Вальс для Элли

С утра Элли, радостно и фальшиво распевая, куда-то умчала, сказав, что берет отгул. Марти, который зашел в офис, чтобы взять взаймы у Валентайна пару сотен, столкнулся с ней на выходе. - Что это у вас тут происходит? - хрипло поинтересовался он у Ника, почесывая трехдневную щетину. - Закрываем детективное агентство, открываем театр оперетты, - серьезно отозвался тот, не отрываясь от сегодняшней газеты. - Ха, ха. Смешно. Кстати, слышал сегодня от охраны, что тебе здорово ночью намяли бока. - В этом городе сплетни распространяются с пугающей быстротой, - сказал Ник и перевернул страницу. - А чем еще заниматься людям, пока они пьют? - резонно ответил Марти. - Я за тебя прям-таки запереживал. Конечно, если бы ты платил больше, уровень переживания тоже бы существенно увеличился, но уж как есть, как есть... Валентайн неодобрительно покачал головой и поднялся со стула. - Марти, если ты хочешь в очередной раз пожаловаться, что спустил весь аванс у Вадима, то делай это по дороге. Мне надо к технику, а то Элли меня убьет. - Вообще-то я заскочил буквально на мгновение... - Марти, денег нет. - Черт. Слушай, Ник, мне сейчас позарез нужно. - Марти, даже не думай просить, - голос синта был абсолютно непреклонен, но Буллфинч был терпелив в делах, касающихся вымогания крышек у напарника. - Никки, если будешь так обращаться с людьми, то тебе в старости никто канистру с заправкой не подаст... - Ладно, ладно, - Ник вернулся к столу и вытащил из ящика две папки. - Это, кажется, твои старые - очень старые - дела. Буллфинч заинтересованно наклонился над столом. Он уже давно не занимался писаниной, предпочитая чиркать короткие заметочки в своем блокноте. - Как поживает двойное убийство на болотах? - Мы же выяснили, что это были болотники. - Основывать личность убийцы на названии места, где происходило преступление - очень ненадежный метод, Марти. К тому же, ни одного доказательства этого... - Господи, Ник, не занудствуй, это было два года назад. - Я о том и говорю. А где отчет из Добрососедства, Марти? Ты нашел того гуля, который стащил фамильное ожерелье миссис Ричмонд? - А-а-а, - протянул Марти. - Я как раз вчера занимался этим. - И каковы результаты? - нетерпеливо поинтересовался Валентайн. - Ну... мне кажется, что в какой-то момент меня озарило, но я все забыл. - Только не говори, что снова использовал метод "напьюсь и придумаю гениальный план"... - Но если он работает! - Тогда где ожерелье, Марти? - Никки, черт побери! - Не хочу больше ничего слышать, - наконец рассердился Валентайн. - Нет закрытого дела - нет крышек. - Бездушная жестянка, - пробурчал Марти ему вослед. В собственном доме делать было решительно нечего. К Бобровым в ближайшее время и соваться теперь не стоило - этот мерзкий скряга Ефим сразу начнет вытряхивать из него долг, а у него и десятка крышек бы не нашлось. В другой бар, который наверху, его после недавнего инцидента и на порог бы не пустили (главные составляющие инцидента: чужая жена, недовольный муж, разбитое головой Марти окно, две бутылки пива "Гиннес", оставшиеся неоплаченными). А здесь проклятые коты, подобранные сердобольной Перкинс, то ли в очередной раз сбежали, то ли где-то затаились, что не прибавляло ему радости. Мучимый голодом и похмельем, Марти залез в охладитель, где Элли держала свои припасы, и, вытащив оттуда банку консервированных овощей и ядер-колу, устроился за столом Ника, поедая все это и мрачно закусывая беличьими сухариками. От скуки он даже начал читать газету, но ничего для себя нового там не нашел - злодеяния мэра Макдонаха мало его интересовали, - и он, недовольно скривившись, решил поизучать свои старые нераскрытые дела. Даром что они валялись прямо перед его носом, оставленные уходящим Ником. Написанные его небрежным почерком и аккуратно скрепленные между собой (это было уже дело рук секретарши), они вызывали у него что-то похожее на муки совести. Конечно, утешал себя Марти, это все потому, что масштаб работ не тот, ему просто негде проявить свои выдающиеся способности. Ожерелье, черт побери, искать. Сбежавшую дочь. Вот если бы хоть какой-нибудь завалящий серийный убийца нарисовался... Если Ника устраивало гоняться по всему Содружеству за каким-нибудь любимым ручным радтараканом престарелой выжившей из ума старухи, то он, Марти, почти физически страдал от всего этого благоденствия. "Податься, что ли, в Добрососедство?" - с тоской думал он, но тут же содрогнулся, вспомнив неприветливого гуля на входе в "Третий рельс". Кажется, в последний раз тот вышвырнул его вон с угрозами, в которых фигурировала граната, засунутая ему в место, совсем для гранат не предназначенное. А противная Магнолия, словно позабыв про все их совместные восхитительные ночи (про все две), сочинила про него обидную обличительную песню, которую всегда заводила, стоило ему сунуть туда нос. Полбара смотрело на него с осуждением, и в такой обстановке даже как-то глоток в горло не лез. Одним словом, не везло ему с барами в последнее время. Окончательно помрачнев, он взял ручку и начал калякать что-то на обратной чистой стороне дела про ожерелье (хотя и на другой стороне было столь мало текста, что её тоже можно было назвать чистой). Постепенно начало вырисовываться нечто, отдаленно напоминающее шляпу, и скучающий Марти пририсовал к ней карикатурного Ника с непомерно большим носом и торчащими ушами. Даже у этого нарисованного Ника вид был какой-то укоряющий. Следом за Ником жертвой художественного таланта Марти пала Элли, которая тоже обзавелась длинным носом, а также грудью, которая раза в три превышала её истинные размеры. Подумав, он пририсовал к её голове рога. Себя он изобразил внизу страницы, страдающего и непонятого, в окружении бесполезных папок с делами. Не успел он добавить к картинкам ироничные подписи, чтобы сделать художественный эффект более полным, как внезапно в дом ворвалась Элли, принося с собой столб холодного воздуха и еще что-то, завернутое в пакет, который она прижимала к груди. - Только не пой, - предупредил Марти, стремительно переворачивая листок другой стороной и пихая пустую упаковку из-под консервов Нику в ящик. - Как будто я собиралась, - фыркнула девушка, и вдруг встала совсем рядом с ним. - Марти, пообещай, что не расскажешь Нику. Это звучало по меньшей мере многозначительно. Перкинс смотрела на него сияющими глазами, и детектив самодовольно улыбнулся, приглаживая пальцем тонкий черный ус. - Детка, это останется между нами. Только между нами. - Боже милосердный, какой же ты мерзкий. Но, в общем вот. Смотри. Она положила сверток перед Марти, и тот с недоумением начал его разворачивать. - Там бродячий торговец стоит около выхода из города, продает кучу всяких классных штук... - она еще что-то говорила и говорила, но Буллфинч уже её не слышал. Потому что перед ним лежало то самое ожерелье миссис Ричмонд, след которого потерялся в Добрососедстве - серебряная витая цепочка, на ней три синих камушка, один треснувший. - Бродячий торговец? - заторможенно переспросил он. - Ага. Просто у меня есть платье - ну, для танцев, - и я подумала, что еще украшение какое-нибудь можно подобрать... Ты не представляешь, сколько я выложила за эту штуку, это просто настоящее грабительство! - Это точно, - пробормотал Марти, несколько сбитый с толку. Элли вдохновленно начала расхваливать приобретение, описывая, как оно здорово подойдет к её платью - такой красивый камень, прямо искрится! - и постепенно затихла, удивленно глядя на Марти. - Эй, ты что? Только не говори, что завидуешь! - хихикнула она. - Тебе все равно не пойдет. Марти вздохнул. - Прости, Элли, но я боюсь, что ты не сможешь