Cacciatore

— Мы так и будем сидеть в тишине? — я осадил Сэла в полдень понедельника, когда мы снова разделили диван на крыше. — Или ты просто приходишь скорбно помолчать рядом? Он не ответил, но повернул ко мне голову с видом, будто внимательно слушает, и выглядело это как откровенная издевка. Пришлось смириться, что да, так и будем, если я не возьму инициативу в свои руки и не заговорю с этим истуканом первым. — Мне понравилась твоя шутка про Лицехвата, — я улыбнулся с деланной приветливостью, но закатил глаза на манер Алекси, так и не дождавшись реакции. Глубоко вздохнул, взял телефон, подсел ближе к нему и принялся показывать забавные видео и мемы, которые сохранил в телефоне. Он пристально следил за происходящим на экране, но даже не старался изобразить интерес, как гвардеец из почетного караула, которому запретили двигать лицевыми мускулами на посту. «Ну давай, хотя бы попытайся натянуть губы на щеки, ты же умеешь, я видел, что за высокомерие? — негодовал я внутри. — Неужели я для тебя настолько тупой? Со своим плебейским юмором. Патриций снизошел до плебса, возрадуйся, простолюдин». Быстро утомившись развлекать его, я махнул рукой и стал листать ленту в свое удовольствие, мысленно его поругивая, и только заржав над каким-то не особенно этичным видео, краем глаза заметил, что он все так же неотрывно смотрит в мой экран. — Я не хочу, чтобы ты приглашал его третьим, — голос Сэла прозвучал так близко и внезапно, что я невольно вздрогнул. — Мне показалось, он тебе понравился, разве нет? — сунув телефон в карман, я развернулся к нему, даже не думая отодвинуться и чувствуя его дыхание у себя на шее. — Понравился. — Тогда почему? Он ответил очень тихо и не сразу, выглядел при этом спокойным и равнодушным, но никак не мог перестать поправлять манжету, и так идеальную: — Мне тяжело. Память мгновенно услужливо развернула перед внутренним взором сцену из двухдневного прошлого, как он пытался задушить меня в объятиях, утыкался лицом в плечо и жалобно скулил, сидя на моих коленях с членом внутри, пока Алекси с неутомимым энтузиазмом старательно заталкивал в него второй. Преуспев, он зажал рот Сэла ладонью и запрокинул его голову, подставляя его шею под мои губы и улыбаясь так плотоядно, словно собирался в рамках вампирской дружбы угостить меня… бранчем, так как на полноценный ужин жертва не тянула. Сморгнув видение, я заметил, что его плечи снова напряжены. — Тяжело сразу с двумя? — Нет. — И что с ним не так? — Он слишком хаотичный. Я кивнул в знак принятия его просьбы, снова вытащил телефон, отвернулся в надежде, что улыбка моя не выглядит слишком счастливо-идиотской, и позволил себе вернуть руку на спинку дивана позади него. Мы продолжили молча смотреть видео, и ни один — хотя утверждать я мог только за себя — не задумался, как это может быть воспринято со стороны. Как вынесенный на обеденный перерыв горящий рабочий процесс? Интересный кейс и повод для кооперации? Зарождение межкомандной и межуровневой дружбы? Или коварного заговора? Гениального программного нововведения? Пылкого чувства?.. С учетом того, что я почти обнимал его… Любой вариант меня устраивал. Все выходные и начало рабочей недели я балансировал на грани реальности, то и дело выключаясь из нее от удушающих захватов свежайших воспоминаний о нашей развязной близости. Не отзывался на прямые обращения во время митинга, вчитывался по три-четыре раза в рабочую переписку, глупо улыбался, изучая на мониторе коллеги чью-то удручающую налоговую задолженность Соединенному королевству… И против воли уплывал падким на ассоциации воображением на бесконечную по ощущениям секунду к «Лондонскому мосту», который мы с Алекси выстроили для Сэла в третьем акте бурного представления. Меняли позиции бессчетное число раз, израсходовали целую пачку резинок, брали его по очереди, уложив на спину, толкались в унисон, полусидя на диване, даже попытались втиснуться разом, держа его на весу, но сочли идею слишком опасной для любительского уровня. На спор сумели