Москва и Петербург

Найти Александра Татьяне оказалось непросто. На письма он не отвечал, из дома уехал, никому ничего не сказав и не оставив даже записки. Ни к чему не привели расспросы полудюжины общих знакомых, и она в итоге отправилась к Преображенским, чтобы всё выяснить: уж кому, если не Евгению знать, куда подевался её брат. Она чудом застала на съемной квартире сразу троих членов семьи: Марию, Екатерину Андреевну и самого Евгения. Женщины были суетливо возбуждены, а молодой человек угрюм и замкнут. Впрочем, Татьяна даже не сразу обратила внимание на изменившуюся атмосферу — так глубоко она была озабочена поисками Александра. — Скажите, Евгений, когда вы в последний раз видели моего брата? Евгений, и без того казавшийся расстроенным, опустил голову и долго не отвечал. Наконец он, кажется, собрался с силами: — Около двух недель назад. — И вы не знаете, где он теперь? — Нет, — начал он с тревогой в голосе. — А он что же, пропал? — Можно сказать и так, хотя я всё же настроена менее трагически, — ответила она в своей типичной манере, но потом добавила совсем серьезно. — Он уехал, и никто не знает, куда. — Пожалуйста, как только найдете его, напишите мне, — попросил Евгений, и в голосе его прозвучало что-то такое, отчего Татьяне стало не по себе. Она смерила его долгим изучающим взглядом и наконец произнесла с сомнением: — Хорошо, напишу. — Татьяна Марковна! Вам, разумеется, будут отправлены приглашения, но раз уж я вижу вас лично, — это вступила Екатерина Андреевна, не разделявшая всеобщего скорбного настроения. — Позвольте устно пригласить вас на грядущее торжество. — Благодарю, но о каком торжестве идет речь? — Как же, неужели Женя ещё не сказал вам? Впрочем, он сам не свой в последнее время. Евгений женится на Вере Андреевне Гороховой. — Что ж, я не одобряю брак, — Татьяна вновь обернулась к молодому человеку. — Но вы — хороший друг моего брата, и я люблю вас и уважаю хотя бы за это, а потому почту за честь присутствовать на вашей свадьбе. — Благодарю вас, — Евгений сказал это так, словно каждый звук причинял ему невыносимую боль. — Думаю, мой брат тоже приглашен? — О да, как же иначе! — воскликнула Екатерина Андреевна прежде, чем Евгений успел что-то сказать. — Что ж, спасибо. Я передам ему все это при первой встрече. Нашелся Александр в итоге по чистой случайности: Татьяна с одним своим знакомым гуляла на Васильевском острове, и услышала разговор двух квартирных хозяек. Одна говорила другой о том, что к ней (а дом её не блистал роскошью) поселился какой-то богач, снял комнаты три дня назад, заперся там и не выходит. Хотя, быть может, он просто уехал куда-то, а она не заметила. Такой высокий, кудрявый, а взгляд — как у самоубийцы, ну того, она помнит, что год назад в каморке под крышей застрелился. Вечером Татьяна вернулась к этому дому, и хозяйка повторила ей свою историю, а потом даже согласилась дать ей второй ключ, ибо сходство между Татьяной и загадочным постояльцем было уж слишком очевидным. Дом был старый, на лестницах пахло сыростью. Дверь никто не открыл. Татьяна чуть дрожащей рукой вставила в замок ключ, данный ей хозяйкой. Почему-то она волновалась, это был леденящий, необъяснимый страх. В прихожей было темно и холодно — она даже не сняла полушубка. Медленный обход квартиры ничего не дал, разве что разбавленный свет угасающего дня на бледных руках, темнота — черная краска в стакане с водой. Она уже думала уйти, наверняка — уехал, как и сказала хозяйка, но что-то тревожное, сидевшее по обыкновению в уголке глаза, заставило её открыть последнюю дверь. В спальне было холоднее, чем во всем остальном доме. Два больших окна были распахнуты настежь. Татьяна прошла к ним, чтобы закрыть створки, обернулась и вскрикнула от неожиданности: на нерасправленной постели кто-то лежал. Дрожащими руками она кое-как зажгла свечу и с ужасом подошла к кровати. Желтый теплый свет упал на лицо её брата. Таким изможденным она не видела его никогда: глаза запали, руки казались еще больше и тоньше. Александр даже не пошевелился с тех пор как она вошла. Татьяна поставила свечу на пол и коснулась рукой его лица. Александр резко открыл глаза, но не вскочил и даже ничего не сказал, только несколько секунд глядел на нее, словно пытаясь вспомнить, кто же это стоит перед ним. Потом, кажется, узнал, сразу сел на постели и глубоко вздохнул. Он явно хотел начать говорить, губы его дрогнули, но из горла вырвался сдавленный хрип — так бывает, когда молчишь очень много. Он попытался откашляться, зашелся кашлем, кашлял долго и мучительно. — Саша, что с тобой? — очень тихо спросила Татьяна. Глаза её от ужаса стали совсем круглыми, огромными. — Устал, — вышло тихо, чуть сдавленно, но кашель не вернулся. — Лег вздремнуть. — Ты действительно хочешь убедить меня в том, что всё в порядке? — Да, со мной всё хорошо, — Александр с видимым усилием поднялся на постели, посидел немного, глядя в пол, потом медленно встал, закрыл второе окно. — Саша, скажи, что произошло? Никто не умирал, нет никакой войны, и твой друг женится, — в её голосе всё же звучало облегчение. Александр был в здравом уме и мог ходить — уже что-то. — Какой друг? — одними губами переспросил Александр, но по его лицу было видно, что он знает ответ. — Евгений, разумеется. Он приглашает нас на свадьбу… Александр тяжело вздохнул и опустился в кресло. Ноги как будто совсем перестали его держать. — Саша, Саша, — она бросилась к нему. — Ну что произошло? Ты болен? — Нет, я не болен. — Тогда почему ты… Не могла же эта глупая клевета так тебя расстроить! — воскликнула она наконец. — О какой клевете ты говоришь? — Ну как же, — она в недоумении поймала его бесстрастный взгляд. — Все эти разговоры о вашей связи с Евгением… — Это правда, — просто прервал её Александр. Безразличие отчаяния звучало в его голосе. — Я мужеложец, — он пожал плечами. — Пойдем, — после минутного молчания решительно сказала Татьяна. — Вставай, собирайся. Хотя, сдается, у тебя тут нет ничего необходимого. — Я не поеду никуда, Таня, — произнес он голосом терпеливого родителя. — Я прибыл в Петербург месяц назад, у меня тут ещё много забот. — Каких же? — воскликнула она. — Медленно умирать в холодной комнате? — Ты, как всегда, доводишь бытовые события до мировых трагедий, — раздраженно отмахнулся он, и Татьяна могла бы поверить, если бы не видела собственными глазами его пять минут назад. То не было раздражение здоровой скуки. Александр был смертельно бледен и его исхудавшая рука на подлокотнике кресла напоминала руку мертвеца. Татьяна нерешительно подошла к нему, помогла подняться и обняла, молча, крепко, как в детстве. Почувствовала спустя пару секунд, как бессильно опускаются его плечи, почувствовала, как жесткие кудри касаются шеи, ощутила на миг себя старшей сестрой, даже матерью. — Саша, почему вы расстались? — Евгению нужно уважение и спокойствие. — Это отвратительно! — Нет, нет. Я понимаю его, это тяжело… Тяжело, — он даже закончить нормально не мог, просто замолчал на полуфразе. — Он женится теперь. — Саша, уедем отсюда, — имя, как в детстве произнесенное. — Поедем к нам, в Вознесенское. Там год назад достроили больницу, которую мы вместе планировали. Там хорошо, попросим топить нам в паре комнат, больше и не надо. Ты будешь играть на пианино, я — командовать, ну же, Саша, поедем, тебе нельзя больше быть здесь. — Хорошо, — глухо отозвался он. И Татьяна вздохнула с облегчением: он всё-таки выбрал жизнь, и теперь её задачей было помочь ему всем, чем только возможно. По лестнице они спускались рядом. Татьяна поддерживала