Сезон охоты

Монотонный гул бегущей по трубам воды пробивается на первый этаж, где Уилл Грэм, прислонившийся к дверному косяку, уставился на расписанный узором мелких царапин дисплей своего домашнего телефона. Это странный звук — обычно Уилл единственный, кто принимает душ в этом доме — и он негативно влияет на его способность концентрироваться. Cтая резвится на улице, Чесапикский Потрошитель все еще на свободе, в комнате спокойно как в центре урагана, а доктору Чилтону пришла пора расплачиваться за дружбу с Ганнибалом Лектером. Еще одно мрачное пророчество Уилла Грэма сбывается, и, как всегда, это не приносит ему радости. Видеть, как психиатр, который долгие месяцы рассматривал его под лупой точно экзотическое насекомое (и сам крался вокруг его клетки, словно мотылек, притягиваемый личностью Потрошителя и рискующий сгореть), нетвердой походкой следовал за ним, с трепещущим в горле сердцем, Грэму было неприятно. Чилтон мог раздражать Уилла и докучать ему своим вниманием все то время, что тот провел в Балтиморском госпитале для душевнобольных преступников, но в конце концов именно Фредерик прислушался к нему и помог восстановить воспоминания об аннексии определенных участков его мозга доктором Лектером. Разумеется, действовал Чилтон не столько сочувствуя самому Уиллу, сколько желая избавиться от Ганнибала и борясь за свою жизнь, но Грэм не имеет ничего против честных деловых отношений, как и против самого Фредерика, когда тот не пытается вступить с ним в личный контакт. Поэтому адресованная ему, почти физически ощутимая благодарность Чилтона, Уиллу не нравится. Она ощущается как нечто обоюдно обязывающее, что-то, за что позже обязательно станет неловко, если принять его, как необдуманно сделанный дорогой подарок. Теперь они оба знают, почему маска человека на лице доктора Лектера неестественно симметрична, и это и так неуместно (связывает) делает их равными, хоть прямо сейчас проходящий обряд инициации Фредерик еще и не способен это осознать. Судя по тому, как замедленно и неуклюже, будто мужчина лет на тридцать старше его возраста, Чилтон двигался, его сознание заклинило в пограничном состоянии между шоком и паникой. Скорее всего, когда ему удастся избавиться от зловония высохшей крови (предательства), Фредерик придет в себя (Уилл показал, как настроить температуру так, чтобы вода была достаточно теплой для счистки крови, но не обжигающей; доктор сумел только кивнуть, выслушав инструкцию) и снова обрядится в свои любимые психологические защиты так, что полегчает им обоим. А пока Грэм стоит у прикроватного журнального столика в гостиной-спальне, к которому приблизился, как только услышал, что дверь в ванной закрылась. Жизнь доктора Фредерика Чилтона лежит в его ладони и весит не больше, чем телефонная трубка. Уилл делает глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями. Ему хочется думать, что все будет в порядке, если прямо сейчас поговорить с Джеком, что на этот раз Джек прислушается к нему, потому что, пройдя через курс лечения от энцефалита и судебный процесс, потеряв Беверли и получив разрешение покинуть госпиталь от своего психиатра, Грэм заслужил его доверие. Но сегодня утром Уилл был с Кроуфордом на складе инструментов Потрошителя и кожей улавливал каждое колебание его настроения: он практически слышал мысли о Белле, сплетенные в орнамент страха потери и раскаяния от того, что Джек не может заставить ее боль утихнуть; чувствовал вину перед стажеркой Мириам Ласс, отдавшей два года своей жизни и собственную плоть, ради того, чтобы докопаться до истины, только чтобы узнать, что ее мучитель так и не был пойман (и не узнать, что ее нашли лишь потому, что мучителю этого захотелось). Уилл сочувствовал Джеку в тот момент и охотно бы выразил свое сочувствие, если бы только какое-нибудь соединение слов могло