почти идеально синхронизироваться, отстрелявшись с разницей в пару секунд. Взмыленный и охваченный азартом, с тонкими лодыжками на плечах и тощими бедрами под животом, я имел честь наблюдать вблизи, с каким животным самозабвением Алекси использует его рот, вновь на краю кровати, крепко ухватив голову обеими руками. Непреодолимую тягу моего друга к глубокому минету объяснить было легко: любой на его месте стремился бы выжать максимум из такого на редкость виртуозного шпагоглотателя. Зад Сэла густо и непристойно розовел под конец, снаружи от звонких шлепков тяжелой ладони Алекси, в нежном центре — от варварской непрерывной эксплуатации. При попытке углубляться по очереди один из нас то и дело выскальзывал, в любой из опробованных поз, но когда мы долгим опытным путем обнаружили стабильное, удобное и не слишком вычурное положение и от радости удвоили напор, он пришел в странное состояние тотального расслабления, точно вот-вот готов был закатить глаза и лишиться чувств. Растекся спиной по груди Алекси, жестко зафиксировавшего его медвежьей хваткой на своем стояке, и резко выдыхал в такт моим нарастающим фрикциям. Игра стоила всех свеч, хотя и оказалась далеко непростой. Я входил максимально глубоко, проезжая головкой между уздечкой друга и простатой Сэла, расположенными примерно на одном уровне, отчего давил на нее вдвое сильнее обычного, постепенно заставляя его дышать все чаще и чаще и едва не задохнуться на пике — долгом, мучительном, тягучем, как вязкий жемчужный сок, не брызжущий, но вытекающий толчками из его триумфально воспрявшего органа. Наутро Алекси слегка смазал мое торжество, спровоцировав вспышку пламенной ревности, которую не сгладила даже умелая рука помощи, перехватившая мой стояк перед походом в уборную. Сэл уполз от нас, помятый и измотанный, в районе четырех утра, позволив ему потискать себя на прощание и уломать на обмен номерами. В десятом часу друг разбудил меня бессовестным ржанием, толкнул в плечо и показал сообщение от него, состоящее не из слов, но из единственного изображения — снимка экрана с контактом по имени «Aliexy», место фотографии которого занял кадр из фильма «Чужой» с изображением лицехвата, обнявшего жертву за голову узловатыми конечностями и заталкивающего ей в рот похотливый хоботок. После того, как Сэл в начале недели вслух предпочел меня ему, более юному, страстному и симпатичному, эго мое вспорхнуло к потолку и летало следом, как надутый от гордости глянцевый воздушный шар, пока он сам же и не проткнул его с громким хлопком и посыпавшимся конфетти из неозвученных ругательств. В полуденный час среды, перед тем, как мы по устоявшейся традиции уединились в кабинке и после с невинными лицами разошлись по своим этажам, я ненавязчиво поинтересовался у него, понизив голос, может ли он в пятницу прийти с плагом. Он не отвечал куда дольше обычного, глядя перед собой и стуча телефоном по колену, и я понимал, почему. В предпоследний субботний день июня банк отмечал годовщину своего основания, и накануне планировалось праздничное мероприятие для сотрудников в лаунже на крыше, где ему, как главе целого отдела, предстояло держать речь перед собравшимися. Элен, как первая энтузиастка, говорила об этом без умолку всю неделю, потому я невольно оказался в курсе не только плана, но и всех подробностей предстоящего хаоса. Торжественная часть должна была начаться в шесть вечера, чтобы не мешать основной работе, и продолжаться до девяти, однако прошлогодний опыт подсказывал, что неформальные посиделки могли затянуться и до полуночи. Сперва планировался фуршет, затем короткая презентация руководства о достижениях своих команд и вручение наград, и это означало, что Сэл будет вынужден выступать, ощущая внутри то, о чем я попросил. Далее — общение в свободном формате и командные игры, и тут Элен выложилась по полной: составила квиз о внутренних мемах компании, придумала какой-то хитроумный фотоконкурс, челленджи в формате полноценного тимбилдинга, а также загадочный финальный