Cacciatore

«Моя жена однажды простила мне короткий роман на стороне за разрешение завести такой же. Второй раз это не сработало, и мы приняли решение открыть брак, чтобы не разводиться. Она приняла. Я согласился. У нее сейчас хороший партнер, он любит ее именно так, как она ожидает». Я поднял взгляд от экрана, чтобы оценить степень напряжения в его плечевом поясе. Силуэт за столом казался расслабленным, хоть Сэл и оставался сосредоточен на склейке какой-то детали от миниатюрного забора. — А с кем ты гулял? Как это началось? — я поудобнее пересел на диване и устроил ноутбук на коленях, наблюдая, как он откладывает клей-пистолет и быстро печатает свободной рукой. «С коллегой. Мы поехали кататься на лыжах. Все пошло не по плану». — Ты поэтому такой молодой глава отдела? «Нет, я просто нормально работаю и не перечу вышестоящим». — Женщина или мужчина? — Мужчина, — он отозвался голосом, чтобы придержать высыхающую деталь. — Привлекательный? «Да. Гораздо выше моей лиги. Он это знал, потому между нами не было неловкости и недопониманий в рабочих моментах». — А если бы он был некрасивым, ты бы требовал повышения? — я рассмеялся от его логики. «Да!» — лицо и поза его никак не изменились, но следом на экране появились несколько хохочущих, лежащих на боку смайла. Я подтянул вверх окно с удаленной демонстрацией его экрана, чтобы лучше видеть браузер, в котором листал EBay, выискивая объявления о частной продаже недоступных в европейских магазинах комплектов миниатюрной еды. Попытавшись разговорить его за завтраком и заметив, как он скован и взволнован, я предложил ему альтернативный формат, не оставляющий компромата и следов даже на рабочих компьютерах. На вопрос, удобнее ли ему излагать мысли письменно, он отреагировал настороженным кивком, на предложение отвечать мне при помощи обычного блокнота на расшаренном экране — еще одним, более уверенным. И сразу же напечатал: «Ты можешь говорить со мной в первой половине дня в выходные. Во второй я устаю. В первой в будние дни после долгого разговора с тобой я не могу думать о работе». Так я узнал, что этот невероятно привлекательный, на мой взгляд, человек никогда в жизни не ходил на свидания и не имел «нормальных» в общественном представлении отношений, так как в двадцать с небольшим по настоянию отца женился на дочери его партнера по бизнесу, сугубо из материальных соображений. Не глядя на меня и уткнувшись в свою диораму, он делился информацией с гораздо большей охотой и легкостью, как если бы общался в интернете с незнакомцем, отгороженным физически и не способным навредить. «Я предпочитаю инициативу с твоей стороны, потому что не понимаю, как должен себя вести. У меня было три партнера за всю жизнь: 1. Моя жена, она никогда меня не любила и говорила об этом прямо, за что я ей благодарен. Мы не были близки. 2. Партнер с психологическим образованием и высоким уровнем эмпатии, полностью ответственный за коммуникацию. 3. Партнер-доминант, с которым все сценарии были оговорены заранее. Я не умею сходиться с людьми вне работы и встреч для секса. Фильмы, книги, статьи и советы из журналов не работают». — Как насчет расслабиться и просто быть собой? — я периодически зависал, любуясь, как быстро и изящно порхают его кисти над клавиатурой при долгих репликах. «Я так и делаю. Мы уже говорили об этом. Я с тобой отдыхаю». — Я разомнусь немного, — предупредил я, отложив ноутбук и потянувшись. — Пока что не вижу экран. Не стал подходить к нему сзади, опасаясь помешать ювелирным процессам, и принялся изучать небольшую винную полку на стене, в верхней части которой были парами подвешены за ножки разной формы бокалы, а на нижней в ряд стояли бутылки. Студенческий опыт работы барменом позволил оценить слегка варварскую для такого эстета расстановку, и мне пришлось бороться с соблазном переместить напитки в какой-нибудь логической последовательности, вроде цены, характера или хотя бы высоты горлышка. С неплохим хересным бренди и сливочным ликером соседствовало хорватское красное сухое «Dajla Teran», когда-то неприятно удивившее меня противным привкусом чернослива. Следом расположился дуэт-мезальянс из «Prosecco» евро за двенадцать, если не меньше, и шампанского «Dom Pérignon» в десять, а то и двадцать раз дороже. За ним — такая же абсурдная троица из дешевого итальянского «Rosso Salento», среднего диапазона каберне и «Barbaresco» четвертого года, о стоимости которого я мог только с ужасом догадываться. — Я не могу понять принцип твоих предпочтений в алкоголе, — обратился я к нему, не выдержав бессистемности. — Здесь есть какой-то алгоритм? Он обернулся на секунду и снова принялся печатать, и я вернулся к ноутбуку. «Я предпочитаю сладкие ликеры и неохотно пью вино. Эти бутылки мне дарили гости». — Судя по ним, тебя посещают очень разные гости. «Самохарактеристика человека». Усмехнувшись смущенно, я припомнил, как собирался споить его простеньким пино-нуар из супермаркета. — Почему ты приезжаешь ко мне на машине, если пешком идти пять минут? «Потому что я не люблю ходить по улице со скользкой задницей». — Или в чулках и макияже? — вспомнив о его вчерашнем образе, я сперва почувствовал приятную тяжесть в паху, затем захлестнувшее с новой силой недоумение от его спонтанной истерики. — Что тебя так расстроило вчера? То, что я прикрепил над кроватью схемы? Он замер на миг, отложив пинцет, и помотал головой. — Я выбрал неправильные цвета? Что-то не так с бельем? Тебя напугала лягушка? Слишком жесткий матрас? Хочешь, мы вместе закажем новый, чтобы ты все контролировал? «Матиас, не усложняй». Да, не усложняй, Матиас, ворчал я про себя, глядя, как трясутся от беззвучного смеха его плечи. Заруби на носу, Матиас, только я в нашей паре имею право все усложнять снобским похерфейсом и проебами в коммуникации… «Не надо обращаться со мной как с инвалидом. Я такой же обычный человек, как и ты, просто интроверт. Может, у меня и есть РАС первого уровня, я не знаю, или некие черты аутизма. Но я не Шелдон Купер. То, что я ненавижу шерсть, боюсь щекотки, не хочу, чтобы ты меня облизывал, и люблю жесткий секс, не делает меня особенным. Единственная разница с другими, которую я остро чувствую — я страшно выматываюсь от общения с людьми. И могу отдыхать только в одиночестве и тишине. Или рядом с тобой, если ты не кричишь». — Разве я кричу? «Ты очень громко разговариваешь». — Сказал мне человек по имени Сальваторе, — проворчал я, понизив голос, и улыбнулся невольно от его неловкого смешка. «Моя мотивация так себя вести — это не особенность или отклонение, а ужасное выгорание и усталость. Я всю жизнь провел в мире, где все непрерывно врут. В моей семье все всегда имеют по три подтекста, всегда говорят то, что другие хотят слышать или то, что покажет их в выгодном свете, а что истинно на самом деле, можно только догадываться. Я от этого ужасно, ужасно, ужасно устал. Я выбрал тебя, потому что ты показался мне прямолинейным и честным. Долго смотрел на тебя и решил, с этим человеком я всегда буду говорить прямо. Никаких игр, никаких манипуляций, никакого вранья». — Ну тогда давай поговорим честно и прямо, без игр и вранья, — я почуял возможность прояснить наконец многие из волнующих меня нюансов и свернул браузер, оставив только окно с его ответами. — Ты попросил меня быть безжалостным к тебе в нашу первую встречу. Ты не любишь жалость, потому что она для тебя унизительна? «Нет, она нерелевантна». — Потому что ты не испытываешь жалости к себе и не понимаешь, почему вызываешь ее в ком-то другом? Он обернулся на меня настороженно и хмуро. — В моем понимании жалость — это тоже сторона проявления любви, — поспешил объяснить я. — Ты бы хотел, чтобы тебя любили? Опустив глаза, он медленно кивнул. — Ты испытываешь жалость? К животным, например, — я указал на его диораму. — Тебе бывает больно, когда мучают животное? Снова кивок. — Может ли так быть, что ты принял за жалость сочувствие? «Для меня жалость — это эмоция с иерархией. Ты жалеешь того, над кем возвышаешься. Сочувствие — это разделение страдания. С равным или кем угодно, без акцента на роль». — И как ты их различаешь в других? «Жалость идет вместе с желанием провести границу. Сочувствие — с желанием ее убрать». Оригинальная трактовка. Наверное, в билингвальных парах перед выяснением отношений следовало договариваться о терминах. — Что ты бы почувствовал, если бы я сказал, что испытываю к тебе сочувствие? — Дискомфорт, — он ответил голосом, строго и непререкаемо. Так и быть, оставим это невысказанным. — Ты ответишь, что тебя расстроило? «Меня ничего не расстроило. Я был удивлен». — Ты всегда рыдаешь от удивления? «Я не привык к такому». — К чему? «Я пообещал себе общаться с тобой честно и без манипуляции. Мой список требований был честным, но также манипуляцией. Пассивной агрессией, если откровенно, чтобы обозначить дистанцию. Я рассчитывал, что ты не захочешь менять свои привычки. Но я уже говорил, я не могу предсказать твои шаги». Я всерьез обеспокоился, что «поломал» его — прежде он всегда отвечал по делу, а теперь вдруг принялся юлить. — Ты только что сказал, что выбрал меня. Зачем тебе обозначать дистанцию с тем, кого ты выбрал? «Мне