Море.

К полудню мы понимаем, что нас, наверное, давно уже ждут и, нехотя, мы направляемся обратно в деревню победителей. Гейл держит меня за руку, переплетая свои пальцы с моими, скорее даже не для поиска поддержки и опоры, а для уверенности и непрерывного ощущения спокойствия. Он говорит, что теплота моих рук дает ему надежду. И для меня, и для Гейла это очень напряженный момент, потому что нет никакого желания сейчас сменять такую родную, спокойную и счастливую обстановку на нечто противопоставленное, отчужденное и отстраненное; нет никаких сил отвечать на вопросы, которые должны волновать только нас с Гейлом и никого больше; нет даже капельки времени на то, чтобы ворошить воспоминания, которые ты успел похоронить за толщей дверей. Гейл шутит, пытаясь разрядить накалившуюся обстановку, и я еле заметно улыбаюсь. У него сильные руки, я не перестаю восхищаться им, и когда перед аркой ворот мы на мгновение останавливаемся, он разворачивает меня к себе и крепко обнимает, я чувствую, что никогда бы не смогла отпустить и забыть его объятия. Когда мы поднимаемся на крыльцо, я аккуратно дергаю ручку и открываю дверь, входя внутрь, задерживая Гейла на пороге. Я слышу спокойный и тихий, но сильный голос Пита и спокойный и тихий, но нервный голос Китнисс. Я замираю, но спустя секунду слышу, как сверху с криком «Мааам!» бежит и падает светловолосый мальчуган. Замечаю, что он слегка подрос и вытянулся за то недолгое время, пока я отсутствовала. Его мысли и планы рушатся, потому что на входе он замечает меня, улыбается, бежит ко мне и еще сильнее и звонче начинает звать родителей. Само собой, и Пит, и Китнисс отзываются и выходят на крик, спугнувший их тайные разговоры и побудивший насторожиться. -Прим, — выдыхает Китнисс, замечая меня на пороге, улыбается и я замечаю, как на глаза предательски наворачивается пара слезинок. Этот нежный порыв, вызванный всем, чем только можно: горем, которое застигло нас всех врасплох, тоской по родной сестре, с которой можно поделиться каким-то глупым секретом, материнским счастьем, которое каждую женщину раскрывает и делает более сентиментальной… Этот нежный порыв резко сменяется чем-то, чему я не могу дать точного определения и чему я не могу подобрать описание: разочарование, боль, грусть, страх? Я не успеваю прочитать ее эмоции по глазам, что сбивает меня с толку. -Здравствуй, Гейл, — уже тише выдыхает Китнисс, и я замечаю, как дверь за мной растворяется шире, потому что Гейл заходит внутрь дома, затем затворяя ее за собой. -Здравствуй, Китнисс, — тем же самым тоном и интонацией выдыхает Гейл, смотря ей в глаза. Это неловкое молчание, накалившуюся обстановку, заряженный воздух и абстрагированность момента нарушает маленький светловолосый мальчик с голубыми глазами, что-то радостно выкрикивая в мою честь и пытаясь меня обнять. Я смеюсь, стараясь помочь ему в этом нелегком деле, хотя знаю, что он даже не осознает все трудности ситуации. Китнисс натянуто улыбается ради малыша, и приглашает нас на кухню, кидая что-то чрезвычайно стеклянное, отдаленно напоминающее о том, что все мы, в своем роде, семья. Пит берет сына на руки и следует за нами, шутя и рассказывая мне о том, что малыш успел сделать за время моего отсутствия и как сильно он скучал, он говорит о том, что сероглазая малышка задремала в своей комнате, и что-то еще о том, что она будет визжать от восторга, когда узнает, что я приехала. Сказать, что вся эта ситуация была чрезвычайно неловкой, наверное, ничего не сказать. Как только малыш, интересовавшийся всем и каждым в целом и в частности, получил хоть небольшую долю удовлетворивших его ответов на его вопросы, побежал наверх, чтобы разбудить сестренку и сообщить ей о моем приезде, чтобы найти рисунки и поделки, которые он успел создать и показать мне, воцарилась полная тишина. Мертвая тишина. -Хватит молчать, Китнисс, — спокойно и тихо произношу я, поднимая взгляд на нее. — Скажи то, что так отчаянно вертится у тебя на языке, задай вопрос или дай мне слово, но только не молчи. Или же перебей меня, если захочешь что-то сказать или возразить, потому что, кажется, пока мы молчим, время успело остановиться. Я понимаю, что тебя гложет, куча вопросов, на которые ты хочешь получить ответ, но не на все вопросы я смогу тебе ответить. Не потому даже, что это не должно касаться тебя, так как я просто не готова говорить об этом с кем-то, а потому, что нечего ворошить прошлое, которое я успела закопать и похоронить. Да, мой приезд был вызван печальными новостями, но это не возвращение домой, Китнисс. Вот тебе и ответ на первый вопрос. Не смотри на него такими глазами, Китнисс. И я снова даю тебе ответ, подтверждая твои догадки: да. Да! Да! Да, мы-вместе. Я ненавижу толкать речи или прятаться от них под вуалью, хотя сотни раз проделывала подобное. Но давай оставим прошлое, давай забудем и сожжем старые недомолвки, старые ссоры, старые письма, давай зашьем старые раны и отпустим старые обиды. Потому что они устарели, Китнисс. Твоя жизнь изменилась, ты видишь как? Перед играми ты и не могла себе вообразить и даже заикнуться о том, что твоя жизнь может течь таким чередом и руслом, сменяя старые события на новые. Ничего не меняется, Китнисс. Все только идет к истоку. Мы не меняемся, не ломаемся и не исчезаем. Мы идем к истоку, отбрасывая все ненужное, что нам подбрасывает жизнь, словно это испытание, которое нам необходимо пройти. Пройти, чтобы… Чтобы вспомнить себя настоящего. -Прим! — Вырывается вопль из груди моей сестры, который она сдерживала, вернее, который она старалась сдержать, перебивая меня. — Как ты можешь так говорить?! Прежде всего… -Прежде всего, — перебиваю я ее, — прости, но прежде всего я вынуждена тебя перебить. Прошло то время, Китнисс, когда я не могла бы так говорить, потому что боялась задеть тебя, твои чувства. Я и сейчас боюсь, потому что искренне люблю тебя, но, Китнисс, это, прежде всего, моя жизнь и, пожалуйста, довольно, Китнисс. Если ты хочешь спросить что-то, то спрашивай, но это не подразумевает под собой моральные наставления и лекции, напутствия и предписания. Довольно, сестренка. Мой голос то срывался и затихал, то становился ярче и отчетливей, выдавая то мое сбившееся дыхание, то мои задетые чувства. Я-не эгоистка, я всего лишь хочу жить своей жизнью, сама избирать свой путь и совершать свои ошибки. -Довольно, сестренка, — уже тише повторяю я и хмурюсь. Она на секунду опускает взгляд, и я улавливаю еле заметное согласие. Кажется, она поняла меня. Но это не конец разговора, и нам рано еще переводить дыхание.