квест. Участие она обозначила как добровольное, но взгляд говорил, что отказываться опасно для здоровья. Накануне я удостоился от нее персонального уведомления, что если посмею явиться в своих пыльных черных галифе, то она лично скинет меня с крыши. Пришлось одеться чуть наряднее, сменить черный монохром из узких карго и «конверсов», маячащих на грани выхода за рамки дресс-кода, на серые чиносы и темную рубашку с коротким рукавом фасона slim fit. Раньше носить такие на работу я бы постеснялся, но теперь у меня имелся резон в лице конкретного зрителя. Его я увидел не сразу, не устояв перед фуршетом, возле которого топталась, громко и весело переговариваясь, вся мужская часть нашего отдела, в то время как девушки заняли фотозону и снимали друг друга на память в небольшой цветочной арке с логотипом банка, оставшейся с прошлогоднего юбилея. К вину и шампанскому я не притронулся, будучи за рулем, но втайне понадеялся, что Сэл, как одна из центральных фигур, в приступе своей выборочной социофобии примет от кого-нибудь бокал для расслабления, чтобы после под уважительным предлогом сесть ко мне в машину. Я порадовался удаче, подхватил пару шпажек с ананасами под понимающими взглядами заухмылявшихся коллег и некоторое время провел в их компании с пестрыми закусками и свежими сплетнями, параллельно выслеживая цель. Приметив его, отделился от группы и сократил расстояние, влившись в беседу двух молодых практиканток, кивал, делая вид, что крайне заинтересован каким-то грядущим филармоническим концертом, и поглядывал на него, одетого в поблескивающую на ярком солнце приталенную пепельную двойку и увлеченно помахивающего кистью перед разомлевшими и посмеивающимися эйчарами. Любезная улыбка и грация уровня Рауля Хулиа в роли мистера Аддамса не слетали с него ни на секунду, когда он одним из первых встал у микрофона и разразился долгой хвалебной речью под слайдшоу о своем обновленном, эффективном и дружном отделе, достижениях последнего полугодия, грядущих проектах и давней славной истории. Далее его холеные подопечные продемонстрировали видео со своего коллективного хайкинга и визита на открытый скалодром, на котором он выглядел расслабленным и счастливым, танцевал у реки с девушками и даже радостно махал рукой с высоты, повиснув на самом верху пятиметровой отвесной стены, как настоящая ящерица. В первую половину их презентации себя любимых я подло хихикал в бокал с шорлем, посматривая на Элен за ноутбуком, закатывающую глаза и изображающую пальцами корону на голове; во вторую преимущественно бесился. После Сэла слово взяли главы других отделов, благодарили своих работников и обозначали будущие цели, затем представители высшего руководства филиала принялись вручать награды сотрудникам с юбилейным стажем «за долгую работу и самоотверженный вклад», отметили поощрением и других в номинациях вроде «Проект года», «Инновация» и прочее, вызывающее у меня тоску и зевоту. Пережидая стойко бесконечные, повторяющие друг друга одические речи, я угрюмо размышлял, насколько сильно обрадуюсь через три года, получив за свой «пятилетний бесценный вклад» набор из значка, ручки, кружки и блокнота. Элен безмолвными угрозами привлекла меня на роль рабочей силы в своей самодеятельности, как только заиграла музыка и разговоры сделались громкими, полными возгласов, смеха и звона бокалов. Тем не менее, мысли мои вертелись вокруг Сэла, которого я старался не упускать из поля зрения, изумляясь до глубины души, как быстро он сменяет маски. Воркует с вышедшими из декрета сотрудницами над фотографиями их младенцев, сдержанно усмехается с осанкой и языком тела привычного к раутам светского льва в компании начальства, восторженно вздыхает с увлеченными искусствоведами, громко смеется, жмет руки и обменивается хлопками по плечам с местными мачо… — Матс, — поймала меня за руку одна из его младших коллег, за которой я когда-то пытался ухаживать, и оттащила в сторону с дикими глазами. — Вы же с Сэлом иногда общаетесь, не так ли? — Иногда, — я не