брата, как старика, ощущая под тонкой тканью рубашки его выступающие ребра. Жану она написала этим же вечером, когда Александр, укутанный причитающей Настасьей Ивановной в одеяла сидел перед камином в их петербургском особняке и безразлично смотрел на огонь. Письмо было на скорую руку, извиняющееся: она задержится на неопределенное время, с братом беда, нужно помогать. Потом, отложив письменный прибор, она поднялась из-за стола, передала письмо камердинеру и бесшумно проскользнула в гостиную. Александр не сказал ничего, когда она села рядом с ним на диван и взяла его руку в свои, но ему действительно стало немного легче: именно в ту минуту он сам понял, что всё же сможет продолжить жить. В Вознесенском стояла настоящая, крепкая зима. Не тоскливая и серая, а белоснежная, пустынная и морозная, с солнечными днями и ярко-красными гроздьями рябины на черных ветвях. Их встретили с большой радостью: имением в отсутствие хозяев управлял их хороший друг Гореславский и нанятый им немец-приказчик. Немец был молчалив, счета вел безукоризненно и к либерализму, царившему в имении, относился бесстрастно, с чисто прагматической точки зрения. Павел Гореславский же был почти полной его противоположностью: в юные годы ярый революционер, он теперь стал несколько консервативнее, то есть перешел на путь медленных преобразований. Первым делом произведя реформы в собственном селе, он стал помогать и всем остальным желавшим менять положение крепостных к лучшему и был настоящим знатоком земельных вопросов. Больница, построенная под его началом, и вдохновленная энтузиазмом брата и сестры, процветала: туда приехал только что кончивший учение молодой врач, и работа у него спорилась. Открыли даже родильное отделение, куда привозили рожениц со всех окрестных деревень. В отношении земли хозяева тоже старались проводить справедливую политику. Обстоятельно обсудив собственное положение, Татьяна с Александром пришли к выводу, что могут вдвоем обойтись десятой частью своего годового дохода, так как оба никогда не были склонны к расточительности — не устраивали приемов и не проигрывались в пух и прах; а потому решено было задействовать возможность, предписанную указом о вольных хлебопашцах: раздать по меньшей мере три четверти земли крестьянам в личное пользование, заплатить за них подать на несколько лет вперед, а на оставшийся участок нанимать батраков и какое-то время зарабатывать, к тому же, на продаже леса. К удивлению молодых людей, сами крестьяне приняли эту инициативу в штыки и даже попытались взбунтоваться, пока Александр не объявил реформу необязательной. Первые годы лишь семь или восемь семей из полутора тысяч душ рискнули принять данный им безвозмездно кусок земли и свободу. Это было логично: крестьяне веками жили общиной, все они были связаны круговой порукой и идея работы на себя и в собственных интересах, ради улучшения собственной жизни, просто не укладывалась в их головах. Однако видя успехи своих сородичей, другие тоже постепенно начинали соглашаться, и в 1847-м году уже почти пятьдесят семей, то есть около пятисот человек, некогда бывших крепостными, получили свободу и право владеть собственным домом и землей. Теперь Павел вместе с Татьяной планировал возведение школы для крестьянских детей. Это было сложнее, чем строить больницу, потому что такая школа не могла дать детям никакого статуса: то есть, получившие в ней образование не могли бы потом поступить в училища или, тем более, в Университет. Таким образом, энтузиасты находились в неустанном поиске решения, что ещё осложнялось тем, с каким глубоким пренебрежением к их затее относились почти все чиновники, с которыми приходилось иметь дело. Сам Павел был сейчас в отъезде, а потому у ворот их встретил приказчик, как всегда безукоризненно вежливый и бесстрастный. Он ничем не выразил обеспокоенности состоянием графа. Может быть, он и не заметил, что что-то не так. Первое время жизнь никак не желала вставать на рельсы. Александр, хотя и пытался не расстраивать Татьяну, на долгие часы погружался в молчаливую апатию, ничего не ел и не отвечал на обращенные к нему слова: это было сродни помутнению рассудка. Потом тягостное состояние проходило, и он разговаривал, правда немного тише обычного, и даже обедал вместе с Татьяной, но потом снова неизменно впадал в тоску. Письмо от знакомого посла Александр попросил переслать Евгению. В нём говорилось об удачном освобождении Анри и Марселя. Все изменилось в день, когда Татьяна буквально силой повела брата кататься в санях. День был солнечный и морозный, две сильные лошади с лоснящейся шерстью в нетерпении били копытами, у их раздутых ноздрей клубился пар. Александр, закутанный в два раза теплее необходимого, сел в сани рядом с Татьяной, и они поехали. То был любимый им с детства маршрут: по убеленному полю к опушке безлистного леса, по тропке мимо зеленеющих елей прямиком к замерзшему озеру, а дальше во весь дух по припорошенному снегом льду. Когда они вернулись домой, на щеках у него появилось некое подобие румянца, а глаза заблестели. С того самого момента он пошел на поправку. Апатия больше не навещала его, хотя он был меланхоличен и молчалив. Вечерами он стал порой возвращаться за фортепиано и разбирать какие-то этюды, запыленные ноты которых отыскал тут же, в своем детском шкафу. На Рождество из леса принесли ёлку, и Татьяна лично её украсила. Праздник этот до сих пор действовал на неё, как настоящее волшебство, чистая магия вечера в окружении огней и музыки. Александр наблюдал за ней с улыбкой, но сам не повесил ни одной игрушки — из напускного презрения, что с детства стало частью рождественского ритуала. Оба помнили очень четко: Таня, уже взрослая девочка, передвигает табурет вокруг ёлки (конечно, не большой ели в зале — её украшали слуги, а маленькой, личной) и с упорством, поистине достойным лучшего применения, вешает на зеленые ветви сахарные яблоки, стеклянные шарики и фигурные пряники; Александр же сидит, скрестив руки, и на каждый обращённый к нему вопрос о том, что лучше подойдет на то или иное место, отвечает беззлобной остротой. В первый раз такая расстановка сил была порождена настоящей ссорой, но потом укрепилась как часть традиции и стала приятна обоим. Рождество отмечали вдвоем. В маленькой — её ещё называли зимней — гостиной, где стояла ёлка и пахло апельсиновой цедрой. Трещал камин, они сидели рядом на диване и пили горячее вино с пряностями — рецепт, переданный по наследству от деда-немца. Александр был молчалив, но порой улыбался задумчиво и даже подарил сестре красивый серебряный перстень, что купил для нее когда-то давно в Риме. Татьяна тоже приготовила подарок для брата: его любимый с детства шоколад и великолепно переплетенный том Августина, на пропажу которого он недавно сетовал. Они сидели долго и им было очень тепло. Александр открыл шоколад, и его густой, сладкий запах смешивался с сухим запахом поленьев и рождественским — цедры апельсина. За окном мягко падал снег и Александр думал о том, что не представляет себе, где бы он был сейчас, если бы не Татьяна. На Крещение он был уже как будто здоров. Ходил вместе с сестрой в больницу, беседовал с крестьянами (к Татьяне те относились с некоторым пренебрежением), а в феврале и с Павлом, когда тот приехал погостить. Павел был из тех помещиков, что никогда не ездят в город. Его простая, вольная душа не терпела светских приемов и любезностей. Лицом он напоминал Байрона, но без свойственного тому изящества черт, как если бы лорд родился в Рязанской губернии, а не в Лондоне. Яркий