страшно». Мне тоже, ящерка, мне тоже пиздец как страшно. — Так что тебя расстроило? «Ничего. Я просто не справился с эмоциями». — Почему? «Ты ответил на агрессию заботой». — Какие это были эмоции? Он долго думал, замерев с пальцами над клавиатурой, как будто и сам не до конца понимал. «Благодарность и вина». — Ты чувствуешь вину, когда о тебе заботятся? — я подождал кивка. — Мне приятно это делать. Давай договоримся, что ты мне ничего за это не должен. Мне просто нравится быть рядом с тобой и делать что-то, чтобы тебе было хорошо. «Мне понравилась лягушка». Это лаконичное замечание окончательно перекусило натянутые во мне со вчерашнего вечера, противно дребезжащие струны, вернув в прежнее умиротворение с растекающейся из центра груди во все стороны тихой эйфорией. — Ты не мог бы снова надеть те полосатые чулки и корсет? — я рискнул попросить, ощущая неуклонно подступающее возбуждение, так и не реализованное накануне. — Без прически и макияжа, ты и так очень красив. Мгновенно оставив свое занятие, он поднялся и направился в спальню, чуть пританцовывая на ходу и напевая мелодию «Bei mir bistu shein». Никогда прежде я не видел его в таком приподнятом настроении — открытым, бесстрашным в уязвимой откровенности, все еще покладистым, но игривым и расслабленным. В своей домашней обстановке он напоминал мечтательного поэта или художника, задумчивого и увлеченного новой идеей, или сытую ящерку в террариуме с идеальными условиями, отдыхающую на самом удобном камне под теплой лампой. Он вернулся через пару минут и уже привычным манером устроился у меня на коленях, подставляя бедра под хищные поглаживания, затем соскользнул на пол и уселся передо мной на колени, нетерпеливо потянув вниз резинку моих штанов. — Подожди, — я ухватил его запястье. — Дай мне минуту. Как бы сильно я ни хотел, чтобы он приступил к ласке без промедления, обоюдный комфорт все еще оставался приоритетом. Он последовал за мной в ванную, понаблюдал полминуты, затем приглушил свет, закрыл дверь и загородил собой проход, прислонившись к ней лопатками. Темные стены и светлый пол красиво сочетались с его контрастным образом; в тускло-желтом мерцании блестящие кудри и атласные ленты корсета, белья и подвязок мягко вспыхивали золотистыми бликами. Я аккуратно прижал его за шею к прохладной деревянной поверхности и попробовал поцеловать, как фантазировал, глядя на его инструкции. Ладонь на глаза — немного депривации, пальцы плотнее под челюстью, чтобы дышать стало самую малость труднее, и осторожное, сухое касание сомкнутыми губами его чуть приоткрытого рта, с задержкой выдоха и минимумом лишних движений. Две секунды, три, пять. Ничего ужасного не произошло — он не затрясся и не попытался вырваться, позволяя целовать себя чуть смелее. В ту субботу я оставался у него до позднего вечера и пережил интенсивный опыт тихого удушающего восторга, сидя за островком кухни — стола у него не было — и наблюдая, как он тушит рис с морепродуктами, строгает овощной салат, сбрызгивает каким-то темным соусом вроде бальзамического и трет поверх немного сыра, и все это так буднично, в одном белье и с талией, перетянутой прозрачным корсетом. В другой день я, возможно, сделал бы замечание, что в его диете катастрофически недостает белка, но тогда был слишком заворожен тем, как поблескивает под тонкой нитью стрингов мягкий пушок над его копчиком в приглушенном матовой занавеской солнце, удивительно светлый для брюнета. Позже он разрешил вскрыть просекко, но налил его в креманки и добавил по кубику льда и шарику мягкого ванильного мороженого. Все такой же голый, сел со своим напитком обратно за стол и снова взялся за клей-пистолет, я же продолжал тихо сидеть на диване с ноутбуком, боясь спугнуть свое счастье. В раскинувшейся передо мной картине все было идеально — казалось, из этой точки в жизни мне больше некуда стремиться. Только если еще ближе к этому удивительному человеку. Мы снова занялись любовью — по крайней мере, в моем восприятии — там же, на диване, в первых лучах заката. Сэл предварительно удалился в ванную на двадцать минут, чтобы подготовить себя самостоятельно, и я не стал возражать, хотя ощутил себя оставленным за бортом. С любым другим партнером я вызвался бы участвовать, включить все в прелюдию в качестве эротической игры… Но не с ним. Его следовало сперва попросить, чтобы научил, как обращаться с ним правильно. Оба раза все случилось в непривычном для нас обоих, неторопливом темпе, с относительной нежностью, как первое знакомство, которое должно было состояться еще в среду много недель назад, когда я бездумно поставил его на колени в общественной уборной, хотя теперь не представлял, как можно так бесцеремонно отнестись к подобной драгоценности. Оба раза он не был возбужден даже самую малость, и я не обижался, помня, что он тем же утром прямо написал, что предпочитает жесткий секс, но все равно то и дело возвращался на бесконечную спираль допущений, что мог сделать не так, чем расстроил его и что потенциально могло помешать ему сосредоточиться на собственном удовольствии. Или я вообще не особенно нравлюсь ему, а заводят его именно конкретные ситуации? Формально первая половина дня окончилась, и я не решался завести об этом долгий разговор; позволил мозгу немного отдохнуть после ночной перегрузки и бездумно играл в мобильную версию любимого шутера с одним наушником, но постоянно проигрывал, заглядываясь на стройные ноги в полосатых чулках. Его ноутбук по-прежнему оставался включенным с открытым блокнотом наготове, и когда он отвлекся от диорамы, чтобы подсоединить его к сети, я счел это сигналом, что он не против не слишком глубоких бесед. «Иногда я испытываю с этим сложности из-за негативного опыта в прошлом, который никак не связан с тобой. Ты можешь столкнуться с этим снова, и я буду рад, если это не станет нам мешать». — Могу ли я сделать что-то со своей стороны? — я догадывался, как непросто ему обсуждать такое. — Или не делать. «Не акцентировать внимание». — Я слышу тебя. Я со своей стороны буду рад, если ты в будущем объяснишь или покажешь способы, как я могу сделать тебе приятно, — собственный тон и формулировка показались мне слишком сухими, и я поспешил смягчить голос. — Ты можешь объяснить, почему ты так отреагировал на ту пару? Я до сих пор об этом думаю. Вслух я не стал напоминать, что в клубе он кончил дважды в течение получаса с минимальной стимуляцией, а во второй раз еще и сам потребовал, чтобы я помог ему рукой. «Между ними не было осуждения». — И все? «Мне сложно объяснить. Я подумаю, как это сделать». — Как долго ты можешь так переписываться? — я уточнил на всякий случай, не желая исчерпать его силы или терпение. «Без ограничений». — Как долго я могу оставаться у тебя? «До часу ночи». В воскресенье кто-то из администрации моего фитнесс-клуба с особенно специфическим вкусом нашел уместным поставить сет-лист с повторяющейся заремиксованной версией «Enjoy The Silence», гораздо более тяжелой и динамичной за счет гитар и дисторшена, характерных скорее для стиля nu-metal. Я заранее смирился, что теперь эта композиция залезет мне в голову ушным червем и будет ползать по извилинам весь ближайший вечер как минимум, но недооценил свою аудиальную память. Осознав, что продолжаю мычать мелодию припева в процессе чистки зубов утром понедельника, я недобрым словом попомнил Сэла и решил, что буду мстить: каждое утро отправлять ему подходящую под настроение песню того же мрачного коллектива, чтобы не мучиться одному. Выбирая за завтраком трек из богатой, почти тридцатилетней дискографии, я впервые осознанно вслушался в тексты и пришел сразу к трем неожиданным выводам. Во-первых, они на удивление точно передавали некоторые нюансы наших отношений с Сэлом, во всяком случае, в моей интерпретации своих и его эмоций; во-вторых, авторы слов явно также тяготели к чему-то пожестче; в-третьих, тембр вокалиста чем-то смутно напоминал мне голос Сэла в стенах офиса, где он имел привычку говорить громче и тверже. «Не говори, что хочешь меня, — требовал в приказном порядке приятный баритон, и я без усилий мог сопоставить его с лицом и характером своего молчаливого партнера. — Не говори, что нуждаешься во мне. Не говори, что любишь меня. Это и так понятно». Лучше вообще ничего не говори, Матиас, слова — это насилие, как мы помним из предыдущего творческого высказывания. Смотрите, внуки, это наше семейное фото с отпуска в Альпах, вот стою я, ваш любимый дедуля Сальваторе, а рядом с кляпом во рту дедушка Заткнись… Сэл мое сообщение проигнорировал, но меня это не остановило, и во вторник я отправил ему зашифрованное в песне следующее послание: «Вся эта беготня по кругу, она угнетает меня, просто дай мне ту боль, к которой я привык. У меня нет потребности верить всем мечтам, которые ты насочинял, ты просто должен достичь чего-то, что хотя бы выглядит правдоподобно». Ох уж этот недоверчивый Станиславский… Ну давай, разозли меня опять, поедем снова на стоянку, причинять тебе привычную боль, а потом топить тебя в Рейне, ты же любишь игры с водой и асфиксию, развратная ящерка?.. В среду, предвкушая встречу с любимым ртом в скромной офисной уборной, я решил не рисковать его расположением и отправил примирительное: «Мы здесь только для того, чтобы разделись нашу свободную любовь. Давай проясним, что она свободна, без скрытых уловок и обязательств». Он никак это не прокомментировал, и на нашем «микро-митинге» явно думал о работе, не особенно стараясь, хотя изучил мои рычаги… Вернее, конкретный рычаг достаточно подробно, чтобы ненадолго отправлять меня в рай почти на автомате. Кто мог ожидать, что в этот ничем не примечательный день нас спалит Элен прямо у дверей кабинки? Угловая оказалась то ли сломана, то ли основательно занята, в любую другую зайти он отказывался, но неуверенно согласился подняться на мой этаж, чтобы уединиться в аналогичной. Я не замечал за ней привычки подолгу прихорашиваться перед зеркалом и искренне изумился встрече, упрекнув себя за неосторожность и порадовавшись, что это «свои», а не кто-то из главных кляузников коллектива. Она мельком взглянула на лицо Сэла, который вежливо с ней поздоровался, невозмутимо вымыл руки, сполоснул рот и вышел, даже не покраснев, затем округлила глаза и сообщила мне, что я, цитирую, охуел. Весь оставшийся рабочий день она поддразнивала и смешила меня, когда на нас никто не смотрел сквозь стеклянные стены, изображая оральный секс всеми доступными способами: кулаком у рта в неубедительном покашливании, тычками языка в щеку и даже такой экзотикой, как символически раздвинутые ладонями эфемерные ягодицы вместо традиционной буквы «V» с характерным движением языка. — Ты теперь знаешь кто? — она не выдержала и заговорила о случившемся первой. — Ты та самая сучка, которая получает продвижение за отсос. — Продвижение куда, я извиняюсь? — я невольно фыркнул. — В любовные недра начальства? — Если честно, — она проехалась прямо на кресле и сложила локти на мой стол. — Я не понимаю, что ты делаешь до сих пор у нас в «kinky cunts». — В смысле? — я заморгал медленно, ловя себя на перенятой у Сэла манере удивляться. — Работаю. — Твой Тортик давно хотел переманить тебя в свой отдел как главного душнилу, — она просканировала меня глазами, как если бы искала подтверждение случайно подслушанным кулуарным беседам. — Тогда нас с ним уволят или разведут по разным филиалам за попрание этики прямо на рабочем месте, — я с опаской отодвинулся. — К тому же тут я через годик одной ногой тимлид, а там буду простой грустный аналитик. — Аналитик от слова анал, — она отъехала обратно за свое место с заговорщицким видом. — А вдруг там полагаются бонусы за секс с начальством? — Мой бонус — это и есть секс с начальством. — Люблю нашу работу за гибкую систему поощрений. Как кризисному руководителю, ему действительно куда легче было обойти стандартный алгоритм приема сотрудников с открытием позиций, многоступенчатыми собеседованиями и прочими свистоплясками, чем он и занимался в начале своей работы в нашем филиале. И все же обратись он ко мне напрямую с таким вопросом — чего он, к счастью, так и не сделал, — я бы, скорее всего, отказал, даже если изначально два года назад и претендовал на место именно в «анти-прачечной». И причин имел целый список. Прежде всего, это поставило бы нас с ним в этически сомнительное положение с прямой иерархией начальник-подчиненный, что было бы довольно забавно, пока мы встречаемся, в особенности ввиду обратной ситуации в постели, но могло бы внести массу неловкости, если бы мы разбежались. Не говоря о таких явлениях, как фаворитизм и необъективность оценки. Так или иначе остальные бы узнали о нас, и будь я хоть гением и сотрудником года, все мои лавры списывались бы на кубики пресса и крепкий зад. Среди прочих причин числилось нежелание стать последним в «городе», когда в своей уютной «деревне» я был первым парнем, а также привычка к своему месту и распорядку, дружба и соседство с Элен, добрые отношения с остальным разношерстным коллективом, и еще один железный довод: я бы точно не смог спокойно работать, если бы он постоянно находился в зоне видимости, и туалетные свидания по средам превратились бы в ежедневные многократные рандеву среди кафеля и фаянса. В четверг на крыше я спросил его об этом прямо, получил подтверждение и вслух задался вопросом, почему он вообще счел меня подходящим кандидатом для их команды. — В тебе есть качества, которые я считаю ключевыми в работе, — он ответил расплывчато. — Например? — Тотальное недоверие к каждому звену цепи. — Ну да, — понадеявшись на похвалу, я разочарованно хмыкнул, относя эту черту к типичным характеристикам любого, кто рос на постсоветском пространстве. — А почему в итоге не позвал? — Почувствовал интерес другого рода. Я завел руки за голову и растянулся на диване, с широкой улыбкой подставляя лицо солнцу, полностью удовлетворенный подведенным им итогом краткой беседы. Этим утром он получил от меня медленный и унылый трек, который я лет десять назад слушал на повторе не меньше месяца, очарованный упадническим настроением сердечного признания: «Даже звезды выглядят ярче сегодня ночью. Нет ничего невозможного. Я все еще верю в любовь с первого взгляда — нет ничего невозможного». Пятничным утром он наконец подтаял и отреагировал красным сердцем на композицию «Halo», отчего я моментально взбодрился и несколько раз ее переслушал, ища подсказки среди абстрактных художественных образов в меру своих познаний в английском. «Ты носишь вину, как кандалы на ногах или… Halo in reverse». Гало наоборот? Вывернутый наизнанку ореол? Извращенный нимб? «Я могу чувствовать дискомфорт в твоем… Seat»? Сидении? Занятом месте? Позиции? Троне? Заднице?.. «А в твоей голове он еще сильнее. Там боль — голод в твоем сердце… An aching to be free». Терзание, которое следует освободить? Мучительная жажда быть свободным? Нам подходили оба варианта. «Разве ты не видишь, что все роскошества любви — они здесь для нас с тобой? И когда наши миры распадаются, когда стены обрушаются, хотя мы этого заслуживаем — это будет того стоить. Приноси свои оковы, свои… Lips of tragedy»? Трагичные губы? Губы, несущие трагедии? Ты поэтому такой молчаливый? «And fall into my arms». К ночи он явился ко мне со всем своим багажом из цепей и трагедий, был грубо вытряхнут из одежды, подхвачен в нетерпении на руки и распластан на своей новой постели под беспардонным брутальным напором и жесткими фрикциями, продлившимися не более десяти минут. Откинувшись на спину рядом с ним, чтобы не давить своим весом, я восстанавливал дыхание и размышлял, как бы уговорить его встречаться почаще, если недельная разлука дается мне все труднее. — Почему ты сегодня прислал мне сердце? — я повернулся на бок и едва не засмеялся от того, как в секунду его вид из томного и расслабленного сделался настороженным и удавленным. — Мне понравилась песня, — утверждение прозвучало как ироничный вопрос. — Смыслом или мелодией? — Я устал, — напомнил он о своей просьбе разговаривать с ним по утрам в выходные. Чуть остыв после первого раунда, во втором я провел осторожный эксперимент, из-за поднятой стихами темы вернувшись мысленно к своим планам по внедрению в наши игры искусственных ограничений в виде стоп-сигналов, чтобы освободить себя от вины за чей-нибудь всплывший триггер. Результат был ожидаем, пугал и вынуждал собраться одновременно: он не остановил меня и не высказал недовольства, даже когда почти лишился сознания от нехватки кислорода или тихонько начал подвывать от очевидной, еле выносимой боли, которую отказывался признать. Радовало лишь то, что на его отсутствующую эрекцию ничто из этого не повлияло. — Верно ли я понял из наших предыдущих разговоров, что ты переживал опыт сексуального насилия? — я обратился к нему за завтраком с вопросом, от которого полночи не мог сомкнуть век. Согласившись остаться у меня до утра, он закуклился в своем новом одеяле и сразу же уснул, за ночь почти ни разу не пошевелившись, и не открыл глаз, даже когда я в шесть по привычке поднялся, чтобы выйти на короткую пробежку, пока не наступила жара. Сливки, кофе, разного вида йогурты, а также мороженое, марки которых я подглядел у него дома, были закуплены заранее, потому возвращаться за привычными продуктами домой ему не пришлось. Я также поставил перед ним тарелку с горстью творога, томатами, свежим шпинатом, глазуньей и тостами с мягким сыром в надежде, что он разделит со мной привычку следить за употреблением белка. — Скажи, в насилии над тобой ты считаешь виноватым себя? — я принялся дальше вслепую нащупывать путь, когда он едва заметно кивнул. — Нет, давай переформулируем. Нельзя винить жертву, это известный факт. Но ты возлагаешь на себя часть ответственности, верно? Мог бы вести себя иначе, реагировать по-другому, принимать другие решения… — Зависит от эпизода, — судя по движению бровей, возлагал всецело. — Поясни. — Как тинейджер — нет, мой мозг не был достаточно развит, чтобы предвидеть подобное и просчитать варианты, — он размешивал сливки в кофе с таким бесстрастным видом, будто давно проговорил все эти темы с терапевтом. — Как взрослый и ответственный за коммуникацию — безусловно, да. — За коммуникацию с кем? Он долгих четыре секунды без единой мысли в глазах смотрел на мою шею, затем встал и направился в ванную, откуда вскоре раздался тихий и ровный плеск. Интересная история. Значит, подобные эпизоды имели место и в юном, и во взрослом возрасте. Я заверил себя, что поразмышляю об этом позже, чтобы не потерять контроль над эмоциями и мимикой, несмотря на свербящее чувство вины и ноющую резь в сердце. Теперь же следовало придерживаться выбранной роли, в рамках которой я поставил перед собой задачу стать для него принимающим, безопасным и непробиваемым его страхами. Проследовав за ним, я увидел, как он смотрит в сток, на бегущие струи, и это моментально возродило в памяти первый уединенный контакт в уборной, когда он так же стоял с отсутствующим взглядом и наблюдал за текущей водой. — Ты ведь говорил не о нашем опыте в машине? — я через силу заставил себя произнести это. — Нет, — его голос прозвучал мягче обычного и принес мне громадное облегчение, а следом столь же огромную боль. — Я могу что-то сделать для тебя? Он перевел взгляд на мои бедра, затем на душевую зону за стеклом. Шагнул ко мне, опустился на колени и взялся за ширинку, наводя на мысль, что, кажется, привык использовать секс для снятия напряжения не совсем верным способом. Что у него может быть какая-нибудь оральная фиксация или что-то подобное, и что этот контакт — плод не любви и даже не похоти, но страха и дискомфорта. Как того, кто приучился снимать стресс посредством члена во рту и даже не воспринимает это как ласку и тем более не ждет удовольствия… Сколькому придется его учить? Или, скорее, переучивать. Если он позволит остаться рядом. Через минуту к нам обоим пришло понимание, что, как бы он ни старался, у меня в таком эмоциональном состоянии физически не встанет. Я бережно поднял его за плечи, поправил свои штаны и подхватил на руки, чтобы отнести на диван в гостиной, усадить привычным образом на колени и если не утешить, то хотя бы подарить немного тепла и ощущение безопасности. Сэл положил голову мне на плечо и прикрыл глаза, после чего мы долго сидели молча. Он вроде бы задремал. Я пребывал в вязких, невеселых размышлениях. В то утро во мне поселилась окончательная уверенность, что он не был мазохистом — или классическим вариантом такового в сексуальном смысле. Телесный дискомфорт вызывал в нем не удовольствие, а облегчение, и я предположил, что причиной тому мог быть какой-то самодельный внутренний механизм, помогающий ему регулировать свое состояние. Если физическая боль или тактильный стресс ненадолго снимали внутреннее напряжение, выходящее за рамки болевого порога и «отключающее» его, то этот временный анестетик легко мог создать иллюзию контроля. Быстрый, хоть и не эффективный способ пережить связанные с травмой эмоции, которые он не умел перерабатывать иначе. А значит, то, что пряталось под маской выносливости и опасного пристрастия к экстриму, было не желанием, но знаком глубокой уязвимости. Пришлось напомнить себе, что я не должен его «чинить». И если попытаюсь — скорее всего нанесу вред и ему, и себе, даже из самых благородных побуждений. Его травма повторялась и мариновалась годами, искореживая нервную систему, интимные отношения не могли быть терапией и не были предназначены для ее лечения — они либо были безопасны, либо становились ее новым повторением, как бы тяжело мне не было это признавать. Его облегчение через боль не делалось автоматически запросом на лечение. Он не просил помочь ему измениться, не говорил, что хочет по‑другому, но… Сообщал действиями, реакциями, косвенными сигналами — «так я умею справляться», «я готов терпеть, лишь бы не потерять остатки контроля». Нарушь я теперь его отработанный механизм выживания, не предложив замену, что у него осталось бы? Что я вообще мог предпринять со своей стороны, оказавшись в открытом море из страха, растерянности и боли без спасательного жилета, знаний, инструкций, ориентиров и даже какого-нибудь дрейфующего обломка двери? Он сам дал подсказку в одну из первых бесед — мой здравый смысл как ориентир. Быть рядом, если он сам захочет изменений, если когда‑нибудь скажет: «Мне тяжело, я не справляюсь», «Я не хочу больше так». Вот тогда помочь найти специалиста, но не пытаться самому стать источником лечения. Найти безопасные способы регулировать напряжение, альтернативы насилию и физической боли. Сильные сжатия. Интенсивный разогрев мышц. Спортивный массаж. Сенсорные практики. Ритмичные движения. Упражнения с утяжелением. Кардионагрузки. Не зря же раньше депрессию лечили спортом. Кортизол вниз, эндорфин вверх. Банальная химия. В том числе долгий и энергозатратный секс, но безопасный и без боли. Я улыбнулся, вспомнив его искренний интерес к скалолазанию, и пообещал себе потихоньку начать загонять его в спортзал. Сначала заманивать сауной и прочими приятными бонусами, затем постепенно приучать к станкам, добавляя понемногу веса, как терпеливый и заботливый персональный тренер. Это ведь тоже о боли, контроле и силовых воздействиях, но позитивных и полезных для здоровья, и телесного, и ментального. Например, по утрам в один или даже два рабочих дня, как часть предсказуемой рутины, почему бы и нет?.. От этого тихого заключения настроение мое взлетело вверх, но снова опустилось до ровного и сосредоточенного, когда я понял, что до сих пор так и не поднял тему треклятого стоп-сигнала, что собирался сделать еще в минувшие выходные. Для этого пришлось переместиться домой к Сэлу и снова засесть за ноутбуки. «Я не могу принять твои правила, но помню, что обещал рассказать о себе, если ты направишь и уточнишь, что именно тебя интересует», — напечатав это, он залез под стол, чтобы достать из коробки лампу и эпоксидную смолу, чем привел к оптимистичной мысли, что это огромная диорама — тоже своего рода регулятор эмоций. — Твое поведение в сексе, — я попытался сформулировать точно и в то же время без ненужных подтекстов. — Тотальная покорность. Мне кажется, если бы я вчера начал резать тебя, ты бы плакал, но терпел. Что ты готов отдать себя в распоряжение чужих девиантных и опасных потребностей, если партнер согласен… Наказывать тебя. «Задай конкретный вопрос». — Почему ты отказываешься от ответственности? У меня складывается впечатление, что тебе важно, чтобы каждый наш половой акт происходил в формате принуждения. Как будто ты не разрешаешь себе просто хотеть близости и нуждаешься в оправдании. Я не понимаю этого. Секс — это естественная человеческая потребность. Что происходит у тебя внутри в такой момент? Дай контекст. Он глубоко вдохнул, посидел немного неподвижно и начал печатать так быстро, что щелканье превратилось в похожий на шум дождя перестук. «В подростковом возрасте я прошел через ряд повторяющихся насильственных эпизодов. Разумеется, это негативно повлияло на мое мышление, но не в той степени, чтобы не позволить реализоваться профессионально, завести семью и жить полноценной жизнью, как все другие. Я окончил университет и женился, у нас родились дети, карьера складывалась хорошо. Со мной работали высококлассные психиатры, и эта часть биографии не особенно повлияла на повседневность». Пальцы замерли над клавиатурой в нерешительности, затем застучали с двойным усилием. «Но два года назад я принял фатально неверное решение говорить об этом открыто. Я должен был все отрицать, но тогда я посчитал, что дочь-подросток и сопутствующие риски — достаточная причина для откровенности, и эта информация сделает ее более осмотрительной и поможет ее защитить. Так и было. С ней, но не с сыном. Ему было пятнадцать, и он любил меня больше жизни. И теперь я знаю, что отец не имеет морального права открыто признать такое перед сыном в столь уязвимом для него возрасте». Тема, которую он затронул, сложная и этически, и психологически, была одним из последних вариантов ответа, которые могли бы прийти мне в голову. Он явно собирался продолжить, начал издалека, но я не удержался от уточнения: — Он сейчас в порядке? «Да. Ему диагностировали депрессию, но сейчас все нормально». Попытка представить — гипотетическая, без погружения — что мог чувствовать мальчик, столкнувшийся с подобной информацией в переходном возрасте, подконтрольный скачущим гормонам и характерному максимализму, приблизила меня на секунду к собственному болевому порогу и повергла в краткий эмоциональный кризис. Вероятно, на его месте я сам захотел бы совершить что-то непростительное — с другими или даже с собой. — А дочь? «Работает с терапевтом. Ее психика более гибкая. Она испытывает жалость ко мне, но умеет справляться с негативными эмоциями». — А ты? Он обернулся ко мне, не поднимая глаз, и поднял брови озадаченно. — Ты сам в порядке? — я видел на экране, как он начал печатать «Нет», стер и написал «Я не знаю». — Ты хочешь рассказать, что с тобой произошло? «Нет». Разумеется, он не хочет. Глупейший вопрос. — Ты можешь рассказать моменты, которые помогли бы мне понять твое поведение? «Нет». Складывая пазл с половиной отсутствующих деталей, я в напряжении смотрел на его спину, видя, что он дышит чуть чаще и держит руки занесенными над клавишами, но будто не решается «заговорить». «Я не хочу, чтобы ты думал, что я просто пришел к пятнадцатилетнему ребенку и стал рассказывать про пережитое насилие. Они узнали сами от другого человека, когда