Умри, но сделай!

День нашего прибытия выдался солнечным, ветреным и прохладным. Выйдя из поезда трибутов, я наконец-то поняла, почему люди на платформе были закутаны с головы до пят в тёплые вещи. По коже, заставив чуть содрогнуться, пронёсся лёгкий холодок, от которого меня не спас даже свитер Уотсона. Я ссутулилась сильнее, чем обычно, и сунула руки в карманы, чтобы хоть как-то помешать теплу уходить из тела. Однако мой жест был воспринят несколько в другом смысле. Подошедшая Эффи потрепала меня по плечу и, миленько улыбаясь, пролепетала: - Ну-ну, Джулия. Всё хорошо. Не стоит тебе бояться Капитолия раньше времени! К тому же тебе сейчас предстоит пройти процедуры, обязательные для всех трибутов, прибывших в центр подготовки. После ты встретишься с Цинной, - взяв меня под руку, Бряк, цокая каблучками, зашагала вдоль по платформе к выходу со станции. - А это кто? - смотря на Эффи, я прищурилась, чуть замедлив шаг. - Врач или, там, распорядитель какой-нибудь? - О, лапушка! Ни то, ни другое! От этого человека будет зависеть то, как тебя воспримут граждане Панема и твои будущие спонсоры. И я, честно говоря, надеюсь, что факт его недолгого пребывания в этой профессии никак не отразится на качестве его работы. Из объяснения Эффи я поняла лишь то, что Цинна - это человек, который будет представлять меня перед Панемом. Возможно, он является кем-то вроде пиар-менеджера или, что может быть ещё хуже, стилистом. Ни разу за историю "игр" трибутов не одевали в человеческую одежду. Они всегда выглядели как клоуны, представляющие стихию своего дистрикта. Особенно не везло рыболовам, транспортникам, агрокультуре, текстильной промышленности и шахтёрам, то есть нам. Трибутов этих дистриктов одевали либо в бесформенные балдахины, либо в яркие, пестрящие кислотными цветами одежды, больше напоминающие шутовские наряды. Эти дистрикты всегда являлись всенародным посмешищем, поэтому-то я и надеюсь на то, что этот Цинна не допустит нашего осмеяния. Хотя что он вообще может сделать? Как можно представить сына пекаря и миротворца людям, если у них нет ничего общего. Прошлые трибуты имели общую черту - один дом, один дистрикт. Мы же с Мелларком настолько разные, что я просто не представляю, как нас можно представить красиво, не посрамив чести двенадцатого дистрикта!

***

Я уже битый час торчу в зале подготовки трибутов, и меня уже тошнит от этого! Мне надоело ходить полуголой перед будущими соперниками, и мне осточертело видеть их обнажённые тела! Будто это такая радость — видеть родинки, синяки, бородавки, кости, жировые отложения и прочее-прочее. Мне, к примеру, хватает того, что я каждый день вижу в зеркале своё убогое отражение и живу с ним. Каждый день я вижу своё истощённое худобой тело, на котором тут да там проглядывают кости, ломавшиеся и сраставшиеся бесчисленное количество раз, и которое буквально-таки испещрено веснушками. Они везде. Лицо, руки, плечи, ноги, бёдра. Везде. И никак от них не избавится, ибо это наследственная черта, передавшаяся мне от матери. Но, увы, я совершенно не рада ей. Я бы предпочла забыть свою мать и её смерть как очередной страшный сон, чтобы продолжить жить дальше, но у меня не выходит. Она ежедневно напоминает мне о себе, стоит мне взглянуть в зеркало. Я лежу на кушетке и терплю все их издевательства надо мной уже час! Они выдирают мне брови, лепят непонятные бумажки на ноги и руки и с силой сдирают их, лишая меня последних волосинок. Они срезают мне прядки, которые кажутся им "непригодными к использованию", даже не подумав, что я не хочу этого и мне неприятно. Устав от пыток людей, больше похожих на сюрреалистические куклы, я громко спрашиваю одного из них. - Это всё? А что теперь-то? - Мы подумываем над тем, чтобы ещё раз вымыть тебя и после передать прямо в руки Цинны. Уж он-то тобой займётся, - меня пугает слово "займётся", но виду я не подаю. Я покорно поддаюсь им и терплю жёсткий напор горячей воды в последний, я надеюсь, раз. После последней промывки моих косточек меня прямо на кушетке отвозят в непонятную комнату, наполненную всякими косметическими средствами и оборудованием для ухаживания за телом. Я помню эти предметы из детства. Они лежали в маминой комнате на трюмо и вечно манили меня своим заманчивым блеском и приятным запахом. Но при виде этих инструментов мне, наоборот, страшно и неприятно. Пахнут они не пряной ванилью или лавандой, а медицинским спиртом или химическим раствором. Мне наскучило лежачее положение, и я рывком поднимаюсь вверх и сажусь на край кушетки, свесив с неё ноги. Странно, но я не ощущаю холода, исходящего от пола, хоть он и металлический. Холода нет, хотя он должен быть. Возможно, под металлическими плитами находятся трубы, гоняющие тепло и согревающие пол, но для чего они? Для какой такой манеры это придумано — пол обогревать? Изобретения капитолийских учёных всегда вызывали у меня приступы истерического хохота, но сейчас меня что-то не сильно тянет смеяться. Ситуация накалена до предела, и повисшая на мне ответственность давит на горло. Здесь и сейчас не место сантиментам и шуточкам. Открывшаяся так внезапно дверь слегка пугает меня, отвлекая от мыслей. В комнату весьма уверенным шагом входит молодой мужчина лет двадцати пяти, закрывая за собой дверь. Его смуглая кожа не разукрашена и не увенчана ничем, кроме золотистой подводки на зелёных глазах, а одежда его скромна и неброска. Как говорят, первое впечатление складывается на основе внешнего вида человека, и пока что мне нравится мой посетитель. Чуть кивнув головой, он бодренько приветствует меня: - Признаться честно, я не ожидал такого поступка от миротворца. Но ты была грациозна и в какой-то мере артистична, за что я тебя хвалю. Возможно, твой поступок можно назвать храбрым по отношению к той девочке, что должна была быть здесь, - протянув руку, он улыбается. - Меня зовут Цинна. - Джулия. - Несмотря на твой род деятельности, очень жаль, что ты попала сюда, но я постараюсь помочь тебе выжить всем чем смогу. Только доверяй мне. - Доверять кому-то — это очень большой риск. Я могу пойти на него лишь в том случае, если буду на сто процентов уверена в своём оппоненте. Ну, как вы заставите меня поверить вам? Цинна улыбается ещё шире. Он берёт меня за мою правую руку, на тыльной стороне запястья которой высечены три прямые параллельные полоски, пересечённые четвёртой полосой, перпендикулярной им. Это — своеобразное клеймо, которое поставили на меня те, из-за кого я оказалась на "играх". В теории этот знак должен помогать мне находить своих союзников на вражеской стороне, лишь только давая им увидеть своё правое запястье, но на практике это ни разу не срабатывало. Или, что более возможно, у меня просто нет здесь союзников, и для них моё тату - не более чем татуировка. Но Цинна, внимательно посмотрев на неё и погладив её своим большим пальцем, задирает свой правый рукав. Моему взору открывается абсолютно идентичная картинка. Точно такое же тату, на одинаковом месте, одинаковыми чернилами. Я настороженно перевожу взгляд с тату Цинны на него самого. Возможно, я сейчас выгляжу как помешанная, но это мой первый раз, