Cacciatore

Что такое «happily ever after»? Видеть труд, над которым корпел более полугода, бережно помещенным под купол из стекла и несколько прожекторов. Два паспорта с рабочими визами в нагрудном кармане — немецкий, бордовый и солидный, с золотым орлом, напоминающим выражением «лица» и позой пожилую фрау, увидевшую, как кто-то криво припарковал велосипед; и швейцарский, похожий на дешевый красный блокнот, какой обычно дарят на никому не нужных конференциях. Восемь декоративных подушек в багажнике нового Х5, несколько одеял и плед правильной текстуры. Подвешенные к задней двери гирлянды светодиодов, обрамляющие вид на дикое океанское побережье. Тихая джазовая импровизация, один на двоих свежий парфюм, бутылка черничного вина, сыр, фрукты и свежий хлеб — свидание посреди зимы, в январские плюс двадцать, самое пошлое и клишированное. Голая искусственная елка в гостиной, справа от плазмы, и вдумчивые хождения — по лавкам и магазинам для него, по мукам для меня. Обоюдное условие, что вместо банальных шаров на ветках будет висеть только то, к чему мы оба стремимся в будущем. В моей корзине стеклянный персик, радужное сердце, традиционный немецкий огурец, машинка… В его — набор книжных миниатюр, домик, птица, деревянный конь, олень Рудольф, два ангела, шары с мини-мирами, шишки… Взгляд на меня, хмурый и оценивающий — теперь там еще и медведь в красном колпаке. Вопль из динамика рождественским утром «Be-ene, papà!» — Маддалена не разговаривает, она орет, оправдывая свою кровь за двоих. Крем от солнца и бутылка воды в одной руке и увесистый пакет в другой, а внизу у колен существо, напоминающее Голума, для которого каждая ракушка или обломок коралла — прелесть и сокровище. Двойная порция ананасов на пляже, скинутых с куска пиццы с оскорбленным недоумением, молчаливое обещание скорой расправы на простынях и обиженный косой взгляд — его немного смягчает коктейль цвета заката в высоком бокале. Круглая лягушка посреди спальни — выключенная, воздух во Флориде и так влажный. Маленький символ оправданного доверия или нашего нового начала. Переезд на край света стал для нас не событием-кульминацией и даже не границей, за которой все могло бы пойти иначе, а последствием уже совершенного Сэлом внутреннего шага — выбора продолжать жить, не спрашивая, справимся ли мы. На такой вопрос не существовало однозначного ответа «да» или «нет». Собирая чемоданы, главным риском этой дерзкой задумки — не критическим, но зудящим под кожей — я видел разницу наших темпов: я пребывал мыслями уже там, в светлом грядущем, уже любил его в меру своих психических способностей, хотел идти вперед вместе, готов был вкладываться и четко видел далекий совместный путь. Он же, являясь вектором и движущей силой перемен, все еще оставался «здесь»: в напряженном теле с истощенным запасом прочности, которое все помнило, не доверяло до конца, воспринимало любое сближение как потенциальную утрату контроля. Постепенно я учился не ждать благодарности, не считать свою заботу инвестицией, не надеяться, что однажды все станет «нормально». Готовил себя морально, что у нас с большой вероятностью будут периоды отдаления, напоминал себе, что я не спасатель, не терапевт и тем более не моральный якорь, что ему важна его автономия, и я не должен воспринимать это как отвержение. В нашем возрасте — не столь разном, на самом деле, — я не был несмышленым мальчиком, он не был тем, кто опоздал жить. Несмотря на разный опыт боли, мы оба знали цену аутентичности, а значит, имели шанс на крепкую связь. Наше «долго и счастливо» представляло собой не пункт назначения, но бесконечные ступени: спокойное, постепенное, медленное сближение, много тишины, моменты регресса без катастрофизации, уважение к границам и тому, что они меняются. Любовь без иллюзии, что она что-то исправит… А еще — впервые увидеть, как моя тихая ящерка ругается до криков с каким-то мексиканцем, машет руками перед его лицом, доказывая, что его мороженое не имеет ничего общего с итальянским джелато, что это богохульство скорее походит на сорбет. Я и подумать не мог, что текстура настолько важна. Он действительно любил мороженое — правильное, настоящее, только в одном конкретном кафе в шести километрах на север по набережной. Восседал за столиком с вафельным рожком как со скипетром, суровый и надменный, холоднее своего джелато, весь в оттенках ванили, как католический патриарх — свободные брюки, тонкий ремень на узкой талии, светлый хлопок рубашки, рукава закатаны, поблескивают часы и оправа темных очков под короткими полями легкой шляпы. В одном из моих карманов теперь всегда обитал походного размера солнцезащитный крем, без него Сэл не выходил из дома. Его руки легко загорали, кожа быстро становилась золотистой без красноты и ожогов, но я не возражал и не спрашивал о том, от чего тянуло холодком в районе желудка, он же упоминал редко, немногословно и вскользь, что нельзя подставлять солнцу ободранную об асфальт и бетон, полгода восстанавливающуюся кожу. Давно полностью зажившую, но я полагал, что это психологическое. Я тоже чрезвычайно полюбил джелато — после него губы его были влажными и холодными, достаточно замерзшими, чтобы он разрешал себя целовать. Прямо в кафе, на улице или на пляже, кого стесняться на радужном South Beach? Недолго, чтобы не начал злиться и брыкаться — такое детское, смешное и хрупкое очарование на фоне строгого элегантного образа. Затем смеялся над моими пошлыми шутками, и вся его серьезность таяла вместе со сладкими подтеками на пальцах… Мы так же сидели в конце лета на набережной Рейна, едва знакомые, дуэтом намылившие водные лыжи за океан, без плана и понимания, к чему стремимся. Тогда я еще не настолько оборзел, чтобы прилюдно лизнуть его руку, спровоцировать приступ гневного шипения и почувствовать себя счастливым псом с мохнатым хвостом-вертолетом, готовым вот-вот получить по носу острыми когтями от возмущенного нахальством холеного домашнего кота. Нигде в Базеле и во всей Швейцарии Сэл не чувствовал себя так спокойно и раскованно, и одного этого хватало, чтобы ни разу не пожалеть о переезде. С начала августа я сделался последователен и непреклонен в своем решении стать для него опорой и комфортным партнером, изучал его и после ряда откровенных бесед принял решение обратиться к терапевту — больше для надзора, чем для поддержки. Мой мир слегка замкнулся на партнере и особенностях его вселенной, но это не пугало, а вдохновляло, как неизведанная, непроницаемая для света, манящая глубина — в особенности когда он постепенно начал открываться и своими действиями однозначно демонстрировать встречное желание сблизиться. Мы продолжали знакомиться физически и ментально, постепенно притирались, неторопливо исследовали его телесность… Это позволяло осторожно начать поиски способов, как слегка перенастроить его нервную систему. В сентябре наши первые успехи и сформировавшиеся бытовые привычки всколыхнулись от близящегося переезда, вынуждая поступаться стабильностью, заниматься документами и решать злободневные вопросы. Я понимал, что Сэл планировал свой побег давно и наверняка не собирался возвращаться, потому старался организовать все так, чтобы иметь возможность управлять швейцарской и немецкой частью своей жизни удаленно: оформлял доверенности, подрезал малозаметные путы вроде мелких контрактов и подписок, продал машину Элен, оставил ей плазму и всю бытовую технику, позволил Алекси забрать свою мебель… Законченную диораму пришлось оставить в Базеле, но он помог пристроить ее в музейное арт-пространство под протекцией знакомого искусствоведа. В октябре мы с Сэлом уже обживались на новом месте, заселившись в соседние апартаменты на одном этаже и постепенно вливаясь в рабочий процесс. Мы провели в дороге почти сутки и прилетели только к вечеру из-за задержки рейса, перевели дух в кафе и поймали такси, впервые проехав по городу в закатный золотой час. О Майами я имел представление только из медиа — как о городе неона, ночной жизни, глянца и греха, — но никогда и мечтать не мог, что окажусь в эпицентре такой экзотики лично. Я чувствовал себя как на старте киноленты, картины за окнами машины казались ненастоящими, даже слегка сюрреалистичными: в опускающейся с берега темноте все начинало сверкать, вспыхивать и переливаться цветами непривычно, неестественно-яркими, сбивающими с толку и заставляющими непрерывно улыбаться. Сэл позволил взять его за руку на сидении, словно бы обещая провести в этот иллюзорный мир мечты, так похожий на наркотическо-романтический трип. Закатный пурпур сменился густой синевой, когда мы поднялись на свой семнадцатый этаж, окрасил зелень пальм и пастель архитектуры вокруг в черный, превратив городской пейзаж в испещренные пестрыми огнями силуэты. С моего балкона открывался вид на море огней под ногами, из окон Сэла виднелась подсвеченная небоскребами водная гладь Мексиканского залива. Он позвал меня к себе под предлогом помощи с вещами, под локоть вывел «подышать», толкнул в плетеное кресло, с удобством устроился у меня на коленях, положил голову на плечо и впервые за несколько дней наконец расслабленно выдохнул, без слов признаваясь, как сильно устал. Вечерняя духота уступила свежему ночному ветру, и я обнял его крепче, согревая, позволяя побыть уязвимым, и размышлял, что моя неожиданная, необъяснимая, пропитанная, как фитиль, веселым фатализмом влюбленность привела меня в эту точку вне времени, где не существует ни завтрашнего дня, ни прошлого, которое более не имеет значения. Есть только «сейчас», сотканное из не произнесенных обещаний, жаркая влага с океана, красота момента и осознание ее зыбкости… И наш побег — как медленный танец в каком-то роскошном отеле у моря, повисший в воздухе запрет, крошащийся под фундаментом нового мира. Я остался у него — в эту ночь, и многие следующие. Мы не стали разбирать вещи, вымотанные дорогой, только приняли душ и, открыв балконные двери, уснули в обнимку. Сэл все еще не разрешал прижиматься к себе сзади без барьера из одеял, но полюбил роль «большой ложки». Ощущать задом тепло его живота было необычайно приятно, как и стабильную утреннюю эрекцию. В остальные часы она оставалась капризной, как старые проводные наушники от кассетного плеера или расшатавшееся гнездо зарядника в древнем ноутбуке — надо было особым образом поплясать с бубном, обмотать шнур вокруг устройства и жестко закрепить, сопроводив парой матерных заклинаний, чтобы все заработало. И все же я отыскал и разучил несколько четких алгоритмов, гарантирующих успех в обращении со столь тонко настроенным инструментом. Днем Майами после зеленой Швейцарии напоминал мне ретро-фильтр из Инстаграма, придающий всему теплый, слепящий, оранжево-коричневатый колорит, несмотря на доминанту голубого стекла и бирюзово-синий берег. Сэл разделил это впечатление забавной метафорой, что мы будто смотрим на город сквозь очки из карамелизованных апельсинов или коктейль «Old Fashioned», как в кино семидесятых, не хватает только белого кабриолета «Эльдорадо». Он и сам постепенно сменил узкий приталенный крой и темные плотные ткани на легкие свободные фасоны, от ослепительно-белого до песочного через всю бежевую палитру. При этом не растратил и толики кинематографической изысканности: одевался так, что вызывал ассоциации с медийными романтизированными образами криминала, азартных игр, кокаина и опасной роскоши, будто вокруг него витал незримый дух то ли Аль Капоне, то ли Эскобара. Я поражался, как радикально в новой обстановке переменилось впечатление о нем при той же сдержанной внешней прохладе. Свежий и штормовой ноябрь продемонстрировал, что мой замкнутый партнер чувствует себя как рыба в воде в роли сурового аудитора и гибкого руководителя, властвующего над хаосом. Я же тихо бесился и негодовал от манер новых коллег и американской корпоративной этики, больше смахивающей на неумелую и неловкую имитацию бессмысленной бурной деятельности. Непрерывная болтовня и бесконечные митинги с переливанием из пустого в порожнее отнимали в разы больше времени и сил при равной или меньшей эффективности. Я выключался из приветливого трепа, замолкая надолго, как некогда мой партнер, отвлекал себя серфингом по местным торговым площадкам, чтобы заказать нам обоим одинаковые кофемашины или матрасы, едва сдерживался, чтобы не срываться на коллег за тупейшие вопросы, а затем давил на Сэла с позиции закулисной силы, убеждая избавляться от бесполезных суетологов и активных разносчиков энтропии. К концу декабря он почти укомплектовал обновленную команду из самых пытливых умов, приучая их к преимущественно европейскому стилю коммуникации со строжайшей отчетностью и пресечением устных размытых инициатив, и я несколько успокоился, хотя все еще переживал тяжелый профессиональный кризис из-за осознания, что наша работа — капля в океане абсурда и ни на что глобально не влияет. Сэл внимательно выслушивал мои стенания, соглашался со многими доводами и принимал меры — и вдруг привел обоих к осознанию, что мы поменялось ролями: это он теперь становился моей поддержкой и старался сместить приоритеты с миссионерства на личное благополучие, а когда преуспел в этом начинании, сам расцвел от позабытого ощущения, что может быть для кого-то опорой. В Новом Свете я был единственным, кто знал во всей полноте его предысторию, как и единственным, чей прямой взгляд он все еще не выдерживал, хотя и демонстрировал заметный прогресс. Я отметил это осознанно, когда за неделю до Рождества он вдруг уставился на меня удивленно за обедом и долго разглядывал с приоткрытым ртом, затем отвел глаза и пояснил, что всего год назад и не надеялся, что ему снова придется отмечать этот праздник с кем-то близким. Я хотел было улыбнуться в ответ, но поперхнулся водой и не сразу расслышал в его скромном замечании косвенное признание. За минувшие полгода мы так ни разу и не удосужились обсудить или словесно закрепить статус наших отношений. Формально он приходился мне коллегой с привилегиями, которого я один раз открыто поставил в известность, что влюблен в него. Не бойфрендом, не парнем, не гражданским мужем или сожителем, хотя мысленно во внутреннем монологе я и называл его партнером. Мы не жили вместе, не вели совместного быта или счетов, не вмешивались в рутину друг друга, на свиданиях платили из принципа «кто пригласил», и вроде бы обоих все устраивало. Оттого услышать формулировку «близкий человек» оказалось неожиданным подарком на самый семейный из праздников. Прикрепляя светящуюся гирлянду к его балконной двери и глядя, как он наряжает нашу общую елку в своей чуть более просторной гостиной, я пришел к меланхоличному выводу, что мы оба — так или иначе сироты, прервавшие контакты с семьями, в сути своей, по одной и той же причине, не считая формальных поздравлений с праздниками. Сэла предало — я не мог назвать это иначе — все его экс-семейство; моя ближайшая кровная родственница предпочла сыну психически неуравновешенного сожителя, и кажется, никто из нас троих об этом не жалел. Существовала многочисленная дальняя родня, с которой я из вежливости обменивался открытками в мессенджерах, группы друзей, несколько действительно толковых коллег. Прежде это никогда не тяготило, даже наоборот, ощущалось как абсолютная свобода, но теперь мирная констатация, что у меня в мире нет никого, кроме этого досадливо шипящего существа, хмуро нарезающего круги вокруг искусственного дерева, ощущалась как приятное натяжение спущенного якоря. Мы оба давно отвыкли от теплой атмосферы сочельника и чувствовали себя немного неловко от попыток следовать чьим-то традициям. В Рождественский вечер я не выдержал напряжения и уложил его на стол, едва не спалив в пылу страсти фаршированного петуха, которого он начинил мудреной смесью из сыров, трав, овощей и хлеба. Затем мы почти уронили елку в попытке потанцевать под звучащую откуда-то снизу «All I Want for Christmas Is You», всплакнули синхронно над черно-белой картиной «It’s a Wonderful Life» — он от печали и, полагаю, сочувствия, я от радости и умиления, купаясь в приятных мыслях, что могу применить мораль истории к себе и своему ангелу-хранителю-рептилоиду, ведь «Salvatore» вроде бы означает «Спаситель». В то Рождество я подарил ему шутливый самодельный абонемент в свой, как я назвал это в уме в порыве ехидства, тайный сад с райскими кущами. Взял розовую подарочную коробку, положил туда японское пирожное в виде персика, схожей формы елочную игрушку, смазку с таким же запахом и распечатанный сертификат на официальную и торжественную дефлорацию с приложением в виде оформленных непристойными иллюстрациями талонов. Кущи, правда, пришлось в качестве разовой мазохистской акции заранее устранить бразильскими радикальными методами. Сэл смеялся над этим подарком так, что окатил меня фонтаном шампанского изо рта и чуть не поперхнулся, затем вручил в качестве ответного презента ключ от новой «Бэхи» с моим старым брелоком в виде оленя с эмблемы Горьковского автозавода — единственного наследства от отца, которого я даже не знал. Поначалу я подумал, что он заморочился с переправкой моей старушки, так как его собственный «Мазерати» прибыл в ноябре кораблем. Потом догадался, что ему на уши наверняка присела Элен. — Это что, получается, я теперь твой содержанец? — я принялся вертеть ключ на пальце, примериваясь к новому центру тяжести и поглядывая на него игриво. — Обменял зад на тачку? Вероятно, слово «hooker» было не лучшим выбором — Сэл заметно смутился и парировал, что именно по его вине я остался без машины, так что это скорее компенсация, чем оплата каких-либо услуг, да и кроме того, в масштабах США личный транспорт является не предметом роскоши, а необходимостью. — Я остался без машины, потому что посчитал нецелесообразной возню с документами и пересылкой, — заметил я осторожно, приподняв его голову с мягкой улыбкой. — Тебе бы не пришлось продавать ее, если бы не я. — Это мое решение, — мозг зафиксировал новую фоновую задачу: разработать план, как убедить его, что не все в мире происходит по его вине, помимо другой, уже запущенной, перебирающей всевозможные идеи, что подарить ему для симметрии щедрого жеста. — Как и поехать с тобой. В нем нет ничьей вины. Я просто выбрал тебя и поставил в приоритет. Отлепив с коробки оранжевый бант, я попытался приклеить его себе на копчик, но скотч не цеплялся за ткань домашних штанов. — Там до тебя никого не было, не считая Алекси, но он не смог даже до середины засунуть, так что удачи, — я подмигнул ему, изобразив языком цокот копыт, чем заставил слегка заалеть. Он давно повадился залезать ко мне в тыл руками — пальцами в подмогу рту и всегда в самый неожиданный момент. Как истинный стратег, играл в долгую и прокладывал себе путь небольшими шагами, дожав меня к декабрю. Не давлением, конечно — мягкими намеками, робеющим, несмелым интересом в глазах… И очень бодрым стояком в ответ на любые характерные поползновения. Останавливал его не я, наблюдающий с живым любопытством, как далеко он готов зайти по собственной инициативе, но самоцензура, словно в разуме его кипел, побулькивая, суп из стереотипов: что если я вдвое шире и в полтора раза выше, нет никаких шансов, что я соглашусь на роль «боттома»… Или что не может оказаться снизу угрюмый «русский мафиозо» — его же определение, от которого я хохотал так же, как он от моих персиков, сквозь истерику пытаясь проинформировать, что я, во-первых, не русский, я русскоязычный немец из Казахстана, а во-вторых, тяну максимум на звание дворовой шпаны. Пришлось показать ему мемы про гопников и «Russian squat» и научить сидеть на кортах с пятками на полу, а затем запоздало признать, что я действительно имел привычку ходить в косухе и спортивных штанах, как если бы испытывал сантименты к девяностым. Я подумал тогда, что это отличный повод для широкого шага к реставрации его мужественности, с которой он имел довольно странные отношения и которой легко поступался в угоду моего эфемерного комфорта. В своей я был уверен достаточно, чтобы она не страдала от вторжений с тыла, и после ряда новогодних экспериментов решил, что мне нравится быть с ним в разных позициях — и на, и в, и под, и над, и за, и перед, и как угодно, в особенности если положение позволяет наблюдать пик удовольствия и эмансипацию самоценности моего не самого дерзкого партнера. И когда он наконец разрешил себе «оседлать» меня в альтернативном смысле, намотав на кулак мою гриву, я ненадолго почувствовал себя диким мустангом, которого приманили аппетитной морковкой, но почему-то угостили не с той стороны. Сэл сделал это не сразу — поначалу чуть осмелел и открыто полез в запретную зону руками, стал активнее массировать во время минета, поэкспериментировал языком в душе и в итоге за пару-тройку заходов приучил к своим пальцам так, что оральный секс без легкой стимуляции сзади стал казаться слегка недоделанным. А после показал, что при правильном разогреве можно обойтись без дискомфорта и что у нас с Алекси просто не хватило терпения на нормальную подготовку. Спустя четверть часа под теплым маслом и его горячими, неожиданно сильными руками, размявшими все мельчайшие мускулы вокруг, после неторопливого массажа изнутри средних размеров член уже не казался чем-то удивительным или неприятным. От непривычной стимуляции меня слегка передергивало, как от волн мурашек, но я довольно быстро распробовал новые ощущения и обнаружил в них свою прелесть… Не считая иной, не физической стороны наслаждения — видеть и понимать, как хорошо ему со мной. После я порадовался, что сумел на его вопрос, как чувствую себя после случившегося, точно перевести на английский двусмысленное «Я глубоко тронут», за что получил не менее неожиданный и еще глубже тронувший смешливый поцелуй в макушку. — Интересно, что в первые минуты, когда ты внутри, ощущения напоминают… Эффект расщепления на гитаре, — я лежал рядом с ним, подперев голову ладонью и наслаждаясь редким и бесценным зрелищем, как он смотрит прямо и радостно, тщетно старается не улыбаться, не отводит глаз, не сторонится прикосновений и пытается отодвинуться. — Я не знаю, почему. Такое же хрустящее жжение. А потом такой красивый, ступенчатый риф, соло и кульминация. — У тебя в голове играла музыка в этот момент? — Не совсем, это больше тактильное. Ты когда-нибудь держал в руках электрогитару? Я бы хотел сводить тебя в клуб на какой-нибудь концерт, чтобы проораться. Мы купим тебе беруши, поставим тебя в первый ряд, и я буду следить, чтобы тебя никто не толкал. Или если это для тебя слишком, куда-нибудь в «Hard Rock Live», на самые претенциозные места. Или на фестиваль джаза на South Beach, он вроде начинается через неделю. Как тебе идея научиться танцевать свинг? Ты будешь со мной танцевать? Он кивал и посмеивался своим необычным, немного нервным, тихим гоготом, сонный, разомлевший и довольный. В тот момент мы еще не знали, что этот фестиваль будет одним из последних в ближайшие год-полтора, что нас закроют по квартирам, мой отдел переведут на дистанционный формат, Сэл же останется в очном. В середине января зазвучали первые тревожные вести о неконтролируемой эпидемии гриппа и застрявших в портах «зараженных» кораблях. Мы толком больше нигде так и не побывали, успели только пару раз съездить на скалодром и посетить несколько кафе в округе. Весь февраль он подшучивал над моей «советской ментальностью», когда я со зловещим смехом припоминал веселое детство и скупал на всякий случай продукты долгого хранения. Ворчал, что мы в жизни не съедим столько ризотто, что вредно употреблять в таком количестве мясо тунца, что нам не нужно столько медицинских препаратов и что я готовлюсь, как минимум, к апокалипсису с нашествием зомби. Я игнорировал его уколы и подумывал, что неплохо бы, пока не поздно, потренироваться в тире и получить разрешение на огнестрел. Март не принес добрых вестей — только стремительное расползание ограничений из-за пандемии на все сферы жизни, и он стал