дать столь угнетенному человеку хоть унцию утешения. Но Грэм знает, что Кроуфорд не ищет утешения, не ищет оправданий для себя самого и единственная новость, которая могла бы доставить ему настоящую радость — кроме известия о том, что рак Беллы волшебным образом обернулся ремиссией (призрак, желанная мысль, походящая на те, что время от времени возникают у серийных убийц) — это сообщение о весомых доказательствах, найденных против подозреваемого в убийствах Чесапикского потрошителя. Джек слишком устал от неопределенности, от бессилия, и если появится возможность превратить его отчаяние в ярость, он не станет ждать, он не станет слушать. Если для того, чтобы распутать узел, придется его разрубить — сейчас Кроуфорд будет готов сделать это больше, чем когда-либо прежде. Уилл кладет телефон на столик, ругнувшись про себя. Все обвинения сняты, но его задача не стала легче. Он вышел из заключения этим утром, но свободный мир северо-восточных штатов уже успел поприветствовать его привычным риском для рассудка и жизни. Безымянными незнакомцами в форме вирджинских полицейских; ограждающей криминальный манеж предупредительной лентой; вспышками и щелканьем фотоаппаратов, похожим на воронье карканье; яркими номерками на месте преступления (пронумерованные музейные экспонаты в туре, после которого он, как обычно, должен был снять свой собственный фильм ужасов по мотивам и пересказать его); новым актом безголового балета в театре имени Чесапикского потрошителя. Шепотом доктора Лектера в его голове: «Добро пожаловать домой». Уилл пытается расшифровать интонации его голоса. Ганнибал мог бы разыграть более изящную пьесу, чтобы поздравить Грэма с возвращением в свое царство не ждущих ночи ночных кошмаров, но все, на что хватило его фантазии в этот раз — это безвкусный китч, драматическое обнаружение Ласс, нелепый грим маньяка на Чилтоне, высмеивающий не жертв, не путающего собственную власть со знанием, как и когда нужно применять ее Джека, а самого Уилла. (превращение вуайера в актера? Постмодерн? Вы ли это, доктор Лектер?) В этой постановке нет красоты, только отвращение к абсурдному, мучительно предсказуемому хаосу человеческих чувств, в котором каждое движение — оскорбление здравого смысла. Ганнибал Лектер прекрасно понимает, как работают люди, чего они хотят, чего боятся, в чем заблуждаются, и на этот раз Чесапикский потрошитель говорит специальному агенту Уиллу Грэму: «не смотри на дело рук моих, посмотри на тех, кто тебя окружает, посмотри, как они слепы, как глупы, как бессмысленно крушат свои и чужие жизни с животным неистовством. Их ты хочешь спасти? От меня? Но не нужно ли спасать их от самих себя, друг от друга? Против их воли? Чем ты лучше меня, задающего их движению свои траектории? Им можно только найти разумное применение — разбить, и сложить мозаику из осколков. Твоя ли участь разбиться ради них, или ты признаешься себе, что достоин большего? Отрекись». Это последнее приглашение разочаровавшегося убийцы, заклинающего сдаться, пытающегося пробудить в нем отвращение, закалить ненавистью, чтобы остынув, Уилл стал так же бесконечно равнодушен, как и он сам. И Грэм знает, что должен бы противоречить, броситься на сцену, сорвать спектакль, вмешаться в происходящее, попытаться убедить Джека, попытаться убедить Чилтона, как тот, кто видит вершащиеся на его глазах судьбы и хочет предотвратить катастрофу, вместо того, чтобы с вялым интересом наблюдать за коллизией. Но Уилл с трудом может преодолеть разрастающуюся ледяной стеной отчужденность, ведь доктор Лектер прекрасно понимает, как работают люди, и он сделал все, чтобы Грэм перестал в них верить… …Однако сколько бы Уилл не пытался различить в этих словах волю Тетраграмматона, все, что он слышит — это добрый совет плохого человека. А Уилл Грэм никогда не слушается чужих советов.