стал отпираться. — Помоги спасти от него нового интерна. — Прямо спасти? Он его убивает? — Нет, он зажал его между столом и стеной и уже пятнадцать минут без остановки рассказывает про джаз, — она попыталась закричать шепотом. — И все боятся его прервать, он же маньяк… — Почему он маньяк?.. Она не ответила, нацепила самую дружелюбную улыбку, взяла меня под руку и потащила прямо к ним. — Добрый вечер, коллеги, — я обнял его за плечи и чуть повернул к себе, позволяя юноше улизнуть. — Я тоже увлекаюсь музыкой и с удовольствием поучаствую в дискуссии. Сэл заморгал растерянно, но в миг сделался добродушно-расслабленным, поймав ее навязчиво-участливый взгляд. — Элла Фитцджеральд или Джун Кристи? — я никогда не слушал ни одной из этих певиц, но откуда-то помнил их имена и понадеялся задать ему вектор. — Билли Холидей, — он заулыбался с таким ленивым и претенциозным превосходством, глядя куда-то сквозь нас обоих, что я невольно скривился. — Что ты больше всего любишь в ней? — Искаженный тайминг, — он уставился чуть удивленно на мою шею. — Микросмещения ритма. Намеренные задержки гласных, полусорванные окончания слов. Она кодирует эмоции во фразировке. Иногда слушать ее физически больно. Диссонанс почти мучительный, но одна интонационная деформация может заменить по чувственной экспрессии всю кульминацию. Она способна растянуть одну фразу до пределов смысла. Да, ее голос не самый… Редкий дар. Довольно скромный диапазон, умеренная атака, звук не слишком ровный, но… фразировка. Ее фразировка — это абсолют эмоции. Мне иногда в буквальном смысле больно от того, как она ломает метр, жертвует им ради интонационного совершенства, приносит в жертву чистоту вокала ради веса слова. Смещает центр тяжести с гармонии на смысл. Когда пауза равна ноте. Дыхание — кульминация. Несовершенство — эстетический принцип. Ее экспрессия ощущается как прожитая, а не сыгранная. Как пример, что можно прожить ад и не превратить его в крик. Я считаю, именно после нее джаз окончательно перестал быть эстетикой и стал чистой эмоцией. Возможно, мой английский хромал на обе ноги в сфере музыкальной критики, но несмотря на понимание каждого слова в отдельности, выцепить из его абстрактной речи логически последовательную мысль я не сумел. К счастью, отвечать не пришлось, так как нас отвлекла Элен. Схватив микрофон, она задорно объявила о начале квеста, в целях коего значилось отыскать предметы, символически связанные с компанией, в количестве пятидесяти штук, и спрятаны они могут быть где угодно, на любом из этажей офисного центра, от крыши и до самых глубин подземной стоянки. Главные призы были обещаны тем, кто обнаружит три золотых ключа. Я мог бы поставить зуб, что никто из взрослых, на первый взгляд адекватных, а главное, почти трезвых людей не согласится толпой бегать по лестницам за призрачный шанс получить какую-нибудь бутылку Просекко с бантом, но недооценил коллег. — Это же весело! — объяснила мне недавняя спасительница интернов, взобравшись ногами на барный стул и обозревая пространство, как впередсмотрящий. В воцарившемся хаосе я наклонился к уху Сэла и сказал ему спуститься в уборную на своем этаже и ждать меня в «нашей» кабинке. Незаметно последовал за ним полминуты спустя и уже на подходе ощутил, как закипает кровь от предвкушения, замешанного на подавляемой третий час подряд гневливой ревности. Ни вблизи заветной двери, ни внутри никого не оказалось, я поблагодарил удачу и зашел к нему, не собираясь долго церемониться. Взялся за его ремень остервенело, развернул его лицом к унитазу, заставил нагнуться, спустил штаны и притормозил, на секунду перестав дышать. Мое требование он добросовестно выполнил, и я не представлял, как все это время он не подавал виду и даже не ерзал, приседая. В основании небольшой черный плаг из приятного, на ощупь походящего на кожу материала, завершался широким плоским кольцом. К нему крепилась цепь, пристегнутая маленьким карабином к резинке состоящего из тонких ремешков белья, какое я видел раньше только в видео для искушенной аудитории. Из стратегических мест эта матерчатая конструкция неубедительно прикрывала только передние. Это сочетание — джоков, цепи и пробки — показалось мне таким вызывающим, непристойным и дерзким, что я не удержал себя и против обыкновения принялся гладить его по бокам и ягодицам, нажимая с силой, чтобы не раздражать, но быстро растерял остатки терпения. Аккуратно вытащил «пробку», оставив болтаться на весу и поблескивать густым любрикантом, большим пальцем надавил немного на беззащитно сжимающийся анус, чтобы размазать вокруг выступавшую каплю. Ухмыльнулся от мысли, что мы могли бы выдать из кабинки эту игрушку как предмет для квеста, если кто-то нас застукает. И вдруг с острой досадой сообразил, что у меня нет с собой презервативов, которые я непрерывно носил в карманах после знакомства с Сэлом, но в этот вечер, как назло, оставил в привычных карго. Передо мной встал нелегкий выбор. Обойтись по-скотски с партнером, ничего ему не сказать и вставить как есть, «наголо». Может быть, под конец явить толику гуманизма и кончить не в него, а на пол… Или ему в белье. На поясницу. Прямо в ложбинку между ягодиц. Или внутрь, а затем заткнуть пробкой, чтобы носил до конца вечера в себе мои гены, как тайный знак подчинения и принадлежности. И пусть улыбается и флиртует с кем угодно. Останавливала от такого поступка даже не совесть, а мелочное нежелание рисковать собственным здоровьем, учитывая, как легко он… Шел на близкий контакт. Или оставить его стоять с оттопыренным голым задом и качающимся между бедер черным маятником, приказать ждать и присоединиться к оживленной толпе, чтобы бегать по зданию со стояком в поисках не трофея, но кондома, а в понедельник выслушивать версии, кого же мне удалось оприходовать на корпоративе. Или затолкать плаг обратно, отвезти домой и… Или даже не ехать до дома, в машине точно была начатая пачка. Просто уложить на сиденье и отыметь прямо на стоянке, потому что терпеть уже невозможно. Отличный компромисс для нашего первого раунда. Вернув игрушку в прежнее место, я не устоял перед соблазном немного ее подвигать и поиграть с углом, легко почувствовав его простату. Надел на него штаны и сам застегнул, осознав вдруг, как заводит меня это невинное заботливое действие. Затем развернул к двери и отправил на стоянку, сказав ждать у черного «Х5» с номерами на «FR». Для него дефиле по коридорам с полной смазки задницей не составляло никакой проблемы, так как вставало у него, как правило, в самые неожиданные моменты и после долгих уговоров, как будто в белье обитал не член, а монаршая особа. Я же так и не придумал, как прикрыть свой, упрямо не желающий хоть немного ослабить рвение, потому презрел дискомфорт и прижал его ремнем к животу. Натянул рубашку пониже, матерясь сквозь зубы, и сбежал вниз по лестнице в противоположной части здания, куда коллеги еще не добрались. Полупустая стоянка на минусовом этаже оставалась отчасти погруженной во мрак, но краем глаза я отмечал все камеры и старался идти расслабленно и неторопливо. Сэл ожидал меня у передней пассажирской двери, и со стороны мы выглядели так, будто я любезно предложил подкинуть домой выпившего коллегу. Когда я открыл для него заднюю, с тонированным стеклом, он заметно даже в полусвете напрягся и пристально посмотрел на меня, но снова не в глаза, а в район шеи. Слегка поразмыслив, я решил, что он прав: довольно неосмотрительно уединяться там, куда вот-вот могли зачастить отбывающие сотрудники. Следовало выбрать более уединенное место. Мы отъехали совсем недалеко, путь занял меньше десяти минут. Километра три на восток вдоль набережной, затем через мост и вниз, к незаметному в сумерках тупику под ним, где рядом с лодочным клубом ютилась укромная стоянка. Крайнее справа место оказалось свободным, что меня чрезвычайно обрадовало. Спереди оно утыкалось в похожую на обрыв, отвесную семиметровую стену, увитую буйной растительностью, справа и сверху ее укрывали от сторонних глаз плотные кроны низких деревьев и кусты, и чтобы разглядеть, что происходит в машине, пришлось бы прижаться лицом к окну. Только выключив двигатель, я обратил внимание, как шумно и поверхностно дышит мой спутник. Глаза его бегали, мышцы шеи и челюсти казались необыкновенно напряженными, а пальцы вот-вот грозили оторвать пуговицу на манжете рубашки. Следовало его как-то успокоить, убедить, что нас никто не поймает и не навредит, ведь впереди глухая кирпичная стена, слева не самый высокий, но кроссовер, справа и позади непроглядная зелень… Чего нам бояться? Он успел взять себя в руки прежде, чем я сформулировал мысль. Выйдя из машины, я открыл обе двери с противоположной стороны, безмолвно прося его пересесть назад. Он неуверенно вылез, взволнованно оглядываясь, но забраться внутрь никак не решался. Я молча ожидал, сарказмом сражаясь с недовольством, вопрошал мысленно: может, он желает побродить по набережной, держась за руки? Постоять под звездами и после двух членов в растраханном заду дойти наконец до первого поцелуя? Боится испачкать костюм? Брезгует чужим салоном? Я слишком устал и извелся за вечер, чтобы дальше с ним церемониться. Внутренности мои все еще переполняла завистливая злоба, раздражение и негодование от непонимания, чем я хуже абсолютно любого сотрудника банка и любого человека вообще, включая Алекси. Я снова сжал зубы, чтобы не выругаться, подошел сзади и прямо на улице расстегнул его брюки, чтобы опустить их к коленям. Вытянул пробку и снова по-хозяйски ощупал ягодицы, почувствовав под ладонями уже не мелкую дрожь — почему-то Сэла едва не колотило, как от страха, глаза его замерли, широко распахнутые, кисти были прижаты к груди, плечи окаменели, будто он готовился встать в спарринг. Ощутив, как поднимается внутри глухая агрессия, я посудил, что у нас нет времени на подобные игры. Вернее, времени вагон, впереди вся ночь, но лимит моей выдержки полностью исчерпан. Я быстро расстегнулся, нащупал в двери одинокий презерватив и вскрыл его, понадеявшись, что смазки в Сэле достаточно. Взял его за плечо, подтолкнул в спину к двери и спросил себя: неужели он так упирается из какого-то извращенного каприза, как будто хочет окончательно вывести меня из себя? Чтобы я потерял контроль и задушил его от злости, а потом скинул в реку? Пришлось жестко встряхнуть его за плечи и швырнуть на задние сиденья. Я предполагал, что он ляжет на них грудью или встанет коленями на край, если не хватит высоты, но типичная сговорчивость оставила его без следа, даже несмотря на то, что всего четверть часа назад в туалете он с готовностью оставлял зад и всем своим видом умолял о члене. А теперь нашел уместным вырываться, дышать сквозь сжатые зубы и действовать так, будто я напал на него на улице и затащил в кусты, как какой-нибудь серийный маньяк. Неожиданно сильный для своей комплекции — настолько, что мне было непросто удержать его тонкие руки, — он всерьез старался пнуть или ударить, и при этом не проронил ни слова, из чего я делал логичный вывод, что ему происходящее нравится. Этот же человек только что перед всеми подчиненными рисовался, задирал свой длинный нос и метал остротами, как тамада с многолетним опытом, и что стало теперь? Хочет поиграть в изнасилование? Считал мой яростный настрой? Я как раз был достаточно разозлен для такой игры. Чокнутый… Но мне и раньше нравились чокнутые. Он затих и перестал дергаться, только получив несколько увесистых пощечин и будучи прижатым к кожаным сиденьям, когда я навалился на него всем весом, обездвиживая. Каким-то чудом умудрился не только сохранить крепость эрекции, но и начать потихоньку входить, только на краткий миг отпустив его руку, чтобы поспешно себя направить, а затем снова ее поймать. Охвативший сознание холодный гнев нашептывал, что я волен поступать с ним ровно так же, как он поступает со мной: воспринимать исключительно как объект для самоудовлетворения. Помнить первичную договоренность — никакой жалости. Его условие. Даже если он плачет будто бы по-настоящему, со