также иногда работать из дома. Мы проводили все больше времени наедине друг с другом в уютном молчании, но не надоедали один другому, не раздражали и не мешали, даже наоборот, в моменты разлуки начинали ощущать тревогу и ежечасно переписывались. Я перенес к нему большую часть вещей, из своих апартаментов соорудив мини-спортзал за отсутствием доступа к таковому. В конце апреля собственные противоречивые и мучительные эмоции заставили меня вновь обратиться за помощью к психотерапевту, на этот раз уже не ради поддержки партнера, а чтобы справиться самому. Почти через год после фактического зарождения отношений Сэл наконец начал по-настоящему открываться, перестал опасаться осуждения или неуместных реакций и постепенно стал все больше рассказывать о себе и своем прошлом. Я ждал этого с равными по силе нетерпением и страхом, сгорал от болезненного интереса и страшился неизвестности, и более всего пугала высокая вероятность собственных реакций, неуместных и неэтичных, если не жестоких и лишенных всякой человечности. Сперва это были детали — он бросал что-то вскользь и не всегда к месту, как будто прощупывал почву, проверял мою выдержку, старался просчитать возможные последствия, оценить уровень безопасности, не доверяя до конца, но идя ва-банк на свой страх и риск. Часто это было что-то светлое, меланхоличное, согревающее сердце — вроде воспоминания о первых словах его детей, ночевке в горах с экс-партнером или случайно найденной в переписке старой фотографии из спонтанной поездки, когда они с супругой сорвались на выходные в Милан. Они смотрелись образцовой парой, она целовала его в щеку, он выглядел счастливым и гордым, широко улыбался, прикрыв глаза, и картинка эта плохо вязалась с утверждением, что она никогда его не любила. Иногда он случайно… Или намеренно выдавал тревожную деталь, побуждающую достраивать вокруг нее беспокоящую, как темные проемы дверей и пустые окна, ранящую картину. Что нетерпимость к прикосновениям к лицу, плечам и шее — не сенсорная прихоть, а зудящая фантомная боль, которая все никак не пройдет до конца. Я много раз проклял себя за это, но не мог не спросить о ее причинах. Ответ краткий — «ссадины». Мне не следовало больше ничего уточнять, но я разучился вовремя затыкаться, когда речь шла о нем. — Когда ободранная кожа заживает, любые прикосновения — это мучение. Не следовало… — Если сначала протащить кого-то по асфальту и после поцеловать, это похоже на пытку. Добавь к этому ужасный зуд от гистаминов. — Аллергия? — Реакция на героин. Я никогда до или после не употреблял тяжелые наркотики. Мы сидели в машине поздно вечером и смотрели на черно-синий океан. Остановились заправиться по пути с севера, куда ездили за столом метр на полтора, который планировали поставить у окон в его гостиной. Его еще предстояло тащить и собирать, и я предвкушал это, как маленькое приключение. Делился с Сэлом, что если бы решил уйти в дауншифт, устроился бы сборщиком мебели, так как люблю конструировать. Я взял ему мороженое в бумажном стаканчике, как часто случалось, неправильной плотности, и он сердито водил мелкой ложкой в подтаявшей жиже, не понимая, почему мы не заказали доставку. Я напоминал, что мы и так почти не выходим из дома, затем нехотя признавал, что истинной целью таких поездок оставалось желание привить ему чувство безопасности в машине в моей компании. Донести, что угроза таится не в обстановке, а в конкретных лицах, которых стоит изолировать от общества. Или отстреливать. — Это не страх, — он глубоко вдохнул, глядя в стаканчик. — Просто ассоциации. — Их следует постепенно вытеснить, ты согласен? Медленный кивок подтвердил, что мы оба понимали: их придется если не проговаривать, то озвучить, чтобы хотя бы приглушить, если не получится отпустить. — Это был вопрос доказательств, — реплика прозвучала как оправдание. Он повернулся ко мне на секунду, видя, что я не до конца улавливаю, о чем идет речь. Языковой барьер между нами постепенно стирался, компенсировался собственным внутренним кодом, но он все еще был далек от идеала. — Физических улик. Мне нужен был биоматериал, — голос стал тише, добавился оттенок вины. — Я был вынужден убедить его перейти на заднее сиденье и еще раз вступить в контакт, чтобы я мог сохранить образец ДНК. В противном случае у меня не было бы никаких шансов в суде. Я не выдерживал, хотя понимал, что не должен этого делать, это опасно, это давление, это может навредить… Старался формулировать мысли предельно аккуратно: — Когда ты даешь одну деталь вроде этой, мой мозг заполняет все остальное пространство сюжета произвольными элементами. Сэл знал, что мне страшно, хотя понятия не имел, что моя фантазия зачастую гораздо страшнее любой правды. Он сам однажды сказал, что озвученная правда утрачивает половину заключенного в ней ужаса и становится всего лишь фактом, теряет силу над ним. Он долго сидел молча, как будто не находя способа подступиться. — Мне нужны были улики. Он заставил меня вымыться. Я до этого никогда не интересовался наркотиками и не знал, что обстоятельства отравления героином можно определить позже через спектрометрию волос. Я знал только то, что он отслеживается в моче максимум четыре дня. Снотворного было недостаточно, я сам его принимал. — И ты?.. Мое сознание отказывалось такое додумывать. Он прикрыл глаза, вернул мне стаканчик и через долгие, бесконечные полминуты заговорил. Рассказал, что провел с тем человеком некое количество дней, но не был уверен, как долго — узнал только во время следствия. Его не калечили намеренно, чтобы не оставлять следов — никто не планировал убийства или жестокой расправы, их отношения носили иной характер. Его также не травили ничем, что надолго остается в крови. Для мира это была «краткая рабочая командировка» или невинная встреча давних школьных друзей. Они все хорошо друг друга знали — некоторые даже слишком хорошо, но их роковой халатностью было полагать, что он поведет себя так же, как когда-то в интернате, и снова никому ни о чем не расскажет из стыда и страха. Объяснимо для подростка, но нелогично для закаленного человека тридцати шести лет, чья голова способна оставаться холодной даже в самых кошмарных ситуациях. Он знал, что их было не трое, но те трое оставались рядом достаточно долго, чтобы он мог опознать их в недолгие периоды ясности сознания. Они же действовали в первый вечер, когда он еще мог сопротивляться и когда получил большую часть повреждений. После мало что помнил четко, не считая тех раз, когда по несколько часов вынужденно концентрировался только на том, чтобы не задохнуться, физически не способный расправить легкие. При этом не испытывал ни страха, ни тревоги, ни боли — страха и тревоги не было до конца, боль приближалась постепенно, отступала от медикаментов и пришла окончательно только в последний день, но привела с собой наконец-то трезвое сознание, позволяющее оценить обстановку и продумать возможные шаги. Этого человека справедливо было обвинить в беспечности и самонадеянности, но не в глупости. Даже если он и пребывал в уверенности, что Сэл поведет себя привычным образом — схоронится, спрячется и переждет в норе, зализывая раны, а после сделает вид, что ничего особенного не случилось, — он разумно подстраховался и потрудился лично устранить следы. — Какие следы? — Биологические, — мне казалось, он говорит со мной слишком медленно, будто подозревает в недалекости. — Представь, что ты лежишь на полу и знаешь, что у тебя есть несколько часов покоя. Также у тебя в рту есть остатки улик. Ты не будешь действовать открыто, за тобой могут наблюдать. Во рту накапливается слюна и размывает материал. Как ты решишь задачу? — Запрокину голову, чтобы все стекло в волосы и засохло, — я невольно сглотнул, боковым зрением уловив кивок и прекрасно понимая, что именно с него пытались смыть. — Он догадался почистить тебе ногти щеткой? — Нет, — краткая злая улыбка. — Как и забрать мою одежду. Он постирал ее, но не знал, что этого недостаточно. Есть волоски, частицы эпителия, пот, кровь. Кроме того, я оставил в его доме и машине несколько пуговиц. — Он заставил тебя вымыться перед тем, как отпустить? — Не отпустить. Он собирался высадить меня в километре от города, — голос снова заполнился виной, сорвавшись на полушепот. — Я не знал, что человека почти невозможно «стерилизовать» в обычных условиях. — Что это значит? — При близком контакте частицы кожи и жидкостей остаются в волосах из-за их структуры. В глубоких складках, в ушных раковинах… Если я… — он ухватил меня за ворот, притянул к себе и заговорил в ухо, касаясь губами мочки. — Сделаю так, на тебе надолго останутся мои следы. Но я не знал этого. — Ты повторяешь, что не знал, потому что винишь себя в том, что инициировал контакт в машине на обратном пути? — почти незаметный кивок. — Он пытался использовать этот факт против тебя? Преподнести как добровольный акт? — О да, — смешок на грани слышимости. Тебе было больно? Тошно? Плохо? Конечно, было, Матс, что за тупые вопросы?.. — Как тебе удалось уговорить его? — Я понимал его мотив, — долгая пауза. — Какой? — Наказать меня за свою «ущербность». — За то, что его влекло к тебе? — К мужчине, — тон сделался тверже. — Его семья — гораздо более жесткая структура, чем моя. Для них это непростительно. Возможно, поэтому мне и принесли его в жертву. Я стал катализатором в его шестнадцать. И триггером еще через четверть века, когда ему было что терять. Много, очень много невосполнимых потерь. Поэтому он должен был разделить эту ответственность с другими. Круговая порука. И главной его ошибкой было признать это на суде. Он думал, это вызовет сочувствие, но получил еще одно отягчающее. Я не смог бы ничего доказать, и его адвокат был против, но он сам подпилил свой сук. Подтвердил, что был со мной в интернате и что это случалось неоднократно. — Что это дало? — Он окончил школу раньше, чем я достиг возраста согласия. Мне хотелось ударить по рулю или выйти из машины и продышаться, но я заставлял себя сидеть неподвижно и сохранять тон и дыхание ровными. — Возможно, часть его хотела искупления? Или искупления желал я сам? За содеянное минувшим летом, чего до сих пор не мог себе простить. Или за навязчивые мысли. — Это не имеет значения. Ты хочешь?.. Конечно же, он не хочет. — Ты можешь рассказать, что именно произошло между вами в машине? — Я взял в рот и потом попросил перейти на заднее сиденье. Может, поэтому он с такой легкостью согласился на минет в нашу первую встречу? Если это и была точка, в которой он вернул себе контроль над ситуацией. Отнял собственное право решать, что он станет и не станет делать. — Попросил? — я не мог объяснить себе, почему это звучит так до безумия невыносимо. — Я воспользовался его подсказкой и изобразил желание. Он поверил, потому что хотел верить. — Что тебя влечет к нему? — Что я сам хотел всего, что они совершили, и провоцировал их. Что это не его ответственность. Грудь сдавило жгучей болью от напоминания, и меня снова затянуло в спираль предположений, что именно так все и случилось тогда между нами. Я был уверен — разумом, — что он желал такого сценария, он ведь сам прямо просил у меня жестокости… — Твой план удался? — Да, — его голос стал уверенным до насмешливости. — Я получил его эпителий, пот, сперму, волосы и слюну. — Как? Снова стал сопротивляться? — Он не использовал защиту. Иногда люди царапают и тянут друг друга за волосы в акте по согласию. И подставляются разодранной шеей под поцелуи. — И он поверил? — Он поверил, что я хотел только его и из-за этого сопротивлялся с другими. Он даже довез меня до отеля, прямо под камеры, и назначил новую встречу. — Все случилось так же, как у нас с тобой тогда?.. Я не хотел знать ответ и отдавал себе в отчет в том, что в его правде не будет снисхождения. — С тобой мне не было больно. Только страшно. С ним наоборот. Я раскрыл ладонь у себя на колене в приглашающем жесте — немой просьбе о прощении и утешении. Вяло обрадовался, что мы пришли к той степени тактильного доверия, когда он положил свою поверх, не задумавшись. — Ты веришь мне? — что-то в его голосе выдало, что этот вопрос был ключевым, критическим, фундаментальным для нас. — Да, — ни малейшей задержки, ни секунды сомнения. — Почему? Что значит — почему? Почему я не должен верить? Последствия всего, о чем он говорил, я наблюдал в течение года своими глазами так близко, что мог бы воссоздать в голове, как фильм. Можно было ответить элементарным «я люблю тебя» или «ты мне дорог», но это сказало бы о предвзятости, а он нуждался в противоположном. В объективной, не окрашенной фаворитизмом вере. — У меня нет выгоды или личных причин не верить тебе, — я счел свой вариант правильным, заметив еще один кивок, на этот раз удовлетворенный. — Тебе легче или хуже от того, что ты говоришь об этом? — С другими хуже. С тобой легче. Матс, — он сжал мою ладонь крепче. — Тогда, в машине… Ты сделал то, чего я от тебя хотел. Ты не должен винить себя за мои… Резко замолчав, он сглотнул и сел прямее, отняв руку. — Мне пришлось вывернуть наизнанку свой мозг, чтобы добиться от тела реакции, — судя по дрожи и торопливой резкости, он делился этим впервые. — Но что-то пошло не так. Я не знаю… Тогда с ним… Я что-то сломал внутри. Это стало понятно не сразу, только через… Полгода, может быть. Ты сломал? Не тебя?.. — Что ты имеешь в виду? — То, что мне нужно. Чего я жду от близости. Он замер так надолго, что мне снова пришлось достраивать самому: — Я могу предположить? Ты заставил себя возбудиться через боль и получил от акта физическое удовольствие. Наверняка обостренное характером боли. И после этого опыта твое тело стало реагировать на сочетание удовольствия и боли. Получать первое без второго ты не мог, потому что… Эту зону для тебя осквернили и разрушили?.. Я вынужденно прервался, когда он с силой сжал мое запястье и тихо поправил: — Сочетание боли и беспомощности. — И это то, что ты попросил у меня? — вывод оказался неожиданным и неприятным. — Что привело тебя к мысли, что о подобном стоит просить именно меня? — Когнитивно-эмоциональный профиль. — Объясни. — Ты читаешь эмоции не напрямую, а через анализ. Не всегда различаешь их оттенки. Поведенческая прямолинейность. Нестабильный контроль силы голоса. Это не агрессия и не небрежность, скорее отсутствие автоматического «социального фильтра». Очень глубокий и узкий фокус. Я долго наблюдал за тобой и решил, что такой человек способен удовлетворить мои потребности. Тебя бы не остановила ненужная эмпатия. При этом в тебе есть эмпатия… Просто она когнитивная. И вот мы снова подошли к этой теме, но с другой стороны. Я никогда не думал о себе в подобном ключе. Наоборот, всегда казался себе предельно стандартным, до скуки, даже излишне усредненным и мыслящим чуть ли не шаблонами. Или ошибочно полагал, что другие мыслят так же, как и я? Специально искал подтверждения в случайных совпадениях вне контекста? Но разве это делало меня хуже?.. Злее? Жестче? По-настоящему жестоким? Если этот, как он выразился, профиль, поведенчески-когнитивный или как его там — единственное, что его привлекло во мне, это благословение или проклятие?.. — Не единственное, — он улыбнулся искренне впервые за вечер. — Такое не видно на фото. — Что тогда? — Лицо. Ты красивый. Его характеристика легко объясняла, почему в начале наших отношений мне было так просто осознанно причинять ему боль, не ощущая ее истинного масштаба, как объясняла и масштаб испытанного морального шока при осознании возможных последствий. И все же в одном он был прав на сто процентов — я не распылялся. Выбирал немногое, но копал вглубь, оставаясь верным и настойчивым. Если человек становился для меня значимым, он делался центром системы координат — без всякой романтизации, сугубо из стиля привязанности и типа внимания. Что бы это ни значило. — Тебе со мной комфортно? — устав от собственной прострации, осторожно уточнил я. — Да, — ответ последовал так быстро, словно он ожидал этого сомнения. — Ты не давишь эмоционально. Мне тяжело, когда от меня требуют реакций или лезут с чувствами. Ты последователен. Стабилен, предсказуем и структурен. Это было критически важным для меня. Создало ощущение безопасности. Ты учишься, корректируешь поведение, меняешься, если замечаешь, что меня что-то беспокоит. Ты не обижаешься на молчание, не ждешь спонтанной эмоциональной отдачи, не требуешь от меня быть «нормальным». Твоя… Привязанность — больше действие, чем чувство. Парадоксально, но эта совокупность для меня… В чем-то щадящая. — Ты готов и дальше быть со мной? — Да. — Ты думаешь, я мог стать для тебя тем самым? — я невольно улыбнулся тому, что мы снова держались за руки. — Да, — он уставился расфокусированно на темный океан за лобовым стеклом. — Я вижу в нас потенциал. Матиас, ты… Я не знаю, ты осознаешь это или нет, но ты подарил мне шанс переписать опыт близости. И… Мне сложно говорить такое, но твое согласие поехать за мной после… Нескольких месяцев без клятв и обещаний… Я не знаю, какими словами описать, как много это для меня значит. Мы в новом месте. Здесь нет взглядов. Нет жалости. Нет роли «того самого». Я могу быть просто человеком, а не героем криминальной сводки. И ты… Твое «я здесь» — это не просто слова поддержки, это действительное, буквальное присутствие, твои чувства и намерения релевантны поступкам. Мне этого достаточно. В основе моих решений, выборов, заботы о нем и шагов в его сторону, часто односторонних, и вправду лежало именно чувство, и все же мне казалось, что декларации и красноречивые признания уступали в наполненности смыслом банальной чистке его кофемашины или покупке правильной жирности сливок. Действия виделись более уместными в адрес того, кого раньше предавали именно те, кто «чувствовал». Выбитый из колеи его словами о моей эмпатии, я полночи не мог уснуть и в итоге вышел на балкон в третьем часу, чтобы отправить двум лучшим друзьям одинаковое сообщение «У меня что, РАС?» в сопровождении шокированного смайла. Алекси ответил первый получасом позже, прислав лаконичное «Успокойся, ты просто ебанько». Элен с утра явно была не в духе и разразилась целой тирадой в голосовом сообщении, тон которого явно свидетельствовал о многократном закатывании глаз: — Ты там с интернами переобщался, что ли? Сейчас каждый второй самодиагностированный с РАС! А каждый первый с СДВГ! Что, кстати, больше похоже на правду. Ха-айуэй ту… Хэй, итс скуирел! Нет, Масик, ты обыкновенный солдафон, долбоящерус вулгарис с хуевыми навыками коммуникации. Кто-то пропускал день ног, но не ты, у тебя жопа орех, зато ты пропускал все дни насильственной социализации в детском саду. Ну или думаешь, что высокому парню с большим болтом она не нужна. Будь добрее и люди к тебе потянутся. Я рассмеялся над псевдолатинским прозвищем, затем уловил игру слов и не удержался от ответа: «Откуда ты знаешь, что я зову Сэла ящеркой? Я тебе не говорил». От нее снова тут же прилетело аудио: — Ага-а! Так вот почему саламандра! Так ты все-таки сверху? Где подробности? Я ваш главный шиппер! Как в твою махонькую ящерку такое помешается? Долбояще-е-ер!.. «Сэл сказал, что у меня когнитивная эмпатия и нет социального фильтра», — я почувствовал легкий зуд в районе совести от того, что опять ною ей о своих отношениях. «Ты что, при нем высморкался в воротник?» — она сопроводила сообщение рядом лежащих от смеха рожиц. — «В ЕГО ВОРОТНИК?!» «И еще что у меня узкий фокус и я не контролирую голос». «А при чем тут РАС?» «И не различаю чужие эмоции». «Ну и что?» — Матс, — она не выдержала и снова прислала голосовое. — У человека могут быть отличные от нормы черты, но это не говорит сразу о неврологии или расстройствах. Мы все воспитаны средой, и наши навыки прокачиваются по мере необходимости. Ты интроверт, тебе в целом похер на людей, и на этот навык ты забил. Зато ты классно умеешь фокусироваться. По факту тебе вообще должно быть похер на ярлыки, ты такой, какой есть. Считай, это просто черты твоего характера. И твой парень такой, какой есть. Вы друг другу подходите? Да. Нравитесь? Да. Ваши кукухи спелись? Да. Значит, все шикарно. Ее уверенность тогда меня несколько успокоила, но уже скоро я столкнулся лоб в лоб с иной этической проблемой, которую с прошлого лета старательно избегал, прячась от нее по закоулкам собственного отрицания. Обсуждать такое с кем-либо, кроме связанного профессиональной тайной специалиста, я бы не осмелился, потому написал той же девушке, у которой консультировался в начале осени. Постепенно Сэл рассказывал все больше, поначалу опасливо, косился на меня ежесекундно, проверяя реакции, выискивая признаки недоверия или отторжения, затем осмелел и почувствовал себя увереннее. Я никогда не прерывал и не намекал на неуместность, даже когда он спонтанно делился случайными подробностями самых черных эпизодов, всплывающих в самых неподходящих ситуациях, иногда — прямо в момент близости или в толпе, когда это стало возможным. Я выдерживал его напряжение, но в какой-то момент перестал справляться со своим, всерьез опасаясь, что это повлияет на мое поведение. Все сложнее было мириться с собственной тенью, но одно я сознавал предельно четко — я не должен был и не имел права вываливать подобное знание на своего партнера, только начавшего приоткрываться. Но на очередном витке скупого диалога, когда он плавно утек в самообвинения, рассуждения про ответственность и нравственность, мне пришлось через силу смирять своих демонов, и это стало сигналом к действию. — Есть один момент, с которым мне тяжело сосуществовать и который я никогда не приму в себе, — формулировать это даже в лицо психологу было непросто. — Может быть, ты когда-то сталкивалась с таким. Да, мы люди, в нас есть все, и бог, и дьявол, в равных долях или в разной пропорции, я не знаю. Иногда, когда он рассказывает о том, что пережил, я ощущаю не только сочувствие. Я не знаю, это потому что моя эмпатия работает иначе, или что-то во мне изначально сломано… Или сломалось тогда в машине. Или до? Но я… Возбуждаюсь от его мучений? От фантазий с его участием в качестве жертвы? Я был вынужден признать, хотя бы перед собой, что да, меня заводит его боль. И это не умаляет факта, что я люблю его. Противоречие это в сознании неумолимо расшатывало фундамент личности. Мы нашли способы управлять им во время секса, когда он скулил, плакал или пытался выползти из-под меня, вырывал руки и отбивался… Потом едва заметно поглаживал по предплечью, куда мог дотянуться, сигналя — «продолжай, я хочу играть дальше». В таких оговоренных и безопасных актах этических нестыковок я не усматривал, чего нельзя было сказать о фантазиях — стыдных, кратких, похожих на неконтролируемые вспышки. Как трое безликих выродков берут его силой на опустевшей стоянке, уложив голой грудью на асфальт. Или зажимают в углу где-то в пустом темном кабинете и трахают по очереди, после оставляя разбираться с последствиями самостоятельно. Совесть не справлялась с нагрузкой, логика отказывала, не способная постичь, как можно заводиться от прямого и однозначного насилия над тем, кто так дорог. Я безумно вымотался от попыток договориться с собой и постоянных поражений. Робко заглядывал в дальние, темные отсеки памяти, замахивался на любительский психоанализ, вспоминал отчима-садиста и мать, изо всех сил цепляющуюся за него, которую я навсегда определил в статус «вечной жертвы». Я отдавал себе отчет, что не испытываю к ней более ничего, кроме недоумевающего брезгливого сочувствия. Возможно, сам отклик на ситуацию был мне давно знаком: все, чего я по-настоящему хотел в раннем детстве — прекращения бесконечного насилия, даже если не над собой, то хотя бы над ней. Не сексуального, даже чаще всего не физического, но есть ли разница для детских мозгов? Ответа у меня не имелось. И тогда Сэл в подконтрольном мне безопасном пространстве мог стать наконец достигнутой целью? Удовлетворенным комплексом спасателя? А спровоцированные его прошлым вспышки жестоких