завершилось уголовное дело, и я не стал отрица…» — Уголовное дело? — я не дал закончить. «Процесс длился три с половиной года со всеми апелляциями, до приговора не было огласки». — А после была? «Нет, но после решения Федерального суда обвиняемому было уже все равно, и его сторона хотела навредить». То есть суд завершился два года назад. А начался более пяти лет назад. И на шестой год он все еще в таком кошмарном состоянии. — Какой был приговор? «Итоговый 8 лет инициатору, по 3 сообщникам по 189 и 183 с отягчающими». Я взял телефон и беззвучно набрал в поиске номера статей, быстро пробежал глазами и ненадолго прикрыл веки, стараясь дышать по схеме четыре-два-шесть. Четыре секунды вдох, два задержка, шесть выдох. Первая — сексуальное принуждение и непристойные действия; вторая — похищение и незаконное лишение свободы. Сроки до десяти и до пяти лет соответсвенно. Что нужно было сделать с другим человеком, чтобы сесть на восемь лет, если не так давно в прессе мелькали сроки за изнасилования от двух до шести лет максимум? А это следующая, более «тяжелая» статья Уголовного кодекса. — Ты… Считаешь приговор справедливым? Доволен? Удовлетворен? Как это вообще сформулировать?.. Я невидяще смотрел попеременно на оба экрана, мысли носились внутри в первозданном хаосе. Секундную — или длиной в час, я перестал понимать — паузу спустя Сэл начал печатать сам. «Я прошел через ад. Их адвокаты нанесли мне гораздо больший психический урон, чем все эпизоды насилия вместе взятые». — Как тебе удалось привлечь их к ответственности? «Я знал всех троих. Это был не первый раз, мы учились вместе в школе». — Ты имеешь в виду, это всегда были одни и те же люди. «Одна и та же персона. Мы случайно встретились в приложении для знакомств, он узнал меня, я его нет. Он привел с собой еще двоих. Я хорошо помнил каждого. Поэтому сразу поехал на освидетельствование и затем в полицию. У меня были имена, доказательства и генетический материал». — Почему не сто девяностая? «Она применима только к женщинам». — Что за бред? То есть мужчину по закону вашей страны невозможно изнасиловать? «Mala lex, sed lex». — Но ты знаешь, что правда на твоей стороне. «Меня почти убедили в обратном». — В чем именно? «Что это моя ответственность». — Только потому, что ты пришел на свидание? Значит, по их мнению, любого, кто пришел на свидание, можно насиловать толпой? «Было оговорено заранее согласие на секс». — Со всеми тремя? Я правильно понимаю, что ты договорился встретиться с парнем, пришел, узнал его и других, захотел уйти, но тебе не позволили? «Да». — И поэтому они убеждали… Не тебя, я полагаю, а судью, в том, что ты шлюха, сам хотел, и это твоя вина? Что ты был шлюхой еще в школе? Ты сам слышишь, как бредово это звучит? Представь, что кто-то говорит это о другом человеке. Или тем более подростке. Это похоже на правду? «В том, что нет состава преступления». — И судья им не поверил и посадил их клиентов, но поверил ты. «И моя семья». Аве Цезарь. Брут? Далила? Каин? Любящая родня. Может быть, поэтому на его диораме нет никого, кроме одинокого охотника. — Сэл. Ты ведь понимаешь умом, что ты все сделал правильно. И что ты не виноват. Я говорю это как сторонний наблюдатель. Ты мне дорог, но я еще способен посмотреть на ситуацию объективно. То же самое тебе скажет любой другой человек. «Я знаю». — Хотеть быть любимым — не преступление. Насилие — однозначно да. Я прав? «Да». — Твоим детям рассказал кто-то из адвокатов? «Да». — Теоретически ты можешь привлечь к ответственности и его. Это информация, угрожающая психике ребенка, есть закон о защите несовершеннолетних. Плюс нарушение профессиональной тайны, если это адвокат. Это уголовная ответственность. И вообще, должны быть какие-то санкции со стороны коллегии за нарушения этики. Этом будет сложно доказать, но… «Уже не могу». — Уже? «Он мертв». — Причина? «Официально не установлена». — А неофициально? «Передозировка свинца». Его шутка не была забавной ни в одном из миров, включая наш и все возможные параллельные, но я не смог удержать смеха. Попытался в уме перевести на английский сленговое выражение «Словить маслину», но вынужден был выйти на кухню, открыть окно и подышать глубоко, чтобы перестать хохотать как больной, ибо это уже больше походило на истерику. Пока меня не было, Сэл успел склеить основу для облагороженного пруда, разместить на дне подводную флору и начать заливать ее смолой тонкими слоями, подсвечивая фиолетовой лампой. — Ты знаешь, — я подошел к нему и встал сбоку, в полуметре от стола, чтобы ничего не задеть. — Это одна из самых красивых вещей, что я видел в жизни, сделанная руками человека. Он улыбнулся, коротко и криво, но вроде бы искренне, внимательно следя за временем. — Ты все сделал правильно. — Я не додержал клей, и мост покосился. Мы оба знали, что он понял, о чем я говорю, но не захотел развивать тему. — Может быть, его красота именно в неидеальности. Хочешь посидеть на мне? Он не задумываясь выключил лампу, отложил материалы и прошел за мной к дивану, чтобы снова влезть на колени и прилечь головой на груди. Меня безгранично радовало, что он, кажется, нашел в этом положении свое утешение и комфорт. Может быть, действительно чувствовал себя в безопасности, как ребенок в сколоченном на высокой крепкой ветке, непроницаемом для дождя и тревог штабе. Мы просидели неподвижно так долго, что время словно вовсе перестало существовать, но я не был против. — Я боюсь, что оттолкнул тебя, — он вдруг заговорил первым, и я не сразу осознал реальность момента. — Нет, — я крепче прижал его к себе. — Меня не так просто оттолкнуть. Он снова притих и даже разрешил прижаться губами к своему лбу. Я смотрел вниз, на его густые, медленно опускающиеся при моргании ресницы, и подбирал горькие плоды информационного урожая, которые сам же и стряс с этого древа познания. Думал с нежностью, обращаясь к нему — моя милая, размазанная по асфальту ящерка, полезай в карман, я предлагаю тебе вступить со мной в созависимые отношения, где мы обязательно будем хаотично, как паникующие молекулы, гонять друг друга по треугольнику Карпмана. Я стану тебя беречь, водить на поводке в спортзал и на психотерапию и с чувством сношать во всех позициях, а ты будешь просто страдать немного иначе и, может быть, чуть меньше. Но ты же привык к страданиям? Страдать рядом с тем, кому ты дорог, обычно немного приятнее. Догадываясь, как неуместно прозвучала бы после всего сказанного просьба вернуться к истоку нашего разговора — ведь он дал контекст, но так и не удовлетворил ни один поставленных вопросов, — я пришел к выводу, что могу собрать ответы сам, по косвенным деталям, как притаившиеся в ветвях хрупкого деревца незрелые яблоки. Что прячется за упорным отказом от ответственности и согласия? Похоже, что иррациональное убеждение, внушенное не адвокатами — нет, они ему чужие, это дело рук кого-то, кто намного ближе, — что добровольно стремиться к принимающей роли может только «шлюха». Понятие оскорбительное и довольно размытое, клеймящее и обвиняющее не всегда ясно, в чем именно. Каково определение? Тот, кто ищет плотских наслаждений? То есть каждый первый. Ведет беспорядочную половую жизнь? Если бы не мои… опыты, у него был бы всего один партнер. Добровольно поступается статусом? Ломает иерархию? Отказывается от правил в угоду своей свободе? И теперь он сам себе медведь в кустах. Вот и идея для следующей фигурки на верхний ярус диорамы. Винит себя, что был неосмотрителен, что позволил вновь надругаться над собой, что допустил ущерб своим детям — и их искренне жаль. Выходит, из-за этого от него отдалилась семья, он ведь говорил, что даже дочь-подросток жалеет его, а жалость есть проведенная граница. У итальянцев в культурной традиции отношение к родовым связям гораздо более трепетное, они крепче, и утрата их, должно быть, значительно болезненнее. Хоть он и охарактеризовал старшую родню как перманентно врущих нарциссов. И сын, который «любил больше жизни» — глагол в прошедшем времени. И все эти чулки с корсетами, тушь и женская прическа волной — не иначе как вызов? Родне, прошлому, обидчикам, насильникам, порицающему обществу, себе самому. «Как пожелаете, я буду тем, кем вы меня изволили посчитать и кем сами сделали, и этим освобожу себя от вашего суда». И покорность. Судьбе, року, фатуму, боли, закону, процедурам освидетельствования, словам и обвинениям. Партнерам. Садистам. Мучителям. И стыд. Бесконечный, неисчерпаемый стыд, впитанный с ранней юности, сросшийся с идентичностью, как второе «я». Мне более не нужно было спрашивать, чем его так взволновала та взрослая пара из блудливого чертяки и его благородного, ласкового, любящего Дома. Абсолют свободы, прощения и принятия. Как в той песне про гало. Что происходило в его голове в момент, когда он выбирал терпеть? Что угодно, любое слово, любая деталь могли сработать как триггер, напомнить, вернуть в болезненный эпизод… Каждое прикосновение. Если достаточно долго насиловать человека, не останется ни одного нетронутого места на его теле, ни одного «чистого» сантиметра для поцелуя, ни одной позы, ситуации, пути, способа, места, не оскверненного нежеланным контактом. Не