мой друг и человек чести. Я не желаю поддерживать разговоры о нём. Всем стало стыдно. Вера посмотрела на Евгения с одобрением. Её глаза красиво блестели. Вечер продолжался, и где-то через час всё как-то так естественно сложилось, что в гостиной остались только родители Веры, Екатерина Андреевна и Евгений. — Я буду говорить прямо, Евгений, — начал отец Веры. — Вы не вызываете у меня доверия. Однако женитьба… — Андрей! — воскликнула мать Веры, сжимая его руку. Тот не дрогнул. — Я предупредил. Так вот, женитьба была бы выгодна для обеих сторон. Для вас она была бы самым лучшим лекарством от слухов, но я забочусь не о вас, а о моей дочери. А её это осчастливит. И только ради её счастья я благословлю вас, несмотря на то, как вы поступили с ней год назад. — Прошу меня простить, но я, — начал Евгений, однако ему не дали закончить. — Я не приму никаких ваших условий. Да, я благословляю вас, и прошу помнить о том, каких усилий мне стоит такое благословение. Однако расположение и тем более уважение вам придется заслужить. К тому же, любая отсрочка может скомпрометировать Веру, а этого я вам уже не прощу. — Спасибо вам, Андрей Михайлович, — быстро, хотя и несколько тревожно ответила Екатерина Андреевна. — Мой сын, несомненно, оправдает ваше доверие. На том разговор окончился. Евгений был бледен, как мел.

***

— Вы в порядке? — Да, — коротко ответил Евгений. — Если вас что-то тревожит, скажите мне. Вам станет легче. — Я попал в западню, — Евгений и сам не понял, почему вдруг решил рассказать все Александру. Однако он рассказал, и когда закончил, увидел, что граф сидит, глубоко задумавшись. Чуть скрипнула оконная рама — неприятный, даже мерзкий звук. — Что бы вы сделали на моем месте? — Не знаю, — после недолгого молчания ответил Александр. — Что угодно, но не женился бы. Честно говоря, мне трудно представить себя в такой ситуации. — Разумеется, ведь вы человек без слабостей, абсолют, — пробормотал Евгений с досадой. — Давайте уедем, — на миг на лице у графа появилось не читаемое выражение. — Но перед этим вам нужно поговорить с семьей Веры ещё раз, без этого никак не обойтись. — Уедем? Как вы себе это представляете? Уедем, чтобы навсегда покрыть себя позором? За нами же следят все, кому нечем занять свое время! — Если вас так заботят слухи, мы можем разъехаться на несколько месяцев, — Евгений с раздражением перебил Александра: — Если вас так заботят слухи! Да, черт возьми, меня заботят слухи. Потому что я хочу, в отличие от вас, иметь возможность хотя бы иногда говорить с людьми и появляться обществе. Я хочу, чтобы ко мне относились с уважением! — Евгений, — вновь начал граф, но тот уже не мог остановиться: — Это все вы, с вашей непогрешимой любовью! О, она же настоящая Фемида! Только её и стоит слушать, разумеется! А где теперь Анна? Она слушала любовь, и что с ней теперь? Она с цыганами кочует в грязи и нищете, а может быть уже умерла от какой-нибудь болезни... — Мы оба знаем, что с Анной все в порядке, — этот ледяной тон звучал слишком часто в последнее время. — Откуда? Из этого портрета? Да кто вам вообще сказал, что это она? — Мне никто ничего не говорил, — в голосе у Александра прозвучало какое-то тяжелое предчувствие. Он страшно побледнел и прислонился спиной к стене. Оконная рама скрипнула тоскливо, совсем одиноко. — Она слушала вас, и я слушал вас. И что же теперь?! — Уж точно не жениться на несчастной девушке, которую вы не любите, — отчеканил Александр. — Почему вы думаете, что я не люблю её? — с каким-то мучительным наслаждением спросил Евгений, глядя на то, как губы графа сжимаются в тонкую линию. — Потому что вы любите меня, — с неожиданной твердостью отозвался Александр. — Нет, — с издевательской гримасой бросил Евгений. Граф закрыл глаза. Наступила тишина, но она продержалась недолго: снова зазвучала рама, медленно, протяжно, словно желая продемонстрировать весь свой чудовищный диапазон. — Тогда уходите, — сказал Александр. Евгений, на которого ещё не успело обрушиться произошедшее, поднял взгляд. Сердце