это носить. - Это еще почему? - она положила руку на бок, требовательно уставилась на детектива. Он устало потер рукой щетину. - Бродячий торговец... черт, я полный идиот. Прости, но я его заберу. Элли живо выхватила украшение из его пальцев. - Еще чего! - Да и зачем тебе, собственно, так разодеваться? - вскипел Марти. - Не твоего ума дела! - Если ты хочешь поразить меня, то можешь не стараться. Или что? Молокосос из "Запасных", как там его, пригласил тебя потанцевать? Да ты хоть в костюме Грогнага-варвара приходи, он будет счастлив... Она фыркнула от возмущения. - А может быть, ты хочешь, чтобы у Ника от созерцания тебя закоротило схемы, и мы оба остались без работы? Элли промолчала. Сначала он подумал, что она просто подбирает наиболее злобный вариант ответа, но пауза уж слишком затягивалась. Он просто хотел пошутить, но теперь видел, как она упрямо поджала губы - может, его шутка и не так далека от истины. - Перки-инс? Не хочешь ли ты сказать, что положила глаз на наше ведро с гвоздями? - иронично поинтересовался Марти, и та, нервно завернув ожерелье в пожелтевшую бумагу, повернулась, чтобы уйти к себе наверх. Он, собственно, с самого начала догадывался, что секретарша неровно дышит к их шефу. Она всегда таращилась на него такими влюбленными глазами, когда думала, что никто этого не замечает. Очень трудно было удерживаться от того, чтобы не смеяться над всеми этими её женскими штучками, бессмысленно растрачиваемыми на старого продырявленного синта, который и в постель-то её по-нормальному завалить не сможет (в отличие, например, от него, Марти, но разве ж его кто просит?) но какое-то чутье говорило Марти, что лучше найти другой повод для издевательств. Марти казалось, что только он один это и замечает - уж в отношении того, что происходит у него в собственном офисе, Валентайн и дальше своего носа не видел. Но он всегда думал, что это у неё пройдет. В конце концов, как можно серьезно влюбиться в кого-то, чьи разноцветные металлические кишки то и дело приходится запаивать паяльником? Да и знакомы они уж слишком хорошо и слишком давно. Марти считал, что для чувств нужно некоторое отстранение. Почти все его романтические истории были примерно одинаковы: встреча в баре, перепих в номере гостиницы, вранье с три короба и обещание встретиться еще раз. Не то, чтобы он никогда его не выполнял, но, кажется, Магнолия не слишком-то рада была видеть его в "Третьем рельсе" снова... - Элли, подожди. Он хотел ей объяснить ситуацию с украшением, но почему-то не мог. "Это краденая вещь", - с укором зазвучал в его голове голос совести, почему-то очень похожий на голос Ника. "Тут полгорода краденых вещей, и ничего, никто от этого еще не умер." "А вдруг кто-нибудь его узнает?" "Кто? Эта старая слепая кочерга хранила его под подушкой лет пятнадцать, и из своего дома она не выходит уже столько же." "Марти, это воровство." "Просто отнесись к этому как к перераспределению ресурсов, Марти." "Отлично, еще одно не закрытое дело", - сдалась совесть. "Такая уж работа. Всегда так много дел, которые надо не закрыть." - Слушай, прости за Ника, - наконец сказал он. - Идиотская шутка. - Да ничего, у тебя как будто другие бывают. Ты что-то еще хотел? - откликнулась Элли ледяным тоном. - Хм. Нет. Да. - Да? - Еще кое-что. Думаю, ты будешь чертовски великолепно выглядеть с этой хренью на шее, Перкинс. - Серьезно? Ну, спасибо за столь изысканный комплимент, Буллфинч. Детектив с грустью проводил взглядом тающую надежду на получение гонорара, которую Элли любовно прижимала к груди, поднимаясь по лестнице. А потом с тихим горестным стоном опустил голову на стопку своих нераскрытых дел. "Марти, а если бы ты вел эти проклятые папки, то все было так так просто! Всего пара строчек описания гребаного ожерелья..." "Марти, заткнись. Просто заткнись."