отсюда ли поиск экзотики, которую просто еще никто не успел для него испачкать или испортить? И как мне после всего услышанного… Прочитанного не казнить себя за совершенное над ним насилие в машине? После которого он за пару минут вернул себе внешнее спокойствие. Поразительная сила привычки. Как не баюкать на руках плоскую мертвую шкурку, которую сам и переехал? Как убедить, что это просто сброшенная кожа, а ящерка, отбросившая от ужаса хвост, прячется где-нибудь в штанине, трясется и материт меня на чем свет стоит на своем рептилоидном языке? Интересно, что это за умственно неполноценные, кто оставил в нем свой биоматериал? На что они рассчитывали? Что созревшая префронтальная кора такое потерпит? Он ведь не стерпел. Поступился всем и пошел ва-банк, проиграл все, но вышел победителем. В одном ряду с Пирром. Я вдруг ясно осознал, что держу в объятиях человека, который счел справедливым заказать своего обидчика… Нет, иначе. Обидчика своего ребенка, психически искалечившего его. Или пристрелил лично? В любой другой ситуации меня бы такое, наверное, напугало, но этот небольшой штрих… В данном случае я имел право назвать прекращение чьей-то жизни небольшим штрихом — это штрих примирял с окончанием самой темной главы. Как торжество Медеи. Я печально усмехнулся мысли, что если однажды Сэл пристрелит меня из ревности, это будет красивый финал жизни, прожитой не зря. Все мои вопросы в сути своей сводились к одному: какова моя роль в его истории? И отвечать на него следовало уже мне самому. — Сэл, — я прошептал ему в висок, но отвернул голову, когда он мелко передернулся. — Я не собираюсь становиться твоим палачом. Я знаю, что в тебе еще есть та часть, которая просто хочет быть любимой. Без наказания и искусственной ретравматизации. — Напоминаю, я не люблю ванильный секс, — он принялся нервно чесать шею и виски, стараясь сесть прямее. — Хорошо, будет тебе секс со вкусом пиццы с ананасами, — улыбнувшись, я стал массировать его голени. — И с капучино. — Ты знаешь толк в извращениях, — мельком взглянув на меня с анекдотическим презрением, он поднялся и вернулся за стол, чтобы доделать пруд. Хмуро чернеющее небо в моей голове прошил тонкий солнечный луч робкой радости, что у нас потихоньку стали выходить почти нормальные диалоги. И что он наконец улыбается мне и не стесняется своего забавного, икающего смеха. Мне не хотелось оставлять его, и он в качестве исключения разрешил мне остаться на ночь. Мы лежали в уютной темноте, и я крепко обнимал его сзади за талию через преграду из двух одеял, отодвинувшись торсом, прижимая его зад к своим бедрам и спину к животу. Старался не выдыхать в волосы и долго не мог сомкнуть глаз, вслушиваясь, как мирно он дышит во сне. Внутри царил покой, хотя я знал — пройдет еще неделя, две или месяц, и эта информация меня догонит, будет сводить с ума и заставлять копать досье на тех, кто вышел, и того, кто еще мотает срок, и шерстить теневые лавки, выискивая особо кровожадные способы доделать для моей мафиящерки то, что по законам альпийских гор должны были совершить его отец и братья. Утром он разбудил меня запахом ядреного ристретто в восьмом часу, затем молча отправил в ванну, поделился новым станком, а после в пугающем сосредоточении взял за голову и притянул к себе, чтобы потереться щекой о мою челюсть. Я и подумать не мог, что столь необычный контакт чувствительной после лезвий кожи может подарить такие приятные ощущения. Он задержался в таком положении на несколько секунд, удовлетворенно кивнул, как строгий аудитор качества бритья и попытался ретироваться… Но мне слишком понравился этот новый вид ласки. — Я подумал, если тебе не нравятся поцелуи со слюнями, — я крепко сжал его бока, чтобы не прерывать тактильной связи. — Может быть, ты разрешишь поцеловать тебя в душе? Вопрос подаренного доверия или теплой воды, повлиявшей на тактильные ощущения — он разрешил и не отталкивал следующие… четверть часа? Или дольше. Я не стал распускать волосы и старался не подставлять их под тяжелые струи, в отличие от лица. Прислонился к стене, чтобы нагреть разгоряченной спиной прохладный кафель, следил за его лицом и терпеливо позволял трогать себя — осторожно касаться пальцами кажи, водить ладонями по груди, животу, бокам и плечам, чего он раньше почти не инициировал. Не представлял, что от таких простых и невинных нежностей может быть настолько хорошо, и что я смогу получать такое подлинное и чистое удовольствие от мягкой текстуры чьих-то губ под языком. Или все дело в эмоциях? Прежней недоступности? Если Сэл продолжит подставляться под поцелуи исключительно в душе, мы ведь оба неизбежно начнем получать огромные счета за воду?.. Ну и пусть. Мелочи жизни. Я рассмеялся тихо, не то от счастья, не то от предположения, каким будет его лицо, если я попытаюсь обрызгать его из бутылки с распылителем, как шкодливого кота. Поблескивающая мозаика на полу душевой ниши давала хорошее сцепление, и я позволил себе воплотить еще одну маленькую мечту: подхватил его под зад и прижал спиной к нагретому кафелю. Немного дразняще потолкался, не входя, просто подразнил случайным скольжением, завороженный мокрыми черными колечками его кудрей на лбу и висках, сверкающими каплями на порозовевших губах, дрожащими ресницами. Или лучше вовсе не касаться этой зоны?.. Неподготовленной к вторжению и уязвимой, чтобы он тоже понимал, что я хочу его всего целиком, а не как дырку или бездушное тело. Я снова стал целовать его — жадно, пылко, только в тех местах и с той силой, чтобы ему не захотелось увернуться или прервать меня. Приспустил чуть ниже — так, чтобы ему было удобно удерживать два члена одной рукой. Или сразу двумя, скользить с усилием, в своем привычном темпе, по щедрой порции пенящегося геля. Какие же восхитительные руки… Почти как его рот. Он наконец-то смог кончить первым, до боли сжал коленями мою талию, крупно задрожал и обхватил рукой за шею, а в следующую секунду сам потянулся за поцелуями — потерся о щеку, ткнулся в подбородок, попробовал на вкус шею… Осмелел и прикусил ключицу, напомнив о пункте из «пятерки» в своем списке кинков. Если ему действительно нравились покусывания, предстояло непременно выяснить, в каких зонах и с каким нажимом… Может, попросить еще одну карту, чтобы понимать, можно ли, например, сжать зубами сосок? Я позволял ему исследовать себя, с каждой секундой уверяясь в предложении, что, вопреки заявлениям и ожиданиям, ему спокойнее и комфортнее от всего, что он инициирует сам. И если не напирать, но отзываться аккуратно, он даже осмелеет достаточно, чтобы немного вторгнуться языком… С ним ведь столько всего можно попробовать, без страха, унижения и боли, без спешки и ненужной суеты, в уединении и взаимном доверии. Нам обоим нужен был этот контакт, сейчас, днем, вечером, ночью и далее, как можно больше и чаще, чтобы показать и доказать себе и друг другу, что его прошлый и наш общий негативный опыт ни одного из нас не определяет. Что близость — удел наслаждения, без оговорок и невыполнимых условий. Иерархию оставим за бортом. Будем начинать с массажа, ему такое нравится, долгого и разного, чтобы он постепенно привыкал к рукам. Попробуем упомянутые им sexting и dirty talk, чтобы постепенно стирать барьеры… Это будет чрезвычайно любопытно, учитывая, что я никогда не слышал от него даже случайного ругательства. Безопасный способ рассказать о самых потаенных желаниях, не страшась осуждения. Перейдем постепенно к откровенностям по аудио- и, может, даже видеосвязи, изучим вместе чувственные видео, чтобы подмечать реакции там, где слова смущают. — У меня есть идея, которую я бы хотел попробовать с тобой, — предложил я ближе к полудню. — Один раз, чтобы проверить, понравится ли нам такой формат. Если нет, это все равно полезно. План такой. Я сяду или лягу на постели, ты можешь сам выбрать позицию. И не буду ничего предпринимать, пока ты не скажешь или не покажешь. Ты можешь сделать и попросить меня обо всем, чего бы ты сам хотел. Твой идеальный сценарий. Без ограничений. Я обещаю, что не буду сердиться, осуждать, жалеть или насмехаться. Максимум подумаю, что ты странный, но я тоже странный. Все люди странные. Он слегка напрягся и долго молча косился на меня, но я терпеливо ожидал, не желая давления. — Ты должен притворяться, что спишь, — его ответ меня немного озадачил и заинтриговал. — Я могу спать с приоткрытыми глазами? Люди иногда так делают. Или улыбаться, например, если мне снится приятный сон. — Да. Но ты не должен мешать мне. Он снова долго изучал меня, все с тем же выражением, с каким работал над мельчайшими деталями для диорамы, гладил подушечками пальцев и ладонями, как будто заново знакомился с рельефом мышц и текстурами кожи. Аккуратно забрался на бедра, сел чуть ниже, погрел в ладонях смазку и принялся ритмично, вполсилы массировать мой член и пространство вокруг, несмело ныряя пальцами ниже, к самому уязвимому, и снова возвращаясь обеими руками к стволу. Одну он вскоре завел за спину, подготавливая себя, и я остро пожалел, что не вижу, что именно он делает. Пообещал себе попросить его обучить, но вскоре утратил способность к анализу, а позже и к примитивному