визуализаций — это всего лишь напоминание, что теперь все хорошо и у меня получилось? Я искренне желал, чтобы все оказалось так просто, когда высказывал эти предположения на сессии. — Я уже слышу несколько конструктивных вещей, — голос ее был мягким, как стены в психушке. — Ты это осознаешь и рефлексируешь. Вот так новости, а я и не заметил. — Мы начнем с прояснения твоего переживания. Когда у тебя возникает телесный отклик, что ты чувствуешь сразу после него? Страх, стыд, отвращение к себе? Растерянность, вину, пустоту или что-то еще? — Какое это имеет значение? — Это ключ к тому, с чем мы имеем дело. С вытесненной агрессией, с тревогой, с перепутанными ролями, с эмпатическим перегрузом или чем-то другим. — Сразу после… Я испытываю очень интенсивное сострадание и хочу оградить его от мира. Помочь восстановиться. Что-то в этом роде. Немного подумав, я собрался с духом и попытался описать все нюансы своей тревоги как можно подробнее, напоминая себе, что она не оценивает меня с точки зрения морали, она же практически врач, это ее работа, я пришел за помощью, и нет смысла что-либо утаивать из страха каких-то неверных суждений. Вскоре она сама прервала меня. — Хорошо. То, о чем ты говоришь, не похоже на садизм. Иногда психика использует сексуальное возбуждение как способ разрядки сильного аффекта. Травматический рассказ — это не только доверие, а еще и много боли, уязвимости и близости, и тело может реагировать не по причине того, что тебе это приятно, а из-за психической перегрузки, как, например, некоторые люди непроизвольно смеются при виде аварии или на похоронах, у них такая реакция на стресс. Ты говоришь о восстановлении, значит, в тебе активируется защитник, а не агрессор. Возбуждение в таком случае может быть связано с ощущением значимости, глубоким контактом, когда все не заканчивается на боли и переходит в желание восстановить, вернуть целостность. Когда человек, к которому ты привязан, открывается так глубоко, границы между сексуальным и эмоциональным могут временно размываться, и это не патология, здесь просто необходимо чуть больше осознания. Если после приходят сочувствие, жалость, желание помочь и защитить, то источник возбуждения не в его страдании. Ты ощущаешь контакт с его уязвимостью и включается твоя эмпатия. Это принципиально отличается от садизма. — Звучит логично. — С учетом вашей позитивной динамики я не вижу серьезной опасности именно в риске причинить ему вред, но она может таиться в том, что ты неосознанно будешь строить близость на базе его травмы, связывать любовь с его болезненным опытом. Разумеется, не потому что ты хочешь повторения подобного, это понятно. Но его уязвимость сильно отзывается в тебе, ты можешь чувствовать себя живым, значимым, нужным именно в этой зоне. Если этого не учитывать, отношения могут незаметно начать держаться на травме. — Можешь объяснить? — от ее монотонной, успокаивающей речи я терял нить рассуждений. — Если простыми словами, у тебя в голове включается эротизация эмпатии и репарации, то есть вовлеченность в чужую боль провоцирует возбуждение как реакцию на интенсивную близость и последующее желание восстановить. Такое встречается у людей с высокой чувствительностью и развитым чувством ответственности. Тебя заводит не сам факт, что ему плохо, наоборот. Тебя сильно трогает его уязвимость, и тело реагирует раньше, чем сознание успевает это проанализировать. Знаешь, о чем это говорит? Что ты способен выдержать чужую боль и не разрушиться. Тебя это пугает, так как у тебя есть четкая внутренняя моральная граница и ты не хочешь быть частью разрушения. И когда эти темы соприкасаются, психика бьет тревогу, а вдруг это про меня? Но на самом деле такая тревога в твоем случае — это признак здоровья, а не патологии. — И что конкретно я могу с этим сделать? — Для начала вернуть ему целостность в своем восприятии. Даже если он травмирован, он не разбитый объект. Он взрослый человек со своими желаниями, выбором и силой. Иногда полезно напоминать себе, что ты рядом не потому, что он ранен, у тебя есть на это множество других причин. Он нравится тебе, тебе с ним хорошо, он живой и равный тебе. Дополни сам. Ты уже умеешь четко разделять два момента: его прошлое — в зоне заботы и уважения, а ваша сексуальность — в зоне согласия, безопасности и интимной игры. Осталось только привыкнуть не использовать его травму как эротический материал. Нет смысла запрещать себе мысли, это не сработает, нужно скорее смещать фокус на его присутствие, отклик, его удовольствие, ваш контакт здесь и сейчас. — Я могу сделать заметки? — Конечно. Я взял телефон и стал быстро печатать ключевые мысли, чтобы после снова не запутаться. Выделил курсивом, что возбуждение является телесной реакцией, а не моральной позицией. Что я не ненормальный — в этот момент мне невольно вспомнился актер из какого-то старого фильма, едущий на мотоцикле и орущий, раскинув руки: «Я нормальный!». Что я не опасен для своего партнера и не желаю ему зла. Я просто столкнулся с местом, где сексуальность, эмпатия, власть и его травма оказались слишком близко друг к другу и соприкасались границами. Кроме того, я вошел в этот хаос по приглашению, на четко указанную роль, которой в итоге стал сопротивляться. Сам остановился и начал думать. Это ведь и есть зрелая позиция?.. — Что я предлагаю делать дальше в терапии, — она улыбнулась ободряюще, когда я перестал клацать по экрану. — Мы будем постепенно отделять его травму от вашей сексуальности, чтобы она не была топливом ни для возбуждения, ни для близости, что даже важнее. И параллельно укреплять ваше равенство, чтобы ты чувствовал себя полноценным партнером, а не спасателем. — Я бы хотел обсудить еще один случай, — затронуть эту тему было еще сложнее и неожиданно больно. — Наше третье или четвертое свидание. Я тогда разозлился на него… Ей удалось под конец сессии показать мне путь к поверхности, чтобы вынырнуть из тяжелых мыслей: перестать этически оценивать себя прежнего с позиции себя настоящего, установившего крепкую эмоциональную связь, думающего с позиции любящего человека и знающего о прошлом. Сэл сам сказал, что я действовал в соответствии с его запросом. Да, я обнаружил в себе способность к насилию, но не стал отрицать этого и в конце концов не позволил себе переложить ответственность на другого. Значит, в будущем я смогу распознать подобное на подходе и пресечь. Я осведомлен, подготовлен и знаю, как действовать, а значит, смогу стать надежной опорой и безопасным партнером. Не участником жестокости, а соавтором сценария. Позже в тот же день я смотрел на него в задумчивости через балконную дверь, машущего руками и что-то эмоционально обсуждающего по телефону, и размышлял: может быть, все проще? Может, он будит во мне желание поверх восхищения? Как тот, кто преодолел, вытерпел и вырвался. Добился справедливости, вышел победителем, отряхнулся и поднялся, несмотря ни на что? Расправил крылья, чтобы перелететь через океан. Интересно, существуют ли летучие ящерицы? А, ну да. Драконы. К ночи Сэл сдался, перестал бросать на меня недовольные взгляды и открыто попросил перестать напевать мелодию из заставки к сериалу «Игра престолов». Он только сильнее разозлился, когда я неосознанно сменил ее на надоевшую за прошлый год, вездесущую на каждом пляже «Sweet But Psycho», но вдруг замер и прислушался к тихой «Stranger in Paradise» на мелодию, кажется, из оперы Бородина?.. — Возьми меня за руку, я странник в этом раю, — мурчал я себе под нос, занятый расстрелом зомби на экране ноутбука. — Потерявшийся в стране чудес странник в раю… Когда я стою, мечтательный, это так опасно в раю для смертного, кто остается рядом с ангелом вроде тебя. — Это из мюзикла «Kismet»? — он оживленно оглянулся на меня. — Он шел на Бродвее в пятьдесят третьем. — Наверное, — пока я медленно моргал в удивлении, моего игрока погрызли и вывели из строя. — Я его не смотрел, мне просто понравилась песня. — У тебя красивый голос, — он снова отвернулся и стал перебирать свои бесконечные ракушки. — Можешь петь. — Grazie, amore, — я отложил ноутбук, разлегся на диване, спустился в грудной регистр и припустил в голос легкого вибрато. — Ответишь ли ты на эту пылкую молитву странника в раю? Не отсылай меня в темноту отчаяния, прочь от всего, что я жажду… Но открой свои ангельские объятия для этого странника в раю… И скажи ему, что он больше не должен быть странником. Понимал ли он, на что обрек себя этим разрешением? Вряд ли. Однако стоически не кривился ни от репертуара Синатры, ни от хитов Элвиса, в чьих диапазонах я чувствовал себя достаточно вальяжно, чтобы доставать его по вечерам какой-нибудь банальностью вроде «Can’t Help Falling in Love». В конце концов он посоветовал мне не мучиться и присмотреть себе к именинам гитару. У него все еще оставалась потребность в тишине по утрам. Он вставал позже и начинал день в своем ритме, со своими маленькими ритуалами вроде кофе, новостей, холодных сливок, которые он пил просто так, и я старался не заполнять это пространство собой. Мы нередко сидели рядом молча, за всю первую половину дня перебросившись только парой фраз, и ни один не чувствовал напряжения, как будто выбирал со своей стороны оставаться вместе, не сливаясь. Почти год спустя Сэл по-прежнему не любил внезапных прикосновений, но все чаще инициировал контакт, особенно охотно шел на руки и соглашался посидеть у меня на коленях. Поделился однажды, уткнувшись мне в плечо, — как всегда, ударом под дых, — что когда-то, уже семь лет назад, стал терять сознание и пришел в себя на руках у санитара, лица которого даже не разглядел, но тот обещал таким тихим и уверенным голосом, что все будет хорошо, что он почувствовал необыкновенный покой. Прошлое никуда не исчезло, но с каждым днем отодвигалось все дальше от центра, переставая влиять на нашу повседневность. Иногда он просыпался от кошмаров, обнимал меня за локоть и прижимался лицом к плечу, снова засыпая. Иногда излишне резко реагировал на что-то, на первый взгляд, мелкое и безобидное. Иногда испытывал желание изолироваться. Я медленно учился считывать мельчайшие сигналы: частоту дыхания, направление взгляда, прищур, тон… Тренировал внимание, как навык, тонко откалиброванный под конкретный сложно сконструированный субъект. Сразу после нашего переезда — побега или погони за «долго и счастливо» без условий и пут — меня немного пугала диспропорция наших мотивов. Его «похоже, что навсегда» не до конца стыковалось с моим «пока что», я боялся слишком быстрого слияния, что стану для него всего лишь костылем на первое время, а после отвалюсь за ненадобностью, что его состояние ухудшится, ведь эмиграция часто выбивает из-под ног почву, даже прогоревшую и соленую, расшатывает остатки защит, не дает времени на восстановление, лишает внешнего шума, за которым более невозможно спрятаться, и память начинает догонять. Я повторял мысленно, что ухудшение не равно провалу, что Сэл, скорее всего, станет хуже спать, чаще огрызаться, замыкаться или сердиться, и мне не следует воспринимать это как откат наших отношений. Ожидал, что первые месяцы будут штормовыми, как за окнами над океаном, так и внутри нас, что будут кризисы на фоне усталости, между нами все еще будут стоять языковой, социальный и культурный барьеры, ведь он для меня иностранец, чуждый, чужой не только по паспорту, но и эмоционально, в способности к близости, не пустит в душу, не станет доступным, не сократит дистанции, и любовь с таким человеком навсегда останется не до конца взаимной, с травмами или без. Не мог освободиться от стереотипа, что истинная близость для меня возможна только с представителем схожей культурной среды, кто прошел тот же опыт, мыслил теми же конструкциями. А с Сальваторе… Близость с ним — не более чем эстетический и эротический опыт, а никак не смысл жизни. Иллюзия, которую я выбрал сознательно, несмотря на все красные, бордовые, неоново-алые и черные флаги. Роман-сезон, на лето, год или