Море.

Я спускаюсь и вижу, что Гейл заваривает чай. Он одет в свою старую рабочую одежду, которая снова напоминает о довоенном прошлом, только уже вызывая улыбку на моем лице, а не горечь утраты и тяжелые воспоминания. Не успеваю я спуститься с лестницы, как замираю, потому что он переводит на меня взгляд, в котором недоумение сменяется на что-то… Родное и искреннее. -С возвращением, — тихо, легонько смеясь глазами и уголками губ, выдыхает он. Я улыбаюсь, потому что не хочу ни сдерживаться, ни прятаться, ни забываться. Я улыбаюсь, спускаюсь и подхожу, просто прижимаясь к нему, увлекая его в объятия. Он крепче прижимает меня к себе, смеясь, целуя мою макушку, кладя на нее голову. -Я заварил чай, но думаю, что это будет лишним, ведь мы куда-то собирались, верно? — Он смеется, встречаясь взглядом со мной, и идет одевать берцы. Мы никуда не собирались, это ясно как-то, что небо голубого цвета. Я делаю глоток горячего обжигающего черного чая из его кружки и выхожу на крыльцо. Он следует моему примеру, хватая на ходу куртку со стула. -Есть одно место, куда нужно наведаться, — уже более серьезно говорит Гейл, кидая взгляд на меня и спускаясь с крыльца. Мне не нужно лишних объяснений, как и ему лишних слов, потому что мы и так понимаем друг друга. Мы идем в лес, покидая какую-то серую и угнетающую обстановку деревни победителей, устремляясь в чащу, пересекая металлический забор с поржавевшей предупреждающей вывеской. Нас заволакивает тень деревьев, пропуская в какой-то тайный мир, и мы, повинуясь, движемся вперед, не создавая лишнего шума, наблюдая за тем, как изменились эти места. Мы устремляемся в чащу, и мое дыхание учащается, а Гейл лишь еле заметно улыбается. Мы оба скучали, и мы оба в этом признаемся. И хотя мы знаем, что вряд ли будем сегодня охотиться, мы идем к тому месту, которое можно по праву назвать его тайником. -Где-то здесь… Где-то здесь он должен быть, — кидает Гейл, останавливаясь и впервые нарушая тишину после того, как мы покинули дом. Он оглядывается и спустя пару секунд находит нужное ему дерево, взбираясь на него как можно выше. Мы, кстати, находимся неподалеку от той самой «хижины». Я нахожу рядом поваленное годами дерево и присаживаюсь на него, наблюдая за тем, как фигура парня сначала поднимается, карабкаясь по дереву, затем, замирая, что-то ищет, а потом находя внутри вырубленного ствола дерева лук с колчаном стрел, спрыгивает на землю. Он подбирает колчан с луком и смотрит на меня, улыбаясь, уже не еле заметно, не только уголками губ, а улыбается по-настоящему. Парень подходит и садится рядом со мной, закинув колчан за спину, а лук положив рядом. Мы долго еще так сидим здесь, молча, наслаждаясь и вдыхая запах леса, погружаясь в это спокойствие. Гейл крутит в руках стрелу, пропуская ее между пальцами, словно бы вспоминая, как она выглядит, когда мимо нас проходит олень, не особенно и волнуясь из-за нашего присутствия. Мы не издаем лишних звуков, но переглядываемся и улыбаемся. И если вы даже попытаетесь спросить, почему мы улыбаемся, то ни я, ни Гейл просто не найдем ответа на этот вопрос. Ведь, кажется, это ясно как-то, что небо голубого цвета, но объяснения этому нет. В конце концов, он поднимается, протягивая мне руку, тем самым зовя меня за собой, и мы идем своими излюбленными тропами к луговине. Наши руки сплетены, а наши ноги идут единым маршрутом. Кажется, об этом мечтают маленькие девочки? Живности в лесу стало намного больше, по крайней мере, в отличие от того последнего раза, как я тут была. -Это место не позабыто, Гейл, — отпускаю слова на ветер, когда я окончательно убеждаюсь, что эта поляна-и есть то самое забытое мною и Богом место, которое, на самом деле, никто и никогда не забывал. -Я вижу, они тут часто бывают, но ведь, этот лес вообще никому не принадлежит? — Он смеется и тянет меня вперед за руку, где скидывает колчан с луком, и просто ложится в свежую, слегка желтоватую молодую траву, закинув руку и облокотив на нее голову. Я снова следую его примеру и присаживаюсь рядом, но он притягивает меня, я и, положив голову на его плечо, переплетаю пальцы с его, а второй рукой вычерчиваю узоры на его груди, понятные только мне. Я вижу краем глаза, как он улыбается и клянусь, что ради этой улыбки я готова совершить что угодно, лишь бы только она никогда не пропадала. Я даже представить не могу, о чем он сейчас думает, и думает ли он вообще о чем-то сейчас, но нарушать это молчание не хочу, потому что мы этого заслужили — покоя и простого счастья? Я знаю, что теперь моя жизнь связана с его жизнью, ведь это так же ясно, как и то, что.. небо голубого цвета. Я не знаю, что мы будем делать завтра и через год, где мы будем, и так далее, но я знаю, что мы будем вместе. Когда-то, раньше, я бы даже и подумать, и заикнуться бы не смела об этом, потому что это было чем-то равным бреду сумасшедшего. Я приподнимаю голову, открывая своим глазам его лицо. Его глаза прикрыты, а дыхание ровное и спокойное, он погружен в себя, он счастлив. Я снова и снова совершаю глазами путь от глаз к губам, обегая все лицо, влюбляясь вновь и вновь даже в его ресницы. Это стоит того, чтобы пройти такой путь. Все было не зря и не напрасно. От этой мысли на душе еще теплее и спокойнее, словно все, что еще могло остаться от печалей, даже самые маленькие задержавшиеся во мне горести, все окончательно улетучилось с этим мимолетным легким ветерком, который только что пролетел мимо, направляясь куда-то далеко за лес, далеко за двенадцатый, дальше, чем мы можем себе представить. Гейл открывает глаза и смотрит на меня, все так же по-родному улыбаясь, а затем притягивает и целует. Это не тот поцелуй, который можно назвать полным страсти, и не тот, который можно окликнуть полным страданий. Этот поцелуй говорит тебе о том, что здесь, рядом с этим человеком, или где угодно, но рядом с ним — ты дома, потому что… Это так же необъяснимо как-то, что небо голубого цвета. Я лежу рядом с тем, кого я люблю, и, повторяя это вновь и вновь, я не хочу даже думать ни о чем другом, понимая, что ничему не нужно искать объяснения. Но мы не говорим, что любим друг друга каждое мгновение, как только удается открыть рот. Это так же ясно, как-то, что небо, чёрт бы его побрал, голубого цвета. Я снова и снова рисую узоры на его груди, задумчиво и аккуратно вычерчивая каждый уголок и каждую завитушку (никому и даже мне) неизвестных символов. Мы не спим, и не дремлем, а скорее просто привыкаем к тишине, по которой скучали и от которой успели отвыкнуть.