Море.

Я предупреждаю Хейзел, что хочу сходить отправить письмо Китнисс, беру бумагу с карандашом, хватаю сумку и ухожу. Я прекрасно знаю, где тут почта и всё такое. И Хейзел прекрасно понимает, что я хочу просто побыть одна. Я читаю в её глазах благодарность за то, что держусь, за то, что провожу время с детьми, за то, что приехала и доставила хоть маленькую, но радость самой Хейзел, просто потому, что приехала из родного места. Странно, но, наверное, у меня фотографическая память. Я помню абсолютно каждый поворот, хоть и проходила тут от силы 1-2 раза. Я иду на почту, как и собиралась. По пути, на ходу пишу что-то абсолютно предсказуемое. Что у меня всё хорошо, что меня встретила Хейзел с детьми и пригласила пожить у них столько, сколько мне надо, что я на это не рассчитывала и, что Китнисс стала, ну, слишком странно-заботливой мамочкой. Пытаюсь шутить, чтобы она поверила, что всё так, как на листе бумаги — красиво, спокойно и весело. Пишу и о том, что письмо составляется на ходу, описывая улицы и прохожих. Пишу о ерунде. Интересуюсь, как дела у Пита и моих племянников, успели ли они соскучиться, звонила ли Китнисс маме. Само собой, она будет ругаться на то, что моя привычка писать письма на ходу так крепко засела, что теперь я с ней не расстанусь. Она вечно пыталась заботиться обо мне, она волновалась, она страдала из-за меня, она продолжает заботиться обо мне. Так будет всегда. Пожалуй, я обязана ей многим. Может даже жизнью. Но этого писать я точно не буду. Я пишу что-то ещё о том, что встречусь на днях с доктором Лаури, который практиковал меня 2 года назад, что-то ещё такое в том же духе. Слова сами вылетают, мне не нужно сильно напрягаться, она поверит. Она всегда верит. Потому что так и должно быть. Я запечатываю письмо и передаю на почту. Совсем не хочется идти домой. И я знаю то место, где меня точно не ждут. То место, где никого нет. Я направляюсь туда. Что же это за место? Тут есть небольшое озеро, оно крохотное, его можно переплыть, думаю, за 40 минут точно. До него идти, наверное, минут 10 отсюда, если сократить переулками, что, собственно, я и делаю. И когда ты забираешься в эту маленькую, Богом скрытую чащу, наполняет спокойствие. Абсолютное спокойствие. Заполняет все бреши в тебе, заставляя успокоиться, давая возможность разобраться в себе. Наверное, я шла сюда именно за этим. Но почему-то не сегодня: что-то происходит не так, что-то происходит не то. Я впервые за последнее время осталась наедине с собой: за год, за два, за три… Не знаю. Но впервые. Впервые я могу проявить чувства, скинуть груз с плеч, просто расслабиться и не играть никакие роли. Но не выходит. Я сижу в полумраке и начинаю злиться. Злиться на всё: на кричащую тишину в ушах, на то, что я скучаю по Гейлу, на то, что не признаюсь, на то, что Китнисс попала на Голодные игры из-за меня, на то, что пережила это всё из-за меня, на то, что ей до сих пор снятся кошмары, на то, что Хейзел тяжело из-за Гейла, на то, что Гейл был предан, на то, что Лютик умер, на то, что со мной рядом нет отца, на то, что я до сих пор не смогла забыть парня, на то, что погибло множество людей, на то, что, пройдя через весь этот ужас и кошмар, я не смогу забыть этого (а каково Китнисс?!), на то, что Джеймс даже телефона моего не узнал, оставив меня на волю судьбы, злюсь на ерунду и мелочь, потому что это и правда глупо. Я злюсь, сильно злюсь, меня начинает колотить мелкая дрожь. В голове всё смешивается в кучу и накаливается, до такого предела, что я падаю на песок, не жалея платья, даже не помня о нём, и начинаю колотить землю. Я захлёбываюсь в своих слезах. Я захлёбываюсь в своей злости, я злюсь. Мне страшно, мне тяжело… Я признаюсь себе. Меня злит, что я жалею себя, хоть и последние года не могла даже снять улыбку с лица ради своих близких. Я злюсь. Я тону в злости. Я эгоистка? Не удивлюсь, если это так. Я потерялась, я не знаю, что делать, куда идти, куда ехать, с кем быть. Я потерялась. Я позволяю себе потеряться и не сопротивляться. Я пытаюсь отпустить злость, но не выходит. Я снова захлёбываюсь в слезах, потому что снова злюсь. -Я не понимаю… — Тихо бросаю слова на ветер, отпуская их, позволяя взлететь и унестись прочь. Мой голос хрипит и срывается. Возможно, я даже желаю, чтобы эти слова исчезли, точнее, никогда бы и не появлялись. Они шуршат и напоминают мне, что нельзя бежать назад, они шуршат, словно листья под ногами, и с некоторых пор я не люблю этот звук. -Нельзя постоянно убегать от своих проблем, — доносится до меня до боли знакомый голос. Я поднимаю голову с колен и сижу в ступоре, наверное, долго, довольно долго, затягивая молчания и паузу. -Я… — Голос срывается и хрипит, я откашливаюсь и повторяю. — Я не ждала тебя. Даже не думала, что… — Стараюсь выравнять голос, чтобы это звучало убедительно, но не проявляю никаких эмоций. — Я даже не думала, что мы встретимся сегодня… Этим летом… Да даже того, что наша встреча произойдет вот так. -Я знаю. — Спокойный и твёрдый, ничего не выдает, всё держит в себе. — Я не к тебе шёл, если честно, — слегка смеется. Пытается разрядить обстановку. — Мне дали вольную. Могу отдохнуть. Вообще-то я не хотел, но это обязанность. Тут с командиром не поспоришь. — Говорит тихо и спокойно, словно боясь нарушить незначительный разговор. - И, ну знаешь, я люблю заглядывать сюда, когда возвращаюсь в первый… Ну… Породнился с этим местом, как-то… Вот так… — Не знает, что нужно говорить и что нет, как и я, впрочем. -Неловкая ситуация выходит, Гейл Хоторн, да? — Пытаюсь улыбнуться, но не выходит. — Тебе не помешало бы отдохнуть. Хейзел говорила, что не знает, как ты там, она очень скучает. — Таким же тоном отвечаю я, стараясь не выдать, что голос все равно дрожит. -Да, решил ей сделать сюрприз… — Начинает он, но прерывается, когда осмысливает слова, сказанные мною. — Ты… Ты спрашивала у неё обо мне? — Голос выдает что-то еще. Что-то личное, выданное случайно, о чём начинаешь жалеть, когда сказал и раскрыл секрет незваному в душу гостю. Я молчу, не отвечаю, а он не заговаривает. Я не поворачиваюсь, а он не подходит. Я боюсь увидеть его, а он боится встретиться взглядом со мной. -Друзья так не поступают, помнишь наш уговор? — Он снова нарушает тишину. -Который мы подписали, когда мне было 8 лет? — Я на секунду замолкаю, закрывая глаза и вспоминая. Сегодня я позволяю воспоминаниям вернуться, вернуться оттуда, куда я их загнала так давно. - Нет, не помню. Я старательно его пыталась забыть. -Получилось? — Провокационный вопрос, на который я снова не отвечаю. Вопрос, брошенный с вызовом. Вопрос, открывающий и проявляющий всю натуру Гейла. Мы снова молчим, но он решается подойти и сесть рядом со мной. Он не смотрит на меня, я не смотрю на него. «…Все слишком сложно или же… Это мы так все усложняем? …» -Ты не отвечала на мои письма. — Еще тише, почти шепотом произносит он. — Мне не хватало тебя. — На этих словах он поворачивается ко мне и пытается встретиться со мной взглядом. Я лезу в сумку, замечая, что у меня дрожат руки. Я сама дрожу. Он тоже это видит, не подает виду, но от него не скроется. Я достаю письма. Письма от него. За последние года. За все последние года и протягиваю ему, в то время как что-то шершавое опускается мне на плечи — свитер, который, наверняка, торчал в сумке сверху — на всякий случай, как он говорит. Он протягивает в ответ руку и недоуменно или же не веря мне берет письма. -Ты читала… — Тихо, шепотом произносит он. — Ты читала и не отвечала, — уже громче. Он поворачивается ко мне и ищет ответ. Он хочет его знать, только вот я не знаю, как его озвучить. Я наконец-то решаюсь ответить и поворачиваюсь к нему. Смотрю в его глаза. Смотрю в его серые глаза. В его глаза, искрящиеся болью. И кажется, я теряю тот ответ, который уже приготовила выдать. -Ты стал таким красивым, — еле слышно выдавливаю я и прикасаюсь холодной ладонью к его лицу. И я чувствую, как разливается тепло по нему, в нем, чувствую, как глаза начинают бегать, со мной происходит все то же самое. Ему не хватало меня, а я отвернулась. Слёзы снова прорываются и несколько скатывается по моим щекам. -Прости меня, Гейл Хоторн, но я должна была. Должна была уйти, скрыться, исчезнуть. Я не знаю, как тебе это объяснить.. Я.. Я была обязана.. По крайней мере, я так думала. Думала, что была обязана не причинить тебе боль, которая могла возникнуть острием ножа в каждом слове, которое я бы обронила. Думала, что это необходимо из-за… -Из-за Китнисс, — перебивает он меня, ставя точку. Я киваю и отворачиваюсь, сглатывая слёзы и комок истерики, которая вот-вот вырвется наружу. А дальше… Он прикасается своими большими и теплыми ладонями к моему лицу, разворачивая меня к себе, и целует. Уверенно. Так, как мог только он. С той энергией, которая была только у него. Я отвечаю на поцелуй, но.. Но затем вырываюсь. -Ты всё еще любишь её, — тихо, но уверенно и сухо бросаю я. Он отворачивается и молчит, наверное, с минуту. Но затем отвечает. -Да.