***

В такую погоду Ник чувствовал себя каким-то разваливающимся - в прямом смысле слова. Сырость с годами стала крайне плохо влиять на синтетический материал, который имитировал его кожу, а оголенную правую руку то и дело скрючивало, и приходилось обрабатывать её специальным составом. Теперь, когда дыр в нем прибавилось, он оценивал свое физическое состояние процентов на пятнадцать хуже обычного. - Как самочувствие, больной? - хмыкнул Билли, их местный механик. Хороший парень, хоть и чересчур налегающий на ментаты. - Скриплю потихоньку. - Ржавеешь, - прокомментировал Билли. - Что неудивительно при такой погоде. У меня у самого суставы ломит. - Надеюсь, что хоть плесень во мне не заведется, - мрачно пошутил Ник, пока он разогревал паяльник. - Что? А-а-а, понял. Рад слышать, что ты не теряешь свой настрой. Но если дело дальше пойдет такими темпами - советую задуматься о переселении, - посоветовал он, ставя заплаты на те места в проводящих трубках, где раньше красовалась щедро намотанная эллиной рукой изолента. - И так сойдет, - отмахнулся Ник. - Да ладно тебе. Найдем тушку какого-нибудь синта посвежее из твоего второго поколения, а там просто поменяем пару деталей, - ну, то есть, все детали, - и будешь как новенький, будто только что с конвейера. - Нет уж, спасибо. - Почему нет? Боишься потерять свое очарование? - усмехнулся Билли. - Ага. Ты же знаешь, как женщины сходят с ума при виде этого прекрасного лица, - хмыкнул Валентайн. - Ты имеешь в виду тех женщин, которые в петициях Макдонаху требуют выгнать тебя из города? Билли, конечно, недоумевал - для него-то поменять пару-другую деталей не представляло никакой моральной проблемы. Это было так же естественно, как, например, заменить барахлящий ресивер на любимом карабине. Валентайн был не против своего поломанного тела - по крайней мере, он сам сделал его таким. Каждая отметина от пули, каждая металлическая заплатка рассказывала его историю, подтверждала, что он и в самом деле существует в этом мире - синт-Ник и детектив Валентайн в одном флаконе. Может, у него и нет ничего по-настоящему своего, но Ник утешался тем, что по крайней мере таких историй у него навалом. Конечно, еще были Марти и Элли. Но Марти, похоже, считал его чем-то вроде говорящего тостера, - по крайней мере, усердно делал вид, - а Элли, кажется, влюбилась в кого-то (уж не в Марти ли? Может, и в Марти, она всегда так странно на него реагирует) и теперь, должно быть, недолго еще пробудет в его агентстве. Эти девчонки такие непостоянные. (Эти люди такие недолговечные.) - Ну вот, все готово, - пропел механик. - Не забывай делать полировку металлических участков и калибровку наводящих систем, и что там еще у вас можно... - Док, а ничего, что я до сих пор не могу бросить курить? - Ты шути, шути. Только учти, Валентайн, что все это крайне ненадежно. Ник думал, что же случится раньше: откажет ли его механический мозг, собьется программа, он потеряет память, или же превратится в жуткий скелет, обмотанный разноцветными кишками, но с полным осознанием, таким же, каким был в тот день, когда... ...Ник Валентайн сел в белое кресло и позволил подключить электроды к голове - или не электроды, черт их разберет. Он понятия не имел, что это, да ему было и наплевать. Ему и на процедуру было наплевать, просто шеф почему-то решил, что этот эксперимент его развеет, а он особенно и не сопротивлялся. Хотя, конечно, его заботы смехотворны. Как будто хоть что-то в мире, кроме смерти Эдди Уинтера, могло его развеять. Доброжелательная медсестра в белом халатике и кокетливо сдвинутой на затылок медицинской шапочке - идеальный телевизионный образ, умело претворенный в жизнь, - надежно зафиксировала его голову кожаными ремешками, и в этот самый неподходящий момент он почувствовал головокружение - самый верный знак того, что неплохо бы сейчас закурить. Вошел доктор, держа в руках планшет. Сверкнул серьезными глазами из-под густых темных бровей: - Мистер Валентайн, подпишите эту форму. Он подписал, не глядя, что там. Хотя и стоило поинтересоваться - ведь это уже второй пакет документов, который ему подсовывали в этом заведении. - Спасибо, мистер Валентайн, - равнодушно сказал врач. - Элисон, включай прибор. Он проглотил целый стакан какой-то горькой жидкости, не поморщившись, и прикрыл глаза. Прибор покалывал его виски, но никаких неприятных ощущений не вызывал. Только стремительно наваливающуюся сонливость. Засыпая, он вспомнил то, что вспоминал в последнее время очень часто - улыбающуюся девушку, которая пела