мышлению, когда он подполз ближе, коленями к моим бокам, направил меня и стал неторопливо приподниматься и опускаться — не погружая внутрь, но бессовестно дразня обоих. Затихший было разум подсказывал — не ведись, он проверяет твою надежность и способность соблюдать уговор, он наблюдает за тобой, осторожно, не торопи его, не проси, не подталкивай, не порть ему игру и не подрывай доверие. Лежи и жди, это его ход. Я невольно задышал чаще, заметив сквозь дымку ресниц, как блеснуло ярко отверстие его потемневшей от крови, обнаженной головки, почувствовал легкую щекотку, похожую на трепет, гордость и предвкушающее торжество, когда прозрачная капля спустилась мне на живот. Он поджал губы и задержал дыхание на пару секунд, прижав меня чуть сильнее к ритмично сокращающемуся входу, но не решаясь на большее без защиты… Но большего и не понадобилось: вскоре он содрогнулся всем телом, едва погладив себя кончиками пальцев, зажмурился и задышал часто через нос, тут же прижав ладонь тыльной стороной к губам, как если бы боялся, что нас кто-то услышит. А после аккуратно и торопливо переступил коленом, сел подле меня и наклонился, чтобы языком убрать следы с моей груди, снова напомнив мне, как в нашу первую встречу один на один, маленькую перепуганную ящерицу, обнаружившую аппетитное расколотое яйцо и спешащую полакомиться белком, пока ее саму не проглотил какой-нибудь аист. Убедившись, что устранил все улики, он сполз ниже и поспешно обхватил меня губами, и меньше минуты спустя проглотил еще одну порцию семени, затем отодвинулся, вытер губы, неподвижно посидел с минуту и робко устроился у меня под боком, спиной ко мне. — Это была твоя фантазия? — ощущая себя, как единственный зритель эксплозивного эротического иммерсивного спектакля, польщенный, приятно удивленный и довольный, я бережно обнял его за бедра, не касаясь спины и плеч. — Да. — Расскажи, что ты представлял. — Что я тайно прихожу к тебе в комнату и трогаю тебя, пока ты спишь. — Ты хотел сделать это с кем-то конкретным? — я не стал даже в шутку намекать, что звучит это немного жутко. — С парнем из выпускного класса. — Когда был в школе? — Да. — Ты был влюблен в него? — он чуть заметно кивнул. — Расскажи о нем. — Он тоже родился в Лугано, но потом… — Что тебе нравилось в нем? — я перебил мягко, переформулировав вопрос, чтобы не слушать чужую биографию. — Тело, — он ответил прямо. — Лицо. — Как он выглядел? — Он был похож на тебя, но волосы короче, более смуглый и челюсть уже. — И теперь это твой типаж? — еще один кивок. — Ты представлял его сейчас? — Нет, но мне нравится сценарий. — Расскажи о ваших отношениях. — Он игнорировал меня, я был влюблен в него. Выпускники редко общались с теми, кто младше, — он перевернулся на другой бок и вжался лицом мне в ребра, заставив прикусить губу, чтобы не засмеяться от щекотки… Или необъяснимого, переполняющего легкие умиления. — У тебя есть еще фантазии, которые ты хотел бы попробовать? — Да. Много. Само собой, я намеревался предоставить себя и выложиться по полной, чтобы он воплотил каждую, от самых невинных до диковатых, абсурдных или вовсе смешных. И не планировал изумляться вслух, как он умудрился дожить до такого возраста со столь искаженными представлениями о физической стороне любви. О свободе и интимном самовыражении перед тем, кого подпускаешь ближе прочих. Я наблюдал, как он трудится над своим огромным творческим проектом за столом, доделывает пруд и украшает его настоящими камнями, и понимал умом, что передо мной не тот, кто обычно вызывает такую бурную комбинацию непривычных и новых эмоций. Растроганное, восхищенное упоение, волнительную нежность, болезненно-сладкое сочувствие, о которым я обязался молчать, пробудившуюся впервые деликатную чуткость. Пылающий коктейль, переворачивающий с ног на голову все мои приоритеты, принципы и стремления. Все эти глупые клише, что любви покорны все возрасты, а еще гендеры, статусы, социальные слои, уровни достатка, образования… Я ведь наверняка для него довольно примитивный, кто-то вроде похотливого неандертальца, которого он поймал на приманку и теперь не знает, что с ним дальше делать. Все эти клише вдруг обретали фундамент и оказывались истиной и абсолютом в моем мире. — Сэл, — в понедельник, подсев к нему на крыше, я решил — будь что будет. — Мне кажется, я влюблен в тебя. — Сочувствую, — судя по лицу, весть не была для него новой. — Делай с этой информацией что хочешь, — я улыбнулся, стараясь говорить тише, чтобы не причинять ему неудобств. — Мне ничего не нужно от тебя, просто приятно сказать это вслух. Тебе дискомфортно? — Очень. — Я думаю, ты привыкнешь. Разве тебе не нравится мысль, что у тебя будет секс по любви? — Нравится. — Видишь, везде есть свои плюсы. — Мне нравится твой оптимизм. — А мне нравишься ты. Целиком, какой есть. Он не ответил и даже отвернулся как будто в раздражении, но едва заметно передвинулся ближе. На следующее утро, порядком устав чувствовать себя вечным должником, перед работой я зашел в кафе напротив, чтобы опередить Элен и угостить ее первым, чуть не столкнулся с ней на выходе, встретил сердитый взгляд, не удостоился даже кивка в ответ на приветствие и всю недолгую дорогу до офиса гадал, чем успел ее обидеть. — Мне не нужен был кофе! — она возвела руки к небу, поставив передо мной еще один бумажный стаканчик с пенным изображением среднего пальца. — Я пытаюсь склеить бариста! В четверг к опостылевшему напитку она добавила пончик с белой глазурью, потрепала меня с сочувственным видом и против обыкновенного молча уселась за свой стол. Я не особенно мучился любопытством, отчего ее поведение так переменилось, предположил, что знойный кофевар оказался геем или занятым, однако она поглядывала на меня с таким странным тоскливым выражением, будто собиралась погладить по голове. — Ну что? — я не вынес молчания и уставился на нее выжидающе. — Как ты вообще? — за невинным вопросом явно скрывался какой-то подвох. — Нормально. — Тебе не грустно? — Нет. Почему? — Из-за отъезда твоего парня. — Какого еще отъезда? — Он же с октября будет руководить отделением в Майами, — из-под слоя сострадания в ее глазах проступала охота до драматических новостей. — Ты не знал?.. Не сразу осмыслив ее слова, я уткнулся в экран, слегка оглушенный. Она продолжала что-то говорить, но я не слышал и не реагировал — скосил глаза на фигурку саламандры у своего монитора и вспоминал сказку про несчастливого халифа, чья возлюбленная фея улетела от него не пойми куда спасать других страдальцев, превращенных колдуном в животных. В стадо тупых заокеанских баранов, за которыми теперь Сэл должен будет прибирать навоз, а затем обучать овчарок сгонять их в кучу. Как часто он станет возвращаться? У него вроде бы здесь семья… С родителями он не видится, поправил я себя. Дети взрослые и учатся кто где, у почти-экс-супруги новая жизнь, у него даже собаки нет. В Старом Свете его ничего не держит. Тем более какой-то случайный любовник на пару раз, который разучился качественно его доминячить из-за своей глупой, неуместной влюбленности. Он ведь честно сказал, что ему дискомфортно. Никаких претензий. В США достаточно своих садистов на любой вкус, он может выбрать любого, и даже легализирован огнестрел… — Хватит себя жалеть, — резкий голос Элен выдернул меня из мрачных раздумий. — У тебя еще полтора месяца, ты что-нибудь придумаешь. А ведь она была права. Я — не печальный халиф. Сэл — не фея, а ответственный профессионал и востребованный спец. Как и я сам. Рангом пониже, с куда меньшим опытом, но цепкими мозгами и хваткой ищейки. А еще — бесчестными для порядочного европейца навыками мелкого взлома и постсоветской толерантностью к попранию этики… Во всяком случае, в информационной сфере. За прошедшую неделю я с легкостью раскопал, кем являются родители Сэла, какие кресла занимают и какими владеют активами. Знал, где он учился, каковы темы его исследований, в каких претенциозных заведениях учатся его дети, на какую должность претендует его супруга и кто ее любовник — они не слишком-то и скрывались. Имя адвоката, скончавшегося в относительно молодом возрасте от якобы инфаркта пару лет назад… Ничего удивительного, кардиологические проблемы — основная причина смертности в современном мире, не стоило злоупотреблять тяжелой пищей. Имена тех, кто уже вышел, и того, кому сидеть еще четыре года и семь с половиной месяцев. Имена обоих его любовников — и эмпата-психолога, и коллеги-доминанта. Элементарно. Сэл оставлял в сети слишком много следов, не заметных простому обывателю, но не тому, кто зациклился на нем, как он на своей диораме. Следовало научить его их подтирать. Ему нужен был за океаном кто-то гибкий, хитрый и дотошный, кто разбирался бы в технике и программном обеспечении куда глубже него, прикрывал бы спину, страховал и… Надо было просто-напросто убедить в этом руководство. Весь остаток дня я собирал данные о спровоцировавших скандал прошлогодних фиаско отделения в Майами, чтобы с показательной легкостью ими жонглировать, делая вид, что разбираюсь в теме давно и подробно. Весь вечер и большую часть ночи составлял аргументированную речь, слегка подтягивая данные там, где был