румянец, как у только что вернувшегося с мороза человека, не покидал его лица, а на контрасте с бледной кожей казался ещё ярче. Павел был широкоплеч и силен, страстно любил охоту и лошадей. В нем поразительным образом уживалась барская размеренность и совершенно искренняя революционная увлеченность. Он по-настоящему верил идеям свободы и равенства, но воплощал их со свойственным помещикам ритмом. Павел подходил к реформам, как к сытному обеду, и медленными, властными движениями всегда в итоге добивался своего. С ним время летело очень быстро: ни у кого не оставалось ни минуты на свои собственные дела. Это было не хорошо и не плохо, просто было — жизнь потекла немного по-другому, как минимум, интересно. С утра завтракали втроем, потом непременно ехали кататься (к концу пребывания Павла в Вознесенском все сани, имевшиеся в усадьбе, были починены и опробованы), потом обедали, потом шли (непременно все трое!) обсуждать дела касательно школы, больницы и крепостного права в целом, после гуляли, иногда ездили верхом, потом ужинали, а вечером играли в карты или просили Татьяну почитать вслух, потому что Павел очень любил её интонации. За то свободное от рефлексии время, которое этот прекрасный человек провел в Вознесенском, граф как-то приятно забылся и к концу зимы, хотя и выглядел усталым, уже говорил прежнее количество связанных фраз в день: ничтожно мало для обычного человека, но очень даже неплохо для Александра Марковича, который три месяца назад вообще намеревался погибнуть без остатка. В начале марта ему пришло письмо. Вера, сначала скорее всего немного обиженная его отсутствием на свадьбе, вскоре засомневалась в своей правоте, а потом и заволновалась. Оказалось, она писала Татьяне в начале января, и та сказала, что Александр серьезно заболел, но теперь, к счастью, идет на поправку. Вера надеется, гласило письмо, что Александр Маркович по окончательном выздоровлении все же почтит их визитом. Александр сразу решил, что поедет, несмотря на то, что никаких рациональных оснований этому не было у него в голове. Ему просто хотелось посмотреть на Евгения, проверить, не был ли весь прошлый год наваждением? Когда слишком много думаешь о человеке, когда он постоянно, день за днем заполняет твои мысли, с его образом происходит то же, что со много раз подряд произнесенным словом. К тому же, Александр очень хорошо знал себя. Он уже пережил самый страшный момент и был уверен: обратно его не окунет, просто потому что так устроена его душа. За большое счастье она берет такую же меру страдания, ни йотой меньше, но и не больше. Он сам порой не верил, что был в столь плачевном состоянии. Ужасный декабрь казался далеким сном. Поэтому когда пасмурным мартовским днем экипаж остановился перед Петербургским домом Евгения (раньше это был особняк Гороховых, однако они передали его новобрачным, а сами уехали в Вену в конце февраля), Александр не испытывал даже волнения, только какое-то неприятное онемение. Вера встретила его: он предупредил о визите. За три месяца замужества она буквально расцвела и была теперь миловиднее, чем когда-либо. Её темно-русые, с медным отливом волосы были небрежно собраны на затылке, а тёмное повседневное платье необычайно шло к её фигуре. Похоже, несмотря на молодость, управляться с домом у неё получалось отлично. — Добрый день, Вера Андреевна, — граф сдержанно поклонился. — Добрый день, Александр Маркович, — Вера, кажется, была искренне рада его видеть. — Я очень счастлива, что вы поправились и всё же смогли посетить нас. — И я рад, что наконец оказался в этом доме. Как ваше здоровье? — Прекрасно, спасибо. Почему-то Евгений не выходит, я сейчас позову его, — она проворно обернулась и столкнулась нос к носу с мужем. Евгений остановился и пару секунд молча