Мы в ответе

      Пять дней я отлёживался: сотрясение мозга, постельный режим, как сказали мне той же ночью в травмпункте. Больничный брать я не стал. Позвонил начальнику, отпросился за счёт своих нечастых переработок, напомнил о давних заслугах. Прокатило. Ещё и в деньгах потерять не хватало!       Контрольного звонка я не дождался. Знать, в её планы не входил разговор со мной.       Когда я уже достаточно отлежал себе бока – решил, что всё произошедшее – это вроде последнего предупреждения, чтобы я не вздумал поменять своё решение. Если полька так плотно взялась за меня, то наверняка знает, что с Мишкой мы больше не виделись. Значит, отзовёт своих мясников.       Сегодня я впервые вышел из дома. Синяк ещё не сошёл с лица, плевать! Как недавний больной, воспользовался своим преимуществом и уговорил Слава на поход в забегаловку в соседнем со мной дворе – не хочу вспоминать ни о медведице, ни о её медвежонке, сидя в Короне.       – Давай ещё по пиву?       – Э-э, нет, Жек, тебе хватит. Да и мне заодно. Ты меня, кстати, нормально видишь или так, на голос реагируешь? Тебе ведь наверняка пить нельзя.       – Одна бутылка, Сла-ав, подгони, как больному.       Я слегка переигрывал – не настолько пьян. Не хочу, чтобы он спрашивал о Мишке. Кстати, кстати... Достал телефон.       – Вот скажи мне, милый мальчик, как ты живёшь с этой сукой?       Этот вопрос все последние дни никак не давал мне покоя, так почему не узнать сейчас? Она водит Мишку на поводке, учит команде «к ноге», а не слушается – порет этим самым поводком? Если она ему медведица, а не любовница, то – на горох и без обеда, друзей – через фейсконтроль? Что за жизнь?!       – Жень, ты пьян? – Мишка ответил сразу.       – Не-ет, ты мне скажи, как?!       – Ты где сейчас, тебя забрать? – И вот какого ты не отвечаешь, страшно?       – Молчишь? Язык в задницу засунул от страха перед мамашей своей или любовницей. Кто она тебе? Заберёт он меня, сосунок! Нет Слав, ты слышишь?! – А вот и моё пиво прикатило. Спасибо, друг.       – Мне приехать?       – Пошёл ты! – Чего я к нему цеплялся? Зачем вообще позвонил? Отомстить за свой страх перед этой бабой?       – Жень, ты пьян. Давай я отвезу тебя домой, и мы поговорим, – голос в телефоне дрожал, волновался мой медвежонок.       – Да не хочу я разговаривать, ни с тобой, ни с этой... имя какое-то... ни с грёбаной медведицей твоей.       – Ты с кем? – Слав щёлкнул пальцами по бутылке.       – Ща, погодь... Давай сюда. – Я протянул руку за пивом. Пить хочу... Хорошо! – Поговорим? Что ты вообще можешь мне сказать? – я вернулся к прерванному разговору.       – Ты говоришь адрес, я отвожу тебя домой и рассказываю всё, что захочешь. Но не по телефону.       – Лады! Куйбышева, 15. Кабак в подвале. Отсчёт пошел, Ми-и-иша, – не мог не покуражиться я, зная, как это его бесит.       Что-то заиграло за моей спиной. Здесь живая музыка? Джаз? Кто-то пытался танцевать. Под это? В знак протеста против этого вопиющего несоответствия, я ушёл отлить. Умыться тоже было бы неплохо. А тот, за пианино, ничего так, может, не лабух...       – Жек, я не понял, – Слав с недоумением посмотрел на меня, вернувшегося за столик, и со значением перевёл взгляд мне за спину. – Ты опять?       – Уже? Мальчик всего лишь отвезёт меня домой, мы поспорили. – Я понял, что медвежонок примчался и стоит за моей спиной.       – Совсем дурак? Своей башкой не соображаешь? – Слав наклонился через столик и шипел в лицо.       – Да ладно тебе...       – Уёбище, ты хочешь, чтобы проломили твой тупой черепок!       – Слышь, – я повернулся к парню. Он снова был без очков, зато в рубашке и галстуке, серые, явно костюмные брюки. Только пиджак где-то потерял. Ну и видок. Офисная шестёрка! – Подожди на улице, я расплачусь и выйду за своим выигрышем. – Он кивнул и ушёл, задержавшись взглядом на Славке.       – Жек, ты думаешь, я не сложил два плюс два?       – Ну хорошо, что сложил, Лобачевский. Я пойду?       – Стой, скотина, ты выпил и куда-то идёшь с ним. Жить надоело?! Кто пасёт его?       Я смотрел на родное лицо и понимал, что Слав единственный, кроме родичей, кто и правда заботится обо мне. Мы знакомы уйму времени, я привык, сроднился с ним, но почему-то думал, что мы всего лишь трахаемся, а получается – дружим? Но с этим разберусь позже, уж очень хотелось поглумиться над Ми-ишей.       – Слав, всё нормально. Спасибо, что ты, сукин сын, воспитываешь меня. Давай завтра поговорим?       – Что ты задумал? – Он подхватил чуть не на лету купюру, что я положил на стол, смял и швырнул её на пол. Ну как хочет.       Медвежонок, привалившись, стоял около серебристой ауди. О, пиджачок нашёлся. Голубой воротничок, бля, посмотрите на него!       – Поехали? – Руки в карманах, он изо всех сил делал независимый вид.       – Здесь не хочешь «расплатиться», меня Слав ждёт. – Вся эта история с нашим вроде как спором попахивала маразмом.       – Мы обо всём договорились, садись.       – Ух ты! Какой ты деловой сегодня. Зачем ехать-то, дойти можно.       – Садись, – он обошёл машину и сел за руль. Делать нечего – поспорили. Дал себе слово написать Славу, как приеду домой.       – Она тётка нормальная. Только основательная очень: чтобы всё было правильно, прилично.       Мы сидели в машине у моего дома, и он честно пытался что-то объяснить.       – Ты сейчас вроде извиняешься?       – Могу. Жень, я не знал ничего.       – Она тебе кто?       – Мачеха.       – Умка, значит? – Впервые за много дней мне по-настоящему смешно.       – Умка? – Он не понял моего тонкого юмора. Куда уж!       – Марго признаёт, что перегнула палку. Мы с ней...       – Это кто такая? – Смеяться расхотелось. В их роду есть ещё кто-то сумасшедший?       – Малгожата – слишком сложное имя. Я, маленький, коверкал его постоянно. А как прочитал Королеву Марго, так и стал её называть. Она бесилась, а мне нравилось… доводить её нравилось. Теперь привыкла, – он улыбнулся. – Марго неплохая, но никак не смирится, что со мной не выйдет так, как она успела напланировать. Вернее, она и отец.       Мишка пошёл на второй круг. Я умилился: какое трогательное недопонимание между мачехой-стервой и несчастным пасынком. Улыбается он! А я из-за них чуть в больницу не загремел.       – Бывай. Польке своей тоже привет передавай. – Я не хотел, чтобы он закапал меня своими фамильными воспоминаниями, как слюнями.       – Давай до квартиры доведу.       – Это как хочешь. Не могу воспрепятствовать. – Хотелось дёрнуть его за галстук или даже слегка пощупать правой его подбородок, чтобы стереть с лица всю эту семейную елейность и церемонность.       Он сидел и терпеливо ждал, когда я закончу писать Славу сообщение, а потом и в самом деле довёл до входной двери. Но не остановился, а зашёл в квартиру следом за мной.       – Спасибо, до свидания. – В прощальном жесте я взмахнул рукой «довёл, вали», и собрался на кухню, чтобы, уронив тяжёлую голову на стол, залечь там, с чашкой кофе.       – Жень, у меня очки сломались.       – Тебе в линзах лучше. Забей.       – Дай твои посмотреть.       Снял очки, протянул страдальцу. Чайник надо поставить.       Моя многострадальная грудная клетка и я вместе с ней неожиданно оказались распластаны по стене. Он вжал меня своим телом в стену, цепко удерживая руки. Сразу отозвалась боль от недавнего удара «в душу». Под щекой прохладная шершавость обоев. Хорошо, что головой не приложил. Мишка глубоко втянул в себя воздух, провёл носом по моей шее и шумно выдохнул в затылок. Зубами прихватил кожу на шее.       – Ты ведь хотел всё знать? – Он ощутимо куснул за загривок.       – А ты ещё не всё рассказал? Или пришло время наглядной демонстрации? – набрав урывками воздуха в лёгкие, я смог-таки выговорить.       – Да, это она самая, наглядная. – Я снова почувствовал его зубы. Больно.       Тяжесть его тела, моя шея, что потерялась в ощущениях: холодно, влажно, обжигающе – всё нервировало. Но где-то внутри дребезжал недоумением смех: «Умка и правда решил, что вырос? Ну, что ж, пусть попробует потягаться с мастерами». Сглотнул обидный для него смешок и сам притёрся к нему. В ответ Мишка толкнулся в меня бёдрами. Ещё раз... Неопознанная пока мышца в моём животе дёрнулась и счастливо зазвенела. Как струна на гитарном грифе. А я и не догадывался, что в моей, казалось бы, изученной вдоль и поперёк анатомии что-то может звучать.       – Сомневаюсь, что так рассказывают про родственников, – я продрожал ему в ответ не только голосом, но и безвольным телом.       – А я нестандартный, люблю творческий подход. Послушаешь? – Он продолжал вжимать меня собой в стену.       – Послушаю. – У тебя кишка тонка, мальчик. Но рискни.       – Не люблю в одежде, люблю, чтобы к нерву ближе. Дашь?       – Можно и раздеться, – я легко вытащил руки из его ослабевшего захвата и стянул через голову шот, расстегнул пуговицу на джинсах, дёрнул молнию... К Мишке поворачиваться не стал, так и раздевался, стоя спиной. Закончив, вернул руки точно на прежнее место – упёрся в стену. Интересно, как он далеко зайдёт?       – Что?! – запоздало дёрнулся, когда до меня дошло его последнее «дашь?»       – Да ладно, Жень, – он уже успел стиснуть пальцы на моих запястьях, – я ж играю. – Мишка успел полностью раздеться, и я хорошо чувствовал и жар его тела, и железную готовность.       – Не заиграйся, смотри! – Как бы не увлёкся, медвежонок.       – Что я могу, сам посуди? – Он предостерегающе сдавил мои руки. – Ты главный, ты же знаешь.       И то верно, так отчего не посмотреть на представление? Оно обещает быть...       С нажимом пройдясь рукой по голове, Мишка подцепил подбородок и приглашающим движением развернул к себе мою голову. И, не отрывая взгляда, начал медленно и почему-то аккуратно целовать. Его рука на моей шее... Сильнее... Он отстранился и какое-то время смотрел на меня, ничего не делая. Зачем так смотреть? Я хотел сказать, чтобы он перестал, но не мог справиться с невесть откуда взявшейся вибрацией в горле.       – Не болит? – Он легко провёл по скуле, где грязно-жёлтыми разводами уже который день светился синяк.       – Твоими молитвами. – Сарказм напополам с хрипом. Я не собирался сдаваться.       – Хорошо, что прошло. – Мишка провёл по месту удара ещё раз. – Так шея устанет. – И вот я опять изучаю стену перед собой.       – А теперь будь милым и дисциплинированным, – шёпотом в затылок, тревожа что-то одуряюще хмельное в груди. Я точно пьян, иначе с чего бы всё ещё стоял здесь. Что?!       – Каким?..       Слова замерли на языке. Он всё равно не сможет, у него не получится... Я в любой момент остановлю его, медвежонка этого. Его тяжёлое дыхание. Та самая шерсть на моём загривке... Какой идиот сказал, что её нет? Она шевелилась, разгоняя по всему телу будоражащее нетерпение.       Я не помнил того момента, когда сам, сам захотел ощутить его в себе. Ничего кроме. Только его. Сейчас. Немедленно. Но он не хотел этого. Не хотел? Почему? Что я сделал не так?       Тело, прижавшееся ко мне, жилистое, крепкое, кожа словно натянута на стальной каркас. Таким же стальным был голос, которым он говорил, просил. Нет, приказывал. Я проговаривал каждый из приказов у себя в голове, чтобы не сбиться и выполнить всё в точности. Ведь тогда он поймёт, что сегодня я разрешил ему занять моё место, что не против попробовать. Ему ведь нужно разрешение?..       Куда девался медвежонок, где он? В редкие всполохи просветления я даже хотел найти его. Или хотел обдумать что-то… Чуть дальше от стены, ноги шире... И меня снова утягивало туда, где нет разумных мыслей, объяснений или резонов. Инстинкты и удовольствие. Только это. Я делал всё, что он говорил. Делал точно, правильно. Он, кажется, был доволен, но почему тогда медлил? Ему надо сказать, что я не против. Разрешить. Нет! Его надо попросить. Как я не понял этого?!       Когда он вошёл, я закричал от резкой боли. Но он не дал мне зацепиться за неё, задержаться в ней. Его голос, уверенные руки – они вели, поддерживали, успокаивали, заставляли забыть про всё, кроме желания. Нет боли, нет ничего, кроме него: чувствовать его рядом, ощущать в себе, вокруг. Слышать его. Голос ласкал, заставляя... Нет, не заставлял, я сам хотел. Сам! Он забрал меня, уговорил идти за ним. Иначе – невозможно. Я не должен был?