всхлипами, дрожащими губами и потоком соплей. Слабо дергается и дрожит так, что если бы я увидел нас со стороны, без раздумий вызвал бы полицию. Кончить под такой аккомпанемент оказалось неожиданно трудно, в то же время я был почти уверен, что у этой сумасшедшей ящерицы от наших экстремальных игр стоит как обелиск. Из возмущенного любопытства я рискнул успехом затеи и отстранился, чтобы перевернуть его на спину, как безвольную куклу — кажется, ударив бедром о край двери, от такого точно будет синяк, но с совестью можно договориться и позже. Это слегка отрезвило, и я стал действовать осмотрительнее. Согнул его колени, снова вошел и почти лег на него животом, выпрямленной рукой удерживая запястья. Прогноз мой не оправдался — ни намека на телесный ответ, зато в стеклянных мокрых глазах такой натуральный ужас, что на секунду мне сделалось не по себе. Пришлось мысленно проговорить, что мы оба самодостаточные индивиды, оба отдаем себе отчет в своих действиях, оба способны к коммуникации… И лаконичного «нет» хватило бы, желай он, чтобы я отступил, причем мгновенно. Но эта упрямая тварь держалась до последнего. Я изумлялся где-то в глубине сознания: неужели ему действительно нравится, когда его насилуют? Вот так незатейливо, агрессивно, почти в аффекте? Тогда где, мать его, гребаная эрекция? Как такого вообще понять? Устав от внутреннего напряжения, я усилием воли прогнал из головы ворох тяжелых мыслей и постарался сконцентрироваться на физическом — на восхитительном, теплом, влажном и нежном объятии вокруг самого чувствительного, на упоительных ощущениях в ритмично вжимающейся в упругие ткани головке, необыкновенно тугом обхвате у основания… Отпустил его руки и ухватил за талию и шею. В таком положении асфальт как точка опоры дарил неожиданное преимущество: мне хватало половины прежней силы, чтобы таранить его ослабевшее тощее тело с удвоенной мощью. Нас вряд ли кто-то сумел бы заметить, но услышать вполне мог — в звонкой тишине, нарушаемой только тихим плеском волн и шумом проезжающих по мосту редких машин, влажные шлепки казались оглушительными. Кроме того, Сэл непрерывно стонал, вроде бы негромко, но так высоко, жалобно и страдальчески, что любой потенциальный прохожий с минимальной социальной ответственностью обязан был прийти ему на помощь. Я бы даже на такое посмотрел. Хихикал бы утробно в наручниках, слушая, как он пытается объяснить полицейским, что это вовсе не преступление, а пикантные сексуальные игры двух вполне осознанных долбоебов. Может быть, так же строил бы глаза, как главному эйчару, чтобы уговорить не выписывать обоим штраф за непристойное поведение или парковку на линии разметки. Я вдруг почувствовал, что поймал за хвост возбуждение и мог бы очень скоро кончить от банальной фантазии, как он старательно отсасывает офицерам. Одному, другому, третьему… Затем прибывшей пресечь злостное насилие подмоге… Которой по рации сообщили, что для предотвращения угрозы срочно нужна самая большая бутылка любриканта и пару пачек резинок. Обхватывает губами пятого, шестого, скользит умело, позволяет целой толпе кончать себе на лицо. Сосет жадно и похотливо, заталкивает в свой красный рот сразу двоих, пока еще один инспектирует его багажник… На воображаемой картине, как к его распластанному на капоте телу с широко расставленными коленями выстраивается очередь торчащих из форменных брюк членов, мой собственный взорвался в нем брызгами, как пережатый шланг. Удовольствие было бы чуть полнее, не продолжай он тихо рыдать подо мной, превращая фантазию в групповое зверство и заставляя трезвеющей головой чувствовать себя абсолютным злодеем. Я чуть приподнялся на руках, чтобы проверить еще раз — ответа так и не последовало. Вышел медленно, придержав презерватив, осторожно опустил его ноги на землю. Сэл не двигался и словно не видел ничего перед собой. Лицо его, на первый взгляд почти спокойное, выражало такую степень ужаса, страха и отчаяния, что я всерьез забеспокоился, не тронулся ли он головой. Передумал в процессе