смотрел на графа. Оба были бледны и как будто смущены чем-то. Александр нашелся первым, и голос его даже прозвучал почти ровно: — Здравствуйте, Евгений. — Добрый день, — ответил тот, но так и не смог выдавить из себя имя. Вера посмотрела сначала на мужа, потом на гостя, улыбнулась несколько натянуто и сказала: — Я вас оставлю. Если хотите, могу принести вам кофе в кабинет. — Нет, спасибо, ты очень любезна, — с облегчением ответил Евгений и добавил, не глядя на графа. — Александр Маркович не пьет кофе. В кабинете было пусто, несмотря на обычное количество мебели. Шкаф с книгами во всю стену, письменный стол и стул, обитый сафьяном, конторка с высоким табуретом и пара кресел у маленького столика в углу — всё это, возможно из-за неприятного зеленого цвета тяжелых узорчатых штор создавало впечатление тоскливой заброшенности. Они оказались вдвоем в этой комнате, и с того момента все как будто пошло по неверному пути. Такое бывает, когда путник вдруг чувствует странное желание обойти дерево с другой стороны, но пренебрегает им: ткань дня расслаивается и до самой ночи все вещи идут друг за другом в неприятном рассинхроне. Но поначалу это было не так очевидно. Евгений предложил графу кресло, но он остался стоять, прислонившись спиной к стене, точно ноги у него разучились сгибаться. Очень хотелось еще немного раздвинуть шторы, чтобы впустить в кабинет чуть больше света. Евгений закурил. Дым иногда полностью скрывал его лицо. В молчании они провели несколько мучительных минут, потому что каждый не знал, что сказать. В конце концов Евгений, оставив окурок в пепельнице, подошел к графу. К запустению помещения теперь добавился ещё и запах дыма. Недолго, ровно столько, сколько оказалось нужно для того, чтобы принять решение, он смотрел в глаза Александра, а потом поцеловал его, и в этом движении, в том, как он подался вперед было слишком много невысказанной, спрятанной от самого себя боли. Первые несколько мгновений граф не мог собраться с силами. Он закрыл глаза, чтобы ещё сильнее ощутить собственное заходящееся сердцебиение и решительным движением опустил руку на плечо Евгения, чтобы отстранить, но не смог — сразу. Вместо этого еще секунду он просто сжимал во внезапном бессилии ткань его рубашки, а потом все же собрал свою волю и оттолкнул. Евгений от неожиданности покачнулся, отступая и поднял на Александра недоумевающий взгляд. Тот утер губы тыльной стороной ладони, этой своей до боли изящной рукой, а потом сказал ледяным тоном, почти искренне: — Ты не был таким. Лицо Евгения исказилось. Это «ты», такое презрительное, пришедшее на замен нежному, уважительному, римскому «вы», которое они по молчаливой договоренности трепетно хранили, было ужаснее любого оскорбления. — У тебя есть жена, — тихий голос графа дрожал от еле сдерживаемого гнева. — И ты позволяешь себе… — Прости, — прервал его Евгений, только чтобы не слышать дальше его слов. — Прости меня, если сможешь, и уходи. И в этой фразе, в интонации, в каждом слове был он, был прежний Евгений, тот, что пропадал целыми днями у озера с томом Уильяма Блейка. Договорив, он отвернулся к окну, и Александр сразу, почти бесшумно — только щелкнула ручка двери — покинул кабинет, чтобы только не дать, не дать этому последнему чувству обосноваться в сердце. Оставшись один в темноте коридора, он прислонился спиной к двери и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, успокаиваясь. Вера, должно быть, просто стала считать Александра умалишенным после того, как он, только мрачно кивнув ей на прощанье, покинул дом. Это было даже немного смешно: все эти лихорадочные перемещения, однако какое-то неприятное, болотистое сомнение покачнулось в её душе, покачнулось и сразу спряталось обратно — чтобы не мешать спокойной человеческой жизни.