уверен, что никто не станет проверять, составлял контраргументы, чтобы уметь разбивать их играючи. Добавил немного эмоционально окрашенного контекста, а также завуалированные обещания личных выгод для конкретных персон, принимающих решения… Сэл мог расти с холодными нарциссами или как там назывались все эти психи, но он никогда не переплюнул бы в манипуляциях того, кого воспитывали непредсказуемый психопат и вечная жертва. Направившись в нужный кабинет незадолго до обеда, свой коварный план воплотить я не сумел, так как вышел из себя. Увидел его в коридоре, прямо на моей траектории к цели, и свернул за ним, ощутив, как внутри поднимается такая лютая злость, что я готов был хоть тут же, перед всеми, кинуть его грудью на ближайший стол, содрать штаны и на радость публике наказать за… Я даже не смог бы сказать, за что. — Сальваторе, на минуту, — наплевав на субординацию, я поймал его за локоть. Он посмотрел на меня недовольно и вырвал руку, отстранившись, но прошел по указанию приглашающего жеста в ближайший свободный кабинет за стеклянными стенами. — Ничего не хочешь рассказать? — По какому поводу? — Например, что ты сваливаешь на другой конец света через месяц? — усилием воли я удержал себя, чтобы не взмахнуть руками и не повысить голос. — Я понимаю, что ты ничего мне не должен и между нами ничего не происходит, но я заслуживаю хотя бы честности, которую ты анонсировал. Он впился взглядом мне в плечо в легком недоумении, вынуждая снова начать подозревать его в неврологических особенностях восприятия. Или он действительно ничего не понимал?.. — Ладно, Сэл, — я потер глаза и направился к двери. — Счастливого пути и удачи в Майами. Разумеется, я все равно собирался идти сверлить мозги начальству, но имел право выразить свое недовольство, как и гневно удалиться по коридору в драматическом молчании. Я предупреждал его, что так просто от меня он не отделяется. Что ж, не нравится влюбленность — вернемся к формату садо-мазо-Верхо-низо-Домо-сабо-экспериментов, будем мучиться оба, он физически, я — морально, вымотаем друг друга и ляжем в соседние палаты психушки, но… Как заверяла та песня про «нимб наоборот», это того стоило. Кто еще позаботится о безопасности его тощей задницы в самых злачных гей-клубах знойной Флориды?.. Во время обеда я не пошел на крышу в опасении, что увижу его там и снова начну беситься, потому спустился на стоянку и уселся на пассажирское сиденье, чтобы злобно жевать там свои двести граммов куриной груди и планировать жестокое возмездие, если он осмелится с невозмутимой физиономией заявиться ко мне в гости в одиннадцать вечера. Успокоившись к концу перерыва, я повторил в уме тезисы своей будущей убедительной речи, но снова не успел побеспокоить никого из вышестоящих, так как в нашем офисе меня с лучезарной улыбкой похлопала по плечу Элен, мгновенно разрушив хрупкий самоконтроль. — Что случилось? — она испуганно вздрогнула, когда я с чувством швырнул рюкзак на кресло. — Ты сама знаешь, — я подошел к окну и бесцельно стал разглядывать здания напротив и мерцающую за ними реку. — Гребаный Майами! — Да ладно, там же классно! — комментарий ее прозвучал, как открытое издевательство. — Море, пляж, коктейли, накачанные серферы… — Спасибо за поддержку. — Пожалуйста, — она покосилась на меня удивленно, затем медленно расплылась в улыбке и вдруг разразилась хохотом. — Что смешного? — Ты еще не в курсе… — Чего? — Сходи-ка к хэду сначала, потом скажу. — Я это и собирался сделать, — от ее злорадства захотелось лечь прямо на пол и захныкать, как избалованный ребенок в супермаркете. — Говори уже. — Мне только что настучали наши анти-мани-лошарики… — она вытерла глаза кончиком пальца, стараясь не ткнуть в слизистую длинным ногтем. — Что твоя сладкая тирамисушка ультимативно заявил, что не сработается ни с кем, кроме своей горячей соски. — В смысле?.. — я ощутил, как к горлу подступает новая буреподобная смесь из эмоций. — Что это значит? — Что я должна тебя поздравить, но не буду, потому что завидую! Я тоже хотела щупать серферов! — А почему меня никто не спросил?! — не совладав с напряжением, я завопил и замахал руками. — Почему вся эта шарашкина контора уже знает обо мне то, о чем я сам вообще не в курсе?! Это как весь день ходить с прилипшей к ботинку туалетной бумагой! Какое нахрен Майами?! — Так это же всего на полгода… — А вдруг я не хочу?! У меня быт, качалка, квартира, машина!.. — Ну дашь мне свою машину на время отъезда, — она пожала плечами с такой невозмутимостью, будто в переезде на другую сторону планеты не было ничего выходящего за рамки обычной пятницы. — Или перевезешь потом, если вам там понравится и вы решите остаться. Или продай и купи уже что-то поновее для такой стильной каннолинки. Значит, Сэл за меня уже все решил. Или испугался, что вечером я исполосую его задницу, как флаг Соединенных штатов, и срочно побежал к начальству выпрашивать себе подмогу? В любом случае, в ближайшем будущем должны были состояться две вещи: моя пламенная речь, объясняющая, чем я хорош, полезен и выгоден как сотрудник на миссии, а также то, о чем он так мечтал и для чего достаточно меня разозлил — самый жесткий трах в краткой пока истории наших изощренных отношений, многократный и изматывающий. И, само собой, безопасный, чтоб тебя, хитрая ящерица… Вот теперь он точно заслуживал не милого секстинга, а полноценного дикпика. Качественной фотографии с деталями, с грубо пририсованной пальцем по экрану недовольной рожицей на головке и кулаками, упирающимися в «бока». Вдогонку — смайл со средним пальцем и надпись «Fuck you Sal». И угрожающую приписка «Tonight». В одиннадцатом часу, тщательно сбривая щетину, я пришел к выводу, что он не сумел бы провернуть все за перерыв, пока я злился в машине, такой перестановке предшествует долгая бюрократическая возня, не беря во внимание визовый режим между государствами. А значит, он готовил все это давно и заранее, просто не посчитал нужным поставить меня в известность. Я вгляделся в свое застывшее отражение в неожиданном прозрении, взялся было за зубную щетку, но почти уронил ее от нервного смеха. В контексте всего происходящего тот факт, что мы обитали на соседних улицах, уже не казался случайным. Не так давно я позволил себе вольность и воспользовался служебным положением, чтобы среди контактов сотрудников найти его точный адрес. Заказать цветы или доставку, ничего особенного. Место жительства поменялось в феврале. В первые месяцы работы в банке он проживал недалеко от офиса, а на исходе зимы почему-то переехал. Вроде бы мелочь, ничего не значащая, ни о чем не говорящая… Мало ли почему люди переезжают? Может быть, ему не разрешили вешать шторы. Но я не мог перестать улыбаться и чувствовал, как все жарче становится внутри от маленьких, фантастических допущений. Для которых он достаточно сумасшедший. В мыслях очередным ушным червем заели строки: «I'll be fine. I'll be waiting patiently Till you see the signs And come running to my open arms». Но кто я тогда? Кузнечик? На кого охотятся ящерицы? Я поставил на видное место тонкую и высокую бутылку цвета индиго с черничным ледяным вином — ликером из замороженных ягод, если называть вещи своими именами, — которую после работы в порыве остаточного гнева купил для его «коллекции», чтобы выделиться на фоне прошлых, как я подозревал, любовников. Рядом — вторую фигурку аиста. Пока ожидал его, разрешил себе откинуть страх и порефлексировать о наших с ним перспективах. Коротко — таковые отсутствовали. Как пара мы походили на мезальянс из дешевого «Prosecco» с заправки и коллекционного «Dom Pérignon». Мы не стали бы встречаться открыто и тем более съезжаться, ни через год, ни через два, ни через пять. Даже будучи влюбленным до сдвига самоидентичности, я все еще не готов был поступиться своим размеренным распорядком… И не был уверен, что в итоге решусь даже на такую огромную перемену, как переезд в США, хоть и временный. С другой стороны, Сэл был таким тихим, компактным и комфортным, что его присутствие еще ни разу не напрягало. Он неплохо вписывался в мою картину личного покоя и представлений об уюте. И в мои личные границы. И в… — Ну и похер, — я улыбнулся себе, отодвинувшись от зеркала. — Вот похер. Будь что будет. В голове давно вертелась спорная, волнительная, дерзкая идея пригласить его на свидание. Самое обыкновенное, нормальное, романтическое. Я даже не собирался спрашивать, пойдет ли он. Он не спросил меня, поеду ли я с ним на край света, так что пошел на… Ко мне на. Просто потащу его завтра или в воскресенье за собой, чтобы мы создали новую маленькую традицию в дополнение к среде и пятнице. В начале — дегустация джелато необычных вкусов в кафе на августовской улочке. Немного хорошего вина, или ликер, если он пожелает, и оскорбительная гавайская пицца. В конце — необычных вкусов жаркий и долгий секс. Может быть, чуть жестковатый для кого-то другого, с капелькой осторожной асфиксии и мягкой фиксацией, или чего-нибудь экстравагантного на его выбор. А между — походы по паркам, лавкам и магазинам игрушек в поисках материалов и деталей для его маленького рукотворного мира. Вдруг удастся найти вторую фигурку охотника?