ему, аккомпанируя себе на стареньком расстроенном пианино. "My funny Valentaine, sweet comic Valentaine, you make me smile with my heart" - и он тоже улыбался, прислонившись к боку этого пианино, и стряхивал сигаретный пепел в пепельницу, которая стояла на крышке посреди дурацких фарфоровых статуэток. (Тогда он терпеть не мог эту песню, но сейчас полюбил. Сейчас он купил пластинку и крутит её по ночам снова и снова, ссутулившись в потертом кресле. Снова и снова. Снова и снова. Все соседи ненавидят его. Густой, тягучий, словно патока, голос Эллы Фицджеральд заполняет гудящее пустое пространство его головы. Сигаретный пепел осыпается, падает на пол.) Перед закрытыми глазами - приятный полумрак от лампы с красным абажуром, за тонкой стенкой кто-то смотрит телевизор - судя по отрывкам доносящихся новостей, отношения с Китаем опять входят в пике, но ему на все это наплевать. На ней синее платье в белый горошек, вьющиеся медовые волосы сегодня свободно опускаются на плечи. Она играет не глядя на клавиатуру, поэтому иногда промахивается мимо нот, забавно морщась при этом. На её безымянном пальце блестит подаренное им простенькое золотое кольцо - дорогое было Нику не по карману, ведь детективы в полицейском управлении не так-то много зарабатывают. Особенно те детективы, которые не принимают взяток и не готовы закрывать глаза на то, что творится у этих бешеных ирландцев во главе с везучим ублюдком Уинтером. По пятницам она поет в баре "У Рика", её аккомпаниатор - темнокожий толстяк с огромным перстнем на правой руке. У них получается прекрасный дуэт, её пианист делает отличные аранжировки и никогда не промахивается мимо нот, но она все равно говорит, что ей больше нравится петь дома, даже если приходится аккомпанировать себе самой. Потому что так она поет только для него, для Ника. Она смотрит на него с этой таящейся в уголках губ насмешливой улыбкой, когда он заходит вечером пятницы к ней в бар после работы. Красное платье, в котором она выступает, блестит в полумраке; сквозь три ряда заполненных столиков она шлет ему воздушный поцелуй, и он прячет его в карман. Все оборачиваются на него, и он с ухмылкой надвигает шляпу на глаза, поджигает сигарету. Её голос звучит тихо и нежно, когда она поет в микрофон, почти касаясь его губами. (Её красивое платье порвано, она срывается в крик, в душеледенящий визг: - Ник, уходи отсюда, Ник, они же тебя убьют! - когда человек Уинтера заставляет её встать на колени и приставляет револьвер к затылку. - Эдди передает привет. И просит больше не совать свой нос в его дела, - говорит человек Уинтера, нажимая на курок, и Дженни перестает кричать.) В комнате из его сна пахнет её подогретым молоком - кто-то ей сказал, что оно полезно для голоса; его ароматизированными вишневыми сигаретами. Ей не нравится запах дыма его обычных сигарет, поэтому при ней он курит только такие. Это был тихий вечер, спокойный вечер - последний вечер, когда ему так пели, когда эта девушка была рядом. Последнее, о чем он вспомнил - это, конечно, Дженни. Первое, о чем он вспомнил - это, конечно, Дженни. Она допевает песню, и он говорит: - Я так люблю твой голос, Джен, что готов слушать этот ужас хоть еще пять раз подряд. (Он жалел об этой фразе каждый раз, когда на пластинке заканчивалась песня и звучал короткий фортепианный проигрыш.) А потом он открывает глаза и удивляется - ведь закрывал их не больше, чем на минуту, неужели уснул? Комната теперь другая, и другие врачи. Еще и как-то странно одеты. - Уже можно идти? - спрашивает он, и с ужасом чувствует, что лицевые мышцы какие-то... не такие, как обычно. Отекли, что ли? Он скашивает глаза и смотрит на свое тело, не понимая, что произошло. Его покрывает нечто почти белое, похожее на кожу и... на пластик. Тела он не чувствует - точнее, его чувства какие-то другие. Он не может сказать, что ему некомфортно или больно, больше нет никакой тактильности. Ощущение себя в пространстве какое-то абстрактное. Математичное, - вырисовывается правильное слово в его голове. Он внезапно осознает, что не чувствует, как ему поднять руку, по наитию, как раньше, а ВЫСЧИТЫВАЕТ. Очень быстро, почти незаметно для себя. Но высчитывает. Поднять правую руку. Такой-то угол. С такой-то скоростью. В некотором смысле он чувствует тело даже лучше, чем раньше - почему-то он уверен, что, возьми он пистолет в руки, то сможет выстрелить и попасть в любую мишень даже на бегу. Но в его сознании поток пугающих мыслей, а эта поднятая рука даже не дрожит, и липкий страх не заставляет конечности