у него колотилось. Он знал, что ещё может всё исправить. Он знал это, когда шёл вниз по лестнице, и когда искал в темноте ощупью свое пальто, и когда дрожащими руками натягивал перчатки. Но гордость не позволяла ему прямо сейчас остановиться, броситься назад и просить у графа прощения, он просто не мог ничего с собой поделать. Он ещё мог всё исправить, когда коснулся медной ручки парадной двери. Однако он не сделал этого, только медленно, как во сне, вышел в уличный холод. Было около семи часов. Темнело. Извозчик оказался неподалеку. Его лицо почему-то страшно напугало Евгения, и он чуть было не убежал прочь, к свету, в теплый дом, но во время одернул себя. Пока они ехали, начался дождь. Он лил и лил, и Евгений успел промокнуть до нитки, просто поделав путь от ограды дома Гороховых до дверей. На пороге было сухо — от дождя спасал красивый витой навес. Ему долго не открывали. Наконец, на пороге появился уже знакомый камердинер. — Хозяев нету, — сказал он угрюмо. — Кого вам надо? — Веру, Веру Андреевну, — у Евгения по-настоящему стучали зубы. — Не положено пускать, — ответил камердинер, хмурясь. — Черт бы тебя побрал, пусти, кому говорят, — Евгений попытался протиснуться в дом. — Не положено, сударь! — как-то жалобно воскликнул камердинер. — Что-то люди подумают! — Кто там, Фёдор? — послышался голос, потом легкие шаги на лестнице. — Да сударь сегодня уже были, — точно жалуясь отозвался камердинер. Вера остановилась у него за спиной и невольно ахнула, но быстро взяла себя в руки: — Пусти же его, Федор! Он весь промок! — Но… — Чем дольше он будет стоять на пороге, тем больше люди успеют подумать, — оборвала его Вера, а потом добавила уже мягче. — Родители скоро вернутся. Мы всего лишь посидим в гостиной, Евгений Николаевич выпьет чаю и согреется, чтобы к их приходу объяснить свой поздний визит. Камердинер со вздохом отступил в сторону и, быстро забрав у Евгения пальто, удалился прочь, что-то ворча себе под нос. Вера же, стараясь держаться невозмутимо, действительно проводила Евгения в гостиную, куда в скором времени принесли и чай. Некоторое время Евгений сидел, глядя в свою чашку, но как только служанка вышла из комнаты и закрыла за собой дверь он вскочил — Вера даже вздрогнула от этого движения: — Вам уже должна быть известна цель моего дневного визита. Однако нам не досталось ни минуты наедине, а я не мог, просто не мог больше ждать, — он говорил быстро и взволнованно, и снова почти верил сам себе. — Простите меня за то, как я поступил с вами, простите, если сможете. На глазах у Веры выступили слёзы. Она поднялась с кресла и смотрела на него, не отрываясь. Она ждала, и Евгений понимал, чего она ждет. — Я люблю вас, — наконец сказал он, словно выпихнул из горла огромный пузырь. — Вы станете моей женой? — это оказалось труднее, чем представлялось, даже в таком лихорадочном состоянии. Вера как будто растерялась, и слеза за слезой катились у неё по щекам. Она не могла вымолвить ни слова, и Евгений сделал шаг к ней навстречу. От того, как доверчиво она позволила ему обнять себя, от того с каким безропотным счастьем приняла поцелуй, Евгений почувствовал вдруг огромную, болезненную, щемящую нежность. Он ощутил, каким непривычно хрупким казалось тело в его руках, как мало в нём было силы, и как важно теперь было защищать эту бедную, прекрасную девушку, которая отдала себя в его руки сразу же, и, конечно, давно простила. Обнимая её, он почти верил в свою новоизобретенную любовь и где-то на задворках души повторял: ты сам этого хотел. Ты сам этого хотел. Никакого больше унижения, никаких слухов. Стать нормальным человеком в глазах остальных. Сидя рядом, на диване, сжав друг другу руки, они дождались родителей Веры. Те всё поняли, и отец её повторил свое благословение, на этот раз им обоим. Александр ушёл из дома спустя два дня и не вернулся ни на утро, ни к ночи. Кто-то говорил, что его видели в одном притоне, курильне опиума на Сенной, другие клятвенно заверяли, что он под покровом ночи уехал из Петербурга.