немного дольше. Переезд ненадолго, не из наивного следования за чужой мечтой, но из желания прожить красоту, даже зная о ее конечности. Я все еще ощущал себя среднеазиатской степной шпаной, самозванцем, варваром с сырым куском мяса под седлом и натянутой тетивой, позарившимся на европейскую белоручку-принцессу из мира власти, статуса, связей, частных самолетов, дорогих отелей с видом на море, сияющих ночных городов — незнакомого, чуждого и закрытого для моей ментальности мира. Претендовал на краткий эстетический восторг, экскурсию в декорации со старой киноленты, роль гвардейца при короле, стирающего себя за функцией. Наша история должна была окончиться быстро, без драмы и скандалов, спокойным охлаждением и легкой иронией, как рассеивающийся мираж из красивой, экзотической и немного опасной сказки, в которой я отводил себе роль не героя, но рассказчика. Что я получил через год вместо утраты иллюзий? Взрослое, тихое, болезненное и стабильное чувство. Неожиданно зрелую форму близости, в которой наши различия постепенно стали работать, как система. Он чувствовал тонко, но быстро перегружался; я чувствовал… иначе, но оставался устойчивым. Мы оба приняли эту разницу, и ни один не пытался исправить или переделать другого, не был центром Вселенной, но встроился в нее, как луна, без которой все живое утонуло бы в соленой воде. С ним я стал тише. От бездумного действия, экспериментов и проверки границ сделал выбор в пользу наблюдения, научился выдерживать паузы, не заполняя их своим голосом, не искать оправданий эгоизму, не требовать немедленной отдачи, не путать власть с доверием, больше замечать. Жить без награды. Не бояться своей темной стороны, но останавливаться раньше, чем возникнет сомнение. Я помнил, на что способен, не романтизировал свою жестокость, но и не отрекался от нее. Сэл никогда не обещал стать «легким» партнером, и оттого любовь к нему из состояния постепенно превращалась в выбор. Его чувствительность рядом со мной никуда не делась, но вместе с ней появилась внутренняя опора, не требующая от него перманентного напряжения: он более не находился безвылазно в режиме выживания — скорее, просто присутствовал, без претензии на исцеление, как человек, упрямо продолжающий жить. Он оставался немногословным, но его молчание изменилось, утратило функцию защиты и стало просто манерой. Я позволял ему не отвечать и не чувствовать за это вины, говорить коротко и быть услышанным. Мелкими шагами мы возвращали его телу способность принимать прикосновения без внутренней мобилизации, смещать акценты в смыслах близости с услуги, средства или утешения к любопытству и удовольствию. Не линейно, с откатами, по каплям, иногда вовсе незаметно, но общая тенденция радовала. Я открыто готов был разделить его уязвимость, разрешить обоим слабость без обвинения — понимал, что гораздо тяжелее ему далось даже не насилие, привычное с юности, а тотальное одиночество и отвержение после. Лучшей наградой за выдержку было видеть, как он расстается с убеждениями, что со всем обязан справляться сам, что забота — это ловушка и ослабляющий фактор, что его история делает его грязным, дефектным или испорченным. Я не ждал, что он исцелится от моей любви как по волшебству, и потому радовался каждой затягивающейся трещине, понимая, что это процесс на годы или полжизни. В середине июня мы отпраздновали первую годовщину отношений. Утром я не стал подниматься для пробежки, но лежал в тишине, наблюдал, как он спит, вспоминал и просеивал события, разговоры, радостные моменты и мелкие конфликты минувшего года. Сравнил состояние Сэла тогда и теперь и вдруг ощутил себя невыносимо счастливым от запоздалого осознания, как далеко мы продвинулись в этом, казалось бы, статичном темпе. Он свернулся рядом, скинув одеяло до колен и прижимаясь предплечьями к моему боку, и мирно сопел без снов и тревог. Мы научились спать под одним одеялом и не мешать друг другу, выработали ряд общих привычек, правил, ритуалов и алгоритмов, чтобы состыковаться в быту, а также собственный сленг; чаще понимали один другого с полуслова или по одному взгляду; придумывали совместные сенсорные практики, как на какой-нибудь арт-терапии… Мой скептицизм оказался не оправдан, и от этого все нутро заполняла интенсивная эйфория. Вечером в этот день мы отодвинули от стены стол, и Сэл положил начало новой диораме — на этот раз с пляжем и домами в стиле ар-деко, в масштабе, подстроенном под модель кроссовера с распахнутым багажником, куда он планировал поместить миниатюрные подушки, одеяльца и многострадальную гавайскую пиццу. Побудило его к такому выбору наше праздничное утреннее свидание на диком пляже, обнаруженном случайно в двух часах езды к северу от города. Никакие знаки или иные свидетельства не сообщали о его принадлежности к заповедникам или частным территориям, не предупреждали о правилах посещения, не было даже намека на стоянку, потому мы с чистой совестью оставили в тени деревьев машину и отправились пешком до берега. Пляж за небольшим тропическим пролеском оказался диким, отделенным от недалекой трассы грядой каменных валунов, подмытых со стороны океана отступившей теперь водой. Мы расположились на покрывале в подсохшей маленькой бухте в тени такого навеса, прячась от тридцатиградусной жары и безжалостно палящего солнца, с сумкой-холодильником для напитков и его джелато и… — Это как!.. Положить пельмени в суп из свеклы, — он умудрялся одновременно повышать голос и шипеть, помахивая руками в пылу экспрессии и глядя, как я отделяю друг от друга куски пиццы. — Я так делал. — Братвюрст с какао!.. — И так тоже. — Или кетчуп на суши… — Ты не поверишь, но если там курица… Тема моего любимого стритфуда как источник для споров не иссякала никогда. На лице Сэла, как и в его позе и выражении глаз, устремленных за лазурный горизонт, отразился тяжелый экзистенциальный кризис. — Позволь напомнить, ты говоришь с человеком, которому нравится мясо в желе из костей, — заметил я, с удовольствием сковыривая с его куска ананасы. Он обвел меня сверху вниз и обратно беспомощно-презрительным взглядом и надолго замолчал. — Ты мог представить год назад, где мы с тобой окажемся? — я растянулся на покрывале, наблюдая, как он неуверенно задрал голову на трехметровый скалистый обрыв над нами, явно прикидывая, сможет ли забраться наверх по отвесной стене. — Да, — он огладил ладонью выступ. — Я это планировал. — Даже не думай без страховки, — предупредил я, на всякий случай приподнявшись, но никак не ожидал, что он начнет передразнивать меня полушепотом, закатывая глаза, точно как Элен: — Не думай без страховки… Я не буду кончать в тебя без кондома… Мы не будем продолжать без стоп-слова… Не суй в рот эпоксидную смолу… Не ешь сырые яйца… — Ты хочешь, чтобы я кончил в тебя? — конечно же, я зацепился только за «самое важное». — Я сейчас не готов, — он скинул мою руку с бедра, поднялся и принялся ощупывать камни. — Ты планировал, значит, — я снова лег, закинув руки за голову, и вдохнул глубоко теплый соленый воздух. — И я уже был в твоей картине мира? Как единственный кандидат? — Да. — И когда ты принял это решение? — В марте. — Ты в прошлом марте решил, что заберешь незнакомого человека с собой в Америку? — Я решил, что уеду. — А когда в этом плане появился я? — В июле. — В какой момент? — Лягушка, — он попробовал повиснуть, ухватившись за выступ над головой, но оглянулся и сел обратно после строгого оклика. Со спины казалось, что рядом со мной сердито возится в песке не мой любимый человек, взрослый и в целом адекватный, а обиженный подросток. Его футболка в голубую полоску, белые короткие шорты, того же цвета панамка, острые локти, тонкая шея и резковатые движения впечатление только усугубляли, и я невольно тихо рассмеялся, так как до сих пор не сталкивался с этой его стороной. Пришлось признать мысленно, что если его преждевременно посетит деменция и он ударится в детство, я стану потакать ему… Хотя и так стану, без всяких диагнозов, потому как испытываю необъяснимое счастье от одного факта его хмурого присутствия рядом. — А я никогда не мог ничего подобного представить, — продолжил я, поглаживая его поясницу. — Никогда не мечтал ни о тропиках, ни об Америке. Я думал, что Швейцария — это рай на земле, и точно не собирался никуда уезжать. А потом ты отобрал мой диван в этом своем зеленом пальто. Сидел там так неподвижно. Я решил, что ты похож на ящерицу. Как думаешь, можно влюбиться в кого-то из-за одного случайного сравнения? Или ты просто в моем вкусе? Хотя… Знаешь, если бы ты позвал меня в Норвегию, я бы думал, что рай там. Пойдешь плавать? — Нет. — Тогда сиди здесь и не лезь никуда. Я окунулся несколько раз и не заплывал далеко в отсутствие надзора спасателей, уверенный в своих силах, но не в отбойных течениях. Краем глаза поглядывал на него, действительно неподвижно сидящего на покрывале и неотрывно следящего за мной. У берега расслабился, покачиваясь на спине на небольших волнах, все думал о том, что я действительно теперь живу как в раю, подле единственного важного для меня человека, в двух шагах от пляжа, в достатке — без излишеств, но с полностью закрытыми потребностями. Вне тревог и сожалений, без планов и амбиций, просто существую в настоящем моменте, чувствую каждым нервом ласковое тепло прогретого солнцем мелководья, послевкусие провокационного ананаса, пронзительную, гудящую тишину океана, густую до осязаемости синеву над головой, неколебимый внутренний покой и мирное счастье от растекающейся по венам любви, не требующей ни отдачи, ни взаимности. И еще кое-что, требующее возвращения на берег. Сэл дал знать, что заметил, так как не отводил заинтересованного взгляда от моего паха, хотя я намеренно старался красиво выйти из воды и продемонстрировать форму, как модель в рекламе парфюма или хотя бы шампуня… Если бы, конечно, не волосы, прилипшие к лицу и шее вместе с песком. — Может быть, у меня ужасный вкус в еде, но зато отличный в мужчинах, — я сел на колени перед покрывалом и потянул его к себе за лодыжки. — Не смотри так, эту пикап-лайн мне подсказал сам Нептун… Иди сюда, моя хитрая рептилия. Судя по невольным смешкам, выдающим истинное настроение, запас его сил, отведенный на капризы и показательную индифферентность, кончился, и он почти не оказал сопротивления моим намерениям раздеть его, а после без боя позволил подхватить себя под бедра и унести в воду по пояс. Сам нырнул, обплыв меня кругом, сам обнял за шею, уцепившись ногами за талию, сам инициировал поцелуй и полез пальцами за резинку боксеров. Если кто и видел нас в этот момент, то только пассажиры проходившего в нескольких километрах круизного судна с хорошими фотообъективами и пара заплутавших медуз. Мне хватило минуты — знакомых пальцев на головке и еще не так хорошо знакомых губ под языком, смеющихся золотых искр в темно-серых глазах напротив, на редкую удачу без доспехов в виде зеркальных солнечных очков, и крепкой хватки за волосы на затылке, подсказывающей, куда мы двинемся дальше. Устремившись за ним на берег, я констатировал, что из нас двоих это ему следует эффектно выходить из воды, поблескивая каплями на золотистой от легкого загара коже, и соблазнительно покачивать небольшим крепким задом, которым он без труда выжимал в мостике не меньший вес, чем я со своим, что называется, орехом, чем слегка шокировал меня при первом совместном визите в спортзал. Он до сих пор не так часто подпускал меня лицом к своим ключевым местам, отчего такой вид ласки казался особенно желанным, с налетом пикантности и легким флером запрета. Зато таял, когда я в процессе принимался гладить и массировать заднюю поверхность его бедер, крепче хватался за волосы и замедлялся, тихонько постанывая и урча от конфликта разного рода удовольствия… Затем вспоминал, чем был занят, и снова усиливал напор. И теперь, в нашу первую годовщину, я затруднялся ответить, отчего испытываю такой неистовый восторг, сидя перед ним на коленях на диком пляже, с его пальцами во рту, лишний раз доказывая, что я не забыл, как следует обращаться с его членом, что обязуюсь не ослаблять давление, не отвлекаться и не менять темп, помню о его комфорте и потом обязательно поглажу везде, где ему захочется. Вдохновить Сэла активно двигаться в позиции Лицехвата, которым он когда-то обозвал моего друга, было сродни еще одно маленькой победе — нашей общей, в череде прочих бесчисленных шагов навстречу друг другу. — У меня не только отличный вкус в мужчинах, — я разулыбался довольно, когда он закусил губу с жалобным стоном, отодвинулся и щедро раскрасил жемчужными брызгами мою слегка затекшую челюсть. — Но и у моего мужчины отличный вкус… Даже без ананасов. Почему-то этот каламбур рассмешил его так сильно, что он не удержался на ногах — ткнулся коленями мне в ребра и согнулся, попытался уцепиться за плечи и в результате повалился в раскрытые объятия, хохоча в голос и хлопая меня по спине. Мы немного повозились в хаотичных ласках и затихли на полминуты в еще одном санкционированном влажном поцелуе, бесконечно нежном, глубоком и бережном… А после долго вытрясали мокрый песок из самых укромных мест. Незадолго до одиннадцати мы выехали на юг, в сторону дома, чтобы не обгореть под полуденным солнцем, я отдал ему бразды правления над аудиосистемой и смирился заранее, что мы ближайшие два часа будем слушать по кругу «Странника в раю», а после еще несколько дней напевать бородинскую мелодию. И пусть, это маленькое неудобство не умаляло моего счастья. Я следил за дорогой, периодически ловил на себе его внимательный взгляд, улыбался и гладил по обнаженному колену, полагая, что уместнее было бы еще на час-другой закольцевать «Enjoy The Silence», потому как в этом моменте все, чего я хотел и в чем нуждался находилось в моих руках. Руль и его бедро. На середине пути мне вдруг стало безумно жаль себя прежнего. Не сосчитать, сколько раз в жизни я готов был опустить руки, потому как… Не то чтобы не верил в возможность своего счастья, но даже не рассматривал подобный вариант. Вся моя юность, не говоря о детстве, прошла как игра восемнадцать плюс в режиме повышенной сложности, где главная задача — не просветление и гармония, а элементарное выживание. Цель одна — просто продолжить путь, не сойдя с него преждевременно от голода, случайного пера под ребро, розочки по шее, пьяной драки или осознанного пренебрежения инстинктом самосохранения. Никто ведь не хватится и никому мое отсутствие не повредит. Но не теперь — не с этим человеком, таким странным, оригинально мыслящим… Который рассказывает утром за чашкой кофе, какой ему приснился занимательный эротический сон о том, как я был врачом и делал ему абдоминальное УЗИ прямо в процессе соития, и мы оба могли наблюдать на мониторе, как мой член таранит ритмично его мягкие ткани и внутренние органы… И в тот же день записывает меня на полное обследование организма. Просто так, на всякий случай. Если бы я мог показать себе восемнадцатилетнему хоть один кадр из моей настоящей жизни, я бы… Он бы, этот фаталист-нигилист, обороняющий нутро ироничным оптимизмом, наверное, прожил последние десять лет совсем с иным настроением. Может, выучил бы итальянский, чтобы бесить своего парня грубым акцентом. Я усмехнулся этому громкому титулу. До сих пор на людях и между собой мы называли друг друга партнерами, не вдавясь в подробности, идет ли речь о бизнесе или личных отношениях. Обозначать конкретнее статус не видели нужды: при коллегах тему старались не поднимать, чтобы не вызывать сплетен и недомолвок, прочим изначально представлялись как пара, в основном силами Сэла, так как я не придавал этому особого значения. Даже несмотря на эпидемиологические ограничения, за год жизни в Майами мы успели познакомиться с соседями, завести приятелей в фитнес-клубе, даже подружились с пожилой парой на джазовом фестивале. Многие сферы социальной жизни плавно перетекли в сеть, но ни один из нас от этого не страдал: из-за прежних переездов я давно привык поддерживать связь с друзьями онлайн, он тоже часто с кем-то переписывался, что меня не беспокоило… Почти. Не считая некого Дуду, чьих сообщений он ждал с нетерпением, старался отвечать на них сразу и выглядел немного влюбленным, когда упоминал о нем или его муже. Я не сразу понял, о ком речь, потому ревновал, и только попросив у него ненадолго телефон, узнал на вылизанной фотографии контакта того самого шаловливого чертяку из Страсбурга, как выяснилось, сунувшего моему партнеру визитку под резинку чулка, пока сторожил его на оргии. Ненавязчиво заглянув в экран, я обнаружил, что они обсуждают какие-то лосьоны и крема, и решил, что это они «о своем, о боттомском». — Если ты подумываешь пригласить их для свинга, учитывай, что я не хочу тебя ни с кем делить, — предупредил я, ожидая протесты и разочарование, но встретил лишь довольную, польщенную улыбку. Их эксцентричная дружба принесла и свои плоды: Сэл стал чаще рассекать по квартире в одном белье, пытался наряжать меня в похожие на конскую амуницию сбруи и кружевные боксеры, осваивал богатый ассортимент магазинов для взрослых и в целом не чурался смелых экспериментов, выясняя на практике, где наши маленькие фетиши пересекаются. В полной мере я оценил этот прогресс, когда застал его вечером в кресле на балконе в одних чулках и непристойно коротком бежевом шелковом халате, с тонким бокалом в руке и взглядом таким бесноватым, что тут же подхватил под зад и унес в постель. В остальном все протекало на удивление мирно. Мы полушутя подумывали взять из приюта собаку, обсуждали инвестиции в недвижимость и потенциальный переезд в Канаду. Сэл не слишком хорошо переносил духоту Флориды, потому я скидывал ему все открывающиеся позиции его уровня и выше в отделениях в Вашингтоне и Ванкувере. Оказалось, в пригороде последнего теперь живет его двадцатилетняя дочь, обнаружившая в себе бунтарское начало и тягу к ранней семейной жизни. Лицо его приобретало испуганно-вдохновленное выражение, когда он рассказывал, как она против воли всех патриархов и матриархов вышла замуж за однокурсника, британца индийского происхождения из дружной и любящей семьи среднего класса, как послала старших родственников с их финансовыми рычагами давления ко всем чертям, прервала контакты с другими членами семейства и сама написала ему, специально обозначив, что никаких материальных ожиданий не имеет и просто хочет восстановить и поддерживать прежние теплые отношения, если это желание взаимно. — Как ее зовут? — я не мог не улыбаться вместе с ним, глядя, как светятся его глаза. — Маддалена, — он говорил совсем тихо, словно вспоминал, как баюкал ее во младенчестве. — Чем она занимается? — Они оба с супругом разработчиками софта. Как я понял, они переехали в Канаду по рабочей визе. — Она бросила учебу? — Нет. В хороших школах ты получаешь бакалавра в восемнадцать. — У вас теперь разные фамилии, ты можешь при необходимости дать ей рекомендацию, — я подмигнул ему. — Или я могу. Или Элен. — Это называется «nepotismo», — он хмыкнул смущенно. — Но ты прав, могу. Своей гражданской падчерице я должен был сказать спасибо за спорадические эпизоды его разговорчивости, которые так ценил, хватаясь за каждую долгую реплику. Используя ее в качестве крючка, я выуживал из него все больше сведений, рассказывающих не о событиях прошлого, а о его мыслях, ценностях и мировоззрении. — Может быть, ей действительно будет лучше подальше от таких нарциссов, как твои родители, — осторожно предположил я однажды за обедом, тщательно следя за его мимикой, чтобы не пропустить даже намек на обиду. — Дело не в нарциссизме, — он пребывал в добром расположении духа и охотно начал рассуждать. — Понимаешь, наша семья — это не группа любящих людей, как это принято в остальном мире, а система, которая, в первую очередь, защищает саму себя и свою устойчивость. Любой ценой. Наверное, так живут большинство тех, кто вовлечен в политику или финансы, мне это никогда не было особенно интересно. Но если ты хочешь оставаться внутри, ты должен играть по негласным правилам. Тот, кто ставит в приоритет свою индивидуальность и аутентичность, вынужден платить добровольным выходом или принудительным изгнанием из этой системы. Это не хорошо и не плохо, это просто разные пути выживания. — Не хорошо и не плохо? — я намеренно понизил громкость голоса, сходу уловив, что тема задевает меня за живое в контексте его истории. — Это значит, они бы предпочли, чтобы ты обо всем умолчал? — Разумеется, — он кивнул так буднично, что я почувствовал злость разом на все системы мира. — Разумеется?.. А почему ты, к слову, не организовал передозировку свинца этим троим? Без суда, по… традициям, — я не придумал, как перевести слово «понятия». — Потому что я не убийца и не стал бы им даже по принуждению, — он пожал плечами, ничуть не изменившись в лице. — Я считаю, жизнь наказывает более жестоко. Вне зависимости от тяжести проступка. Тот адвокат навредил не мне, а всей системе. — То есть его убрал не ты. — Я. — Ни черта не понял. — Меня попросил мой сын и пообещал прикрыть мой отец. — Но почему не тех троих? — Они тоже в некоторой степени семья, — он продолжал вести со мной легкую светскую беседу, грациозно смакуя эспрессо, я же в тихой ярости пилил свой стейк и чувствовал, что вот-вот потеряю контроль над дыханием или воткну нож в столешницу. — Власть в любой большой структуре держится не на чувствах вроде заботы и любви, а на предсказуемости и контроле. Человек, который говорит прямо и открыто, выносит проблемы на публику, даже если он тысячу раз прав, для системы является угрозой. Он делает ее уязвимой. Кланы — это те же корпорации, у них есть своя иерархия, негласные правила, репутационные и финансовые риски. Правда — это не ценность, а нарушение кодекса, никто не говорит ее в лицо. Искренность, честность и справедливость с этой системой несовместимы. — Нахрен такие правила и системы, Сэл, — я вдруг почувствовал от его речей усталую обреченность. — Ты выполнил свой родительский долг и хорошо воспитал Маддалену, если у нее хватило характера, чтобы сохранить себя. — Спасибо, — он ответил едва слышно, спрятавшись за маленькой чашкой, но я успел заметить промелькнувшую на его губах растерянную улыбку. — Ты знаешь, — я протянул ему нанизанный на вилку вяленый томат, помня, что он их любит. — Власть в любой иерархической структуре держится на примерно тех же принципах. В самой обычной нищей семье из трех человек все может быть устроено так же. Но я больше не хочу так. И твоя дочь не хочет. И ты, я полагаю, тоже. Так что в нашей семье, если нас с тобой можно назвать семьей, ты волен говорить мне все, что захочешь, прямо в лицо, честно и искренне. Наверное, я зря это сказал. Не вставая из-за стола, он подумал с минуту, взялся за телефон и принялся что-то быстро печатать, еще через несколько минут в мессенджере меня ожидал очередной пассивно-агрессивный список. «Для протокола: - мне надоело, что ты снимаешь носки комками, тяни их за конец; - я хочу быть сверху каждое воскресенье, а не раз в месяц и по праздникам; - перестань мучить нас обоих бритьем интимных зон, сходи на эпиляцию; - мне надоели шутки про пиццу и ломаные спагетти, я швейцарец, мне все равно, придумай новые; - мне не нравятся твои одинаковые выцветшие старые футболки; - научись использовать специи, твоя еда не имеет вкуса; - я хочу, чтобы ты чаще приглашал меня на свидания; - никогда (!) не ешь при мне мясо в желе; - я считаю, что нам пора поговорить о нашем будущем». Я прыснул, усмехнулся, хохотнул, издал неопределяемый звук одобрения, а затем и вовсе с чувством рассмеялся от этого трогательного перечня требований, ощутив, как отступает потихоньку тяжесть предыдущей темы. Ни в одном из пунктов я не усмотрел ничего критически важного для себя, но некоторые немного удивили: — Так я же и шучу, потому что ты швейцарец и не обидишься по-настоящему… И чем тебе так не угодили мои футболки? — Эмблемами спортивных клубов, — он скрестил руки на груди, блеснув перламутровыми пуговицами манжетов. — Ни один уважающий себя мужчина не появится на публике в спортивной одежде. — Ни один адекватный человек не будет надевать рубашку и жилет в плюс тридцать у себя дома в выходной день, — парировал я не без намека. — Ты куда-то собрался? — Я оделся к обеду из уважения к тебе, — он прикрыл глаза с таким лицом, будто с трудом сдерживался от удара ладонью по лбу, и не факт, что по своему. — Из уважения ко мне ты можешь раздеться, а если хочешь нарядиться, то в следующий раз выбери чулки. Их будет достаточно. Поверь, я это оценю, — меня позабавил яркий румянец на его скулах в сочетании с нахмуренными бровями, и я напомнил себе, что самое важное в его списке шло последним пунктом. — Итак! Чем бы ты хотел заняться в нашем будущем? Он медленно выдохнул через нос в нескрываемом раздражении, положил ладони на стол, словно стараясь занять побольше пространства в процессе важных переговоров, и посмотрел мне прямо в глаза: — Я хочу знать, ты видишь меня в своем будущем как план А или ждешь вариант получше? — Я никого не жду, ты меня полностью устраиваешь, — я проговорил это медленно и с улыбкой, надеясь снизить его тревогу. — Мне все в тебе нравится. — Хорошо, — он явно все еще сердился. — Каким ты видишь наше взаимодействие через пять лет? — Таким же, — я неконтролируемо хмыкнул. — Это что, собеседование на вакансию бойфренда? Если ты хочешь знать, буду ли я присматривать за тобой в свои семьдесят, когда у тебя в восемьдесят будет Альцгеймер или Паркинсон, то да, буду, я же люблю тебя. Мне кажется, нам комфортно вместе. Он смотрел на меня долго и подозрительно, прищурившись недоверчиво, затем снова взял телефон и добавил к списку пункт «Я хочу, чтобы ты чаще говорил, что любишь меня». — Хорошо, я буду будить тебя этой очевидной информацией после утренней пробежки, — я чинно кивнул, почему-то ликуя внутри. — Или, если хочешь, напоминать об этом перед сном. Этот разговор не перевел нас автоматически из нейтрально-обезличенного статуса «партнеров» в иную, более эмоционально окрашенную в наименовании категорию, однако Сэл стал вести себя немного иначе. Я не мог указать точно, какие мелочи создавали такое впечатление, но он как будто одновременно и подпустил ближе, и себе стал позволять немного больше… Чего-то вроде классической южно-итальянской покровительственной фамильярности. С косвенным появлением в нашей жизни Маддалены я обнаружил в нем чрезвычайно сильный родительский инстинкт, за отсутствием поблизости отпрысков выливающийся преимущественно на меня. Он больше не критиковал мой стиль или отдельные его элементы, но незаметно захватил над ним власть: понемногу заменял футболки на аналогичные из приятных тканей и без опознавательных знаков, разбавил их легкими рубашками с коротким рукавом и несколькими поло, не посмел покуситься на такой столп, как карманы от карго, но стал внедрять в их ряды своих агентов — льняные и хлопковые брюки и шорты. Так однажды я заметил, что мой прежде преимущественно черный гардероб на две трети стал бело-бежево-песочно-голубым, словно я собирался приобрести яхту и впридачу небольшое поместье. Каждый предмет Сэл мерил на меня, закалывал иголками и после хитро подшивал так, что тот садился по фигуре идеально, а на мои удивленные взгляды бормотал недовольно, что найти своего портного — задача не из легких, и что он лучше сделает все сам, чем будет смотреть, как какой-нибудь посторонний человек трогает меня за зад. За эту впервые проявленную ревность — вроде бы мелочь — я готов был пожертвовать даже самыми любимыми брюками. Белье он заменил полностью, следом взялся за обувь, приучая меня к дезертам, слиперам и светлым кедам без рисунка и логотипов, подобрал сочетающиеся между собой аксессуары, от ремней до темных очков, и привел к выводу, что я способен одеться сам в прохладном климате, но понятия не имею, что носить в условиях влажной прибрежной жары. На шутливое предложение присмотреть какую-нибудь гавайскую рубашку с фламинго или попугаями я получил такой беспощадный взгляд, что благоразумно решил не вмешиваться, однако он смягчился и снизошел до нескольких принтов с аистами и канагавской волной. Следом ревизии подверглись гигиенические средства, после обновления которых расчесываться стало значительно легче, а волосы лежали на плечах аккуратными крупными волнами, а не потрепанной всеми ветрами спутанной гривой. Нападение с пинцетом на мои брови окончилось слезами и чиханием, от бесконечных парфюмерных пробников у меня заболела голова, и я делегировал выбор своему карателю с напутствием, что он сам будет вынужден меня нюхать. В целом весь этот пересмотр моего внешнего облика наводил на мысль, что он задумал вывести меня в свет и изо всех сил пытался дотянуть до минимального уровня своих представлений об красоте или приличиях, как фея-крестный, отчаявшийся нарядить на бал широкоплечую индифферентную Золушку. Или решил, что сказанное в лицо «я люблю тебя» означает, что моя любовь все стерпит? Иногда мне казалось, что мимолетное признание этого факта включило в нем режим той самой сицилийской сеньоры, выбивающей ковер на террасе: он стал ворчать на меня вслух, причесывать и завязывать волосы на свой вкус, готовить мне куриную грудь каждый раз новым способом и с разными специями, поговаривая, что еда — это не рутина, а часть ритмичной эстетики жизни… Подчинять этой эстетике каждый сегмент нашего общего быта. Я не возражал, чувствуя, что вся эта порой излишняя суета для него и есть сама жизнь, свидетельство, что он восстанавливается рядом со мной, отвоевывает обратно свой мир, проявляет все больше инициативы, обустраивается согласно своим предпочтениям, не оглядываясь на авторитеты или правила. При этом он всегда прислушивался ко мне, берег все, что мне действительно было важно, с готовностью шел навстречу и тоже учился и подстраивался. Иногда по выходным действительно надевал чулки уже к полудню, вынуждая ловить его, сажать на стол и призывать к ответу за, как он это назвал, спровоцированную провокацию. К чему были все эти светлые брюки и голубые поло, я понял, когда в ноябре он аккуратно поинтересовался, не буду ли я против встретиться в ресторане с его дочерью, если та с мужем заглянет перед Рождеством в Майами на пару дней. Я напрасно полагал, что он подтягивает меня до стандартов приличного общества, чтобы не оконфузиться дурным выбором бойфренда перед собственным ребенком. Скорее наоборот, он пытался подать пример именно ей: слегка гиперактивная девушка явилась в претенциозное заведение в не менее застиранной синей футболке с принтом кадра из «Рика и Морти», как и ее супруг, тихий улыбчивый паренек с портретом бейби-Йоды на груди. По пути в ресторан я концентрировался на том, чтобы успокоить его, заметно дрожащего от волнения, в момент встречи завороженно любовался чистым и неподдельным счастьем на его лице, после увлекся обсуждением сериалов с юным поколением и только под десерт заметил, что пара молодоженов ожидает пополнения. — Не думал, что стану дедом в тридцать три, — я смеялся на пару с потенциальной падчерицей, не подозревая, что из четверых сидящих за столом шумим в основном мы двое. — На самом деле, это круто. Вам будет всего по сорок, а у вас уже взрослый ребенок. — Это довольно традиционно, — вставил негромко Сэл с растроганной улыбкой. — Обычно мы любим нарушать традиции, — бодро заявила Маддалена, бездумно дергая его за рукав, и обернулась на молчаливого мужа. — Я первая сделала Джаю предложение, как полагается, с кольцом и на одном колене, на свадьбу мы сбежали вдвоем в Прагу и женились в плюшевых худи, а еще это он пойдет в декрет, потому что так выгоднее, все равно мы оба работаем из дома… — И детская у нас будет зеленая с животными, а не голубая или розовая, — скромно добавил тот. — Если что, я готова нарушить вообще все традиции, — она подмигнула и взяла меня за руки, покачав их над столом. — И лично повести папу к алтарю. — Договорились, — я захохотал вместе с ней и покосился на опустившего взгляд улыбающегося Сэла, впервые в полной мере осознавая, что нечто неназванное между нами однажды может стать не просто устным договором на неопределенной срок, но чем-то более фундаментальным… Вроде настоящей семьи. Его внутренний мир по-прежнему не казался мне устойчивым, но с каждым днем сомнения отступали все дальше, постепенно уходя за горизонт позади. Приходилось проговаривать внутри, что это не я поймал ничего не подозревающую ящерку, сунул в бутылку и поместил в тесный террариум. Золотистый загар на уже не таких тощих плечах и золотые прожилки сверкающих под солнцем, направленных прямо на меня глаз, как еще одна маленькая промежуточная победа, рассказывали историю двух несочетаемых явлений, несовместимых инаковостей из разных миров, культур, поколений мышления, которые неожиданно подошли друг другу. Может, наша связь скреплялась благодаря этим корневым различиям, а не вопреки им. — Твои ассоциации с красным? — предложил я ему игру, когда мы вышли поздним вечером на балкон, чтобы подышать мягким и посвежевшим бризом. Он задумался ненадолго, и я почти позабыл про свой вопрос, залюбовавшись светом раскинувшихся вокруг небоскребов, пестрых мерцающих вывесок, ярких билбордов, уличных фонарей и иглами рассекающих черное небо где-то вдалеке, подвижных прожекторов. Без линз город под ногами напоминал лоскутное одеяло из разноцветных неоновых огней. — Твои волосы, — его ответ застал меня врасплох, и я автоматически попытался их пригладить, не сразу сообразив, о чем он. — Почему? Я же не рыжий. — У них на солнце красный отлив. Твои? Его губы после, в нашу первую встречу наедине. Вино в его бокале. Его скулы, когда я… — Импульс. Риск. Чувство. А зеленый? Не задумывайся. — Лягушка? — Покой. Забота. Жизнь. Швейцария. Его шерстяное пальто. Его глаза в хмурую погоду. — Синий? — Твоя машина. — Она же черная? — Лого. — Для меня… Океан — это слишком банально, да? Иерархия. Перспектива. Это здание. Считай, дом. Наши шторы. Вены на его запястьях. Наше любимое постельное белье. — Розовый?.. — Персик. Мы могли бы продолжать так еще долго, наслаждаясь спустившейся на берег ночной прохладой. Наблюдать за не утихающей ночной жизнью внизу и игрушечного масштаба автомобилями, слушать доносящуюся откуда-то издалека танцевальную музыку и шум волн, соприкасаться плечами или пересесть в кресло, чтобы он привычно забрался ко мне на колени и, может быть, задремал. Рассуждать, что такое «happily ever after». Для меня… Уверенность, что на нашем горизонте не видно финала — ни открытого, ни трагического, ни счастливого, что будущее еще не прожито, а наша с ним история — не работа на результат и не конец, а точка с запятой. Преодоленный порог, за которым остались старые системы, ограничения и рамки; который не обещает спасение, но и не отнимает надежду. На пути восстановления нет четкой финишной ленты и сияющей неоновой арки с надписью «Готово», нет гарантий необратимости прогресса, нет возможности объективных замеров. Если бы я сказал через год, два или пять лет, что он здоров, обновлен и абсолютно счастлив, что исцелился от моей заботы и вселенской любви, это было бы ложью, обесценивающей его самостоятельность. Я стал бы самопровозглашенным героем, превратил бы свое чувство в решение, а не поддержку, снова пошатнул бы единоличную власть над его жизнью, за которую он и так дорого заплатил. Мне он казался не сломленным, но замороженным, и состояние это не могло быть «исправлено», как механизм, зато подсказывало, что можно просто оставаться рядом, присутствовать и делиться теплом, ничего не требуя и не ожидая взамен. Ждать, пока его нервная система оттает, ведь в природе все стремится к восстановлению. — Все выглядит таким спокойным здесь, на высоте, — я осторожно обнял его за талию и притянул ближе. — Мы как будто не внутри драмы, а над ней. Это дает ощущение дистанции с миром. — Здесь тихо. — Тебе нравится? — Да, — уверенный кивок. — С тобой.