леденеть, и ужас не ложится на сердце тяжелой глыбой. Все, что он чувствует, происходит только в его голове. - Что происходит? - вопрошает он, надеясь, что это либо продолжение сна, либо новый странный эксперимент, который скоро закончится. Один из врачей в необычной одежде, который помоложе, наклоняется над ним. (Какой-то новый странный отдел в его мозгу отсчитывает расстояние и скорость, с которой сокращается дистанция между ними.) - Опиши свои ощущения, - предлагает он ровным тоном, и Валентайн вскипает: - Что вы со мной сделали, черт возьми? Врачи переглядываются. Не торопятся развязывать ремни. Такое чувство, что у них на такой случай нет подходящего протокола. Второй врач, в очках, обходит его со всех сторон, касается его тела. - Испытываешь ли ты ярость, агрессию? - спокойно интересуется он, и Валентайн внезапно понимает, что с этими людьми лучше не шутить. И тем более не демонстрировать ярости, агрессии. Хотя очень хочется. "Выскажу-ка я шефу пару ласковых, когда отсюда выберусь", - решает он, и эта мысль его немного успокаивает, хотя и кажется несколько сомнительной. - Я просто не понимаю, что со мной. Это какой-то психологический эксперимент? Когда пройдет этот эффект? Я чувствую себя мистером Помощником. Врач помоложе посмеивается. - Поразительно! Надо сказать Грейсону, что в этот раз все прошло удачно. Второй меж тем за его спиной смотрит показания на компьютере, к которому подключен Валентайн. - Мистер Грейсон требовал не менее девяноста процентов синхронизации главного процессора с матрицей памяти. Показания этой единицы пока балансируют в районе семидесяти-восьмидесяти. - Хм. Отключить его? - спрашивает молодой, наклоняясь над Ником, и он инстинктивно отдергивает голову от его рук. Что-то подсказывает ему, что отключение - это смерть. - Подождем немного. Не думаю, что дело в конструкции на сей раз. Дадим запрос на увеличение мощности входного сигнала, - наконец решает тот, что у компьютера, и молодой отходит. Через некоторое время он узнает, что он больше никакой не Ник Валентайн, а экспериментальный синт второго поколения, новый шаг в роботостроении. Он даже не знает, как отвечать на такое - в голову приходят только совершенно неуместные идиотские шуточки. Его признают безопасным, помещают в изолированную камеру и на недолгое время оставляют одного. Все это время, что он там проводит, он безостановочно думает: что же, черт побери, было в документах, которые он подписал? "Я, Ник Валентайн, завещаю свою личность в вечное рабство во благо Института?" Были ли какие-то подробности? Зачем его сделали? Зачем он есть? Зачем он родился заново после того, как должен был умереть? Он - насмешка над природой, Железный Человек из страны Оз, гладкая синтетическая оболочка без признаков пола, и все, что у него есть - одни сплошные вопросы и бессильная злость. Он отмечает, что в комнате, где он - живет? или что? существует? просто включен, работает, как телевизор? - нет ни одного окна. Кажется, они под землей, хоть он и не уверен. Просто его датчики подсказывают ему, что в стенах есть области высокого давления. К нему приходят и проводят над ним эксперименты. Самые разные. Все это продолжается бесконечно долго. Потом какой-то человек, пришедший на смену мистеру Грейсону, решает, что он "не подходит". Его снова отправляют в белое кресло, стирают часть памяти и вышвыривают вон. Так он узнает, что с того момента, как Ник Валентайн сел в кресло в первый раз и дал снять со своей личности отпечаток, прошло больше ста лет, и мир, который он помнит, разрушен бомбами, и он сам давно мертв. Он доходит до какого-то заброшенного дома и рассматривает себя в треснувшем зеркале - там, где он жил, не было зеркал. Смотрит на свое лицо. Желтые глаза светятся и хорошо видят в темноте. Голос Дженни в его голове поет: "yet you my favorite work of art...", что при его теперешнем состоянии звучит весьма иронично. Его последнее желание, пойманное хитрыми институтскими датчиками - желание закурить, сильное до головокружения, - никуда не делось. Он выкуривает найденную в этом доме пачку сигарет, одну за другой, глядя на кружащийся под потолком дым, но облегчение не приходит. Он не знает, какое устройство в нем отвечает за это постоянное чувство утраты. Он бы выдернул этот провод, сломал бы эту схему, если бы нашел.

***

Спустя еще сотню лет детектив Ник Валентайн расплачивается крышками за свой ремонт, вежливо благодарит механика Билли и уходит к себе в офис. Зима в Даймонд-сити больше похожа на нескончаемый тоскливый ноябрь.