и не осмелился сказать вслух? И этим возложил такую нежеланную ответственность на меня, по сути превратив партнера в насильника? Впору было ставить вместо моего фото в телефоне кадр с Хищником, в пару к Лицехвату Алекси, в современном значении английского термина «Predator». Или все это — тоже часть его специфического удовольствия? И сейчас, в таком состоянии он получает самый чистый кайф, как от качественной дозы? Жалеет себя или представляет несчастной хрупкой девой в беде, попавшей в плен к двухметровому орку с кубиками и внушительным пыточным орудием, как в типичной порнографической анимации. Или, вопреки заверениям, таки свалился в этот эфемерный сабдроп? Разрешившись от напряжения, я заставил себя перестать злиться и вернуться в равновесие. Привел в порядок одежду и на всякий случай сунул резинку в карман, чтобы не оставлять прямых улик, если вдруг что-то пойдет не так. Мало ли что плескалось в голове у этого странного типа. Он все не двигался, даже руки лежали над головой в том же неудобном положении, в каком я их оставил. Но хотя бы перестал вздрагивать от рыданий, хотя все еще всхлипывал. Мне постепенно надоело смотреть на это. Знай я наверняка, что между нами все безопасно и по согласию, наслаждался бы потрясающей картиной, которая не приснилась бы даже такому оправдывающему себя эстетикой садисту, как Ноэ. Скомканные брюки на одной лодыжке. Белые в глубоких сумерках тощие бедра — гладкие, почти девичьи. Измятый пиджак, задранная до самых сосков рубашка. Выгнутая неестественной позой поясница, впалый живот. Кожа, натянутая на подвздошных костях. Руки, изломанные в жесте абсолютной беспомощности… Такую картину я бы повесил в спальне в драгоценной раме и каждый день перед сном любовался бы ею самозабвенно. Я насторожился на долю секунды, заметив собственную тень, длинным рваным силуэтом повисшую на плотных ветвях. Ее обрамлял тусклый свет от далекого фонаря где-то по диагонали над головой. Испугавшись неизвестно чего всего на мгновение, я почувствовал себя еще хуже. Попытался оценить свои — не действия, но эмоции, с перспективы себя самого месячной давности, и несколько оторопел. Я столькое прошел, через столькое продрался с боями и немалой ценой и не позволил ни одному из ударов судьбы поломать мою психику и сделать меня жестоким. Неужели этот тщедушный манипулятор провернул это со мной так легко и играючи? Я отвел ему еще несколько минут на восстановление, дождался, пока он задышит ровно, затем наклонился, чтобы взять его брюки и помочь надеть их. Сэл сразу же стал содействовать и приподнялся на локтях, затем соскользнул на землю и принялся скрупулезно заправлять рубашку, поправлять галстук и прическу, разглаживать полы пиджака с лицом настолько невозмутимым, что все еще висящие на ресницах слезы казались чем-то неправильным и чужеродным. Я хотел поинтересоваться с долей насмешки, не мешает ли ему маятник в штанине, но вместо этого только произнес клишированное «Ты в порядке?». — Да, — мгновенный ответ. Хотя других он никогда не давал. — Едем ко мне? — Зачем? Действительно, блядь, зачем? Зачем мы вообще встречаемся? Потому что это гребаная пятница, мое по праву время, ты меня сам приучил и выдрессировал, я хочу еще раз, а потом еще, в душе, в постели, на столе, на полу… Надо было молча увезти его, не задавая вопросов. Он же не хотел ответственности. Это «зачем» прозвучало так пусто и равнодушно, словно он действительно искренне не понимал, что еще может произойти между нами, кроме шаблонного фейкового изнасилования. Хотелось влепить ему уже не пощечину, а полноценный хук в ухо. Потом закинуть на плечо, отвезти к себе и повторить все без приставки «фейк». — Куда тогда? — я вдруг понял, как сильно от него устал. — В офис. — Зачем? — Там моя машина. — Ничего с ней не станет, — я открыл для него переднюю пассажирскую дверь. — Садись. Тебе не надо в таком виде под камеры. Отвезу тебя домой, завтра приедешь на такси и заберешь. Так я узнал, что наши апартаменты разделяет всего одна улица.