Море.

Выхожу из оцепенения так же внезапно, как и вошла в него, осознавая, что прошло, наверное, не меньше 40-ка минут. Следующее, что я начинаю ощущать — холод, холод и дрожь по всему телу. Я сижу на полу и трясусь. Оглядываюсь, понимая, что я все еще в маминой спальне, тут темно, потому что ночь и закрыты шторы, и я сижу на полу. -Никакой Гейл не поможет тебе, Примроуз, ты сама должна справиться с этим, справиться также, как справлялась, когда в тебя не верила родная мать, — мой голос дрожит, но становится увереннее. — Нужно вставать и уходить. Прости, мама. — Поднимаюсь, окидывая комнату взглядом, и выхожу, как и собиралась. Гейла я нашла на задней террасе. Он стоял, облокотившись на перила в полусогнутом положении, опустив голову на сложенные руки, прикрыв глаза. Я бесшумно вошла и облокотилась спиной на дверной косяк, наблюдая за ним, никак не решаясь что-либо сказать, потому что, кажется, у меня даже не находится слов, узнать как он. Да и не думаю, что уместно будет задавать этот вопрос, но и стоять тут, молча, наблюдая за ним, кажется, тоже нечестно. Будто бы я врываюсь в его личное пространство, роюсь в его секретах и тайнах. -Интересно, — наконец решаюсь я спросить, — о чём ты сейчас думаешь? — Голос отзывается глухо, вытягивая за собой тихие нотки хрипотцы. -О чём? — Переспрашивает он, поднимая голову, сначала кидая взгляд через плечо на меня, а затем в сторону леса, туда, куда выходит терраса, именно в том направлении, не иначе. Это был взгляд, брошенный не в пустоту, брошенный не куда-нибудь, а именно в сторону леса. Даже в темноте мне не составило труда это определить. — О том, что слишком давно не был в двенадцатом, учитывая, что его трудновато узнать. Те улицы, те дороги, ведущие от станции… Они все как-то изменились, неузнаваемо изменились. Да, сюда, в двенадцатый, мало кто вернулся, но тем не менее, меня до сих пор коробит и в глаза лезут те воспоминания, воспоминания о том, что Капитолий сделал с нашими домами, людьми и жизнями. Он говорил негромко, почти шепотом, но слова его, подпитываемые силой голоса, врывались, врезались, проносились и разбивались, они чертили картину того, что я видела своими глазами, того, что я видела и того, что прочувствовала сама. -Я видела всё это, — тихо отвечаю я, замечая, что сейчас его глаза остекленели, словно их заволокла пелена кадров, картинок, видений… Всего того, что сложно забыть и пережевать, но при моих словах цвет его глазам вернулся, слегка выпутав его и выпустив из омута. -Что ты сказала? — Переспросил, нахмурившись парень. -Я сказала, что видела всё это. Он распрямился и повернулся ко мне, смотря на меня как-то скептически, не веря моим словам. -Ты же была в тот день в тринадцатом, — недоуменно произносит он. — Вас ведь забрали за сутки из двенадцатого: тебя, миссис Эвердин, моих… Меня ведь тоже хотели вывезти, но я остался. Об этой операции знали в тринадцатом, знали, поэтому вас и забрали.. Ведь я лично проводил тебя, ты должна была быть в тринадцатом, и ты была там! -Нет, не была, — спокойно отвечаю я, хотя это был вовсе не вопрос. Гейл хмурится, слегка опуская бегающий взгляд. -Я не понимаю о чём ты, — говорит он, поднимая взгляд на меня, бросая попытки разгадать смысл моих слов. -Сначала, с утра, — начинаю я спокойно и тихо, даже скорее безэмоционально, холодно, отчужденно… — Сначала, всё было как обычно, это был самый обычный выходной день в двенадцатом дистрикте. Обычный, — снова выделяю это слово и отвожу взгляд, который ранее прямо смотрел в глаза парню, который мне дорог. Не могу я все это рассказывать, как будто бы это история, которую я вычитала в книжке и спешу поделиться ею с другом. Нет, это всё далеко не так просто. — Обычный. Если только это всё можно так назвать. Последний день трибутов на Голодных Играх, верно? Тот самый день, когда в живых осталось 6 человек, и миротворцы покинули двенадцатый, как только погасли экраны, транслирующие шоу президента Сноу, его личное шоу, верно? В тот день тебе не нужно было идти в шахту, ведь был выходной, да.. Ты рано проснулся и, я больше, чем просто уверена, не позавтракав, пошел в лес. На вашу с Китнисс луговину, — на имени моей сестры я делаю непозволительно резкий и удушающий акцент. Я даю себе в передышку несколько секунд, а затем снова продолжаю. — Ты не охотился, в этом не было сегодня нужды для тебя. И ты просто сидел и смотрел в никуда. На протяжении часа, наверное. Я только могла догадываться, о чем ты думал. По крайней мере, я думала о том, что ты сказал мне на прощание и том, что будет через несколько часов. Вернее, что может быть. Я думала о том, что же значили твои слова, брошенные аккуратно, но под пеленой тайны. «Я знаю, что во многом был не прав, но береги себя, хотя бы ради меня, ладно?». Но потом ты ушел, оглянувшись напоследок, словно бы прощаясь, но как-то с надеждой. Я еще долго сидела там, на дереве, ждала того часа, часа, когда начнется новое шоу президента Сноу. И я дождалась. Гул машин, каких-то планолетов, верно? Они улетали, уезжали, они покидали двенадцатый. И тогда ты забил тревогу, тогда ты понял. И тогда ты начал призывать людей бежать, бежать в лес. И я была в той толпе, которая шла по главной дороге. Я была в ней до того момента, как на горизонте вдали не показались первые самолёты. Потом я схватила тех, кого только смогла схватить из детей и побежала. Побежала к лесу. Откуда ты думаешь, появлялись дети, искалеченные наполовину люди, которых ты подбирал? Та девушка в сером плаще, который покрывал её, и чей капюшон скрывал лицо. Та девушка в сером плаще была мной, Гейл. — Я сделала паузу, взяла передышку. Всё это время он, выжидая и внимательно смотря на меня, впитывал каждое мое слово. — А потом я поняла, что та девушка в сером плаще очень долго себя недооценивала. Она оказалась искусной актрисой, которой труда не составляло врать и улыбаться тем, кто хотел и не хотел верить в это вранье и улыбку, всё дело в том, что им нужна была поддержка, вот и всё. Только меня вот волна удушья давила, потому что я не спасла тех, кого должна была спасти. -Но как о тебе не спохватились в тринадцатом? — Один вопрос, который не стоит внимания, но он пытается смириться с тем, что мог потерять меня еще в тот день. Он бы не позволил себе этого, даже тогда, считая меня просто своей сестрой или подругой. -Мама никогда не верила в меня, — отвечаю я. — Она бы не позволила мне остаться, просто в последний момент, когда планолет был готов взлететь, я случайным образом испарилась, исчезла, оставив в отсеке, где была мама, бумажку с подписью о том, что не стоит разглашать нашу маленькую тайну с ней. Я посоветовала тогда закрыть отсек и сказать, что я крепко уснула, что я больна и мне нужен покой, что-то в этом роде. И мама сделала всё как нужно, списывая в дальнейшем мое возвращение удачей, которая спасла меня и помогла мне вернуться невредимой. Невероятная удача, вот и всё, и ни капли веры в меня. Ведь я не Китнисс, и я не вызвалась добровольцем, и я не смелая, и я не могу даже считать себя таковой, ведь школа Голодных Игр не была мною пройдена, и не я охотилась в лесу, и не я заступилась за тебя у позорного столба. «Таких примеров было много, таких примеров еще будет много», — это не я сказала, Гейл, а мама. Не подумай, она любила меня, просто по-своему, она хотела во мне видеть далеко не бойца, которым я выросла. Он молчал и ничего не говорил, как и я. Недолго мы так простояли, пока картинки из воспоминаний не перестали маячить у меня перед глазами. -Это уже не важно, Гейл, — мягко говорю я, заставляя его снова посмотреть на меня, а не в сторону леса. — Это всё уже не важно. -Что тогда важно? — Усмехается он, но не отворачивается. -Не знаю, — пожимаю плечами я. — Но точно знаю, что это уже не важно. — Я отстраняюсь от стены и дверного косяка, к которому прислонялась спиной, и подхожу к перилам, на которые по-прежнему опирается парень, принимая такую же позу. — Важно сейчас лишь то, кем мы остались и то, что мы планируем делать. Ты впервые приехал сюда после такого долгого отсутствия, и я не уверена, что ты бы приехал сюда, если бы не я. Я, наверное, должна сказать спасибо? — Перевожу взгляд на него, встречаясь с губами Гейла. -Это будет считаться за спасибо, — с грустным смешком говорит Гейл, когда в лёгких уже заканчивается кислород, и я отстраняюсь. -Ты всего-то придумал подлый предлог, — тихо отвечаю я с сарказмом. Он улыбается, прижимая меня к себе, от чего я начинаю сходить с ума. — Гейл, — тихо зову я его, — поцелуй меня. Это не дежавю, а начало новой главы. Это не сомнение, а уверенность. Это не вопрос, а точный выбор. Он отвечает на мой поцелуй, унося остатки моего разума прочь, забирая боль и горечь утраты, разжигая один огонь, не оставляя ничего больше. И я приручаю этот огонь, потому что сама им дышу. Потому что огонь-это мои лёгкие, это моя душа, это я. Огонь, который можно спрятать между ладонями, чтобы обмануть людей, и открыть для того, с кем ты хочешь поделиться. Гейл осторожно подхватывает меня и уносит в комнату, оставляя ветер на улице в полном замешательстве, а на моей шее следы полной уверенности. Сегодня во мне разгораются сотни огней, сегодня во мне полыхает неуправляемое пламя. На минуту, вырывая меня из огненного омута, он спрашивает, уверена ли я в том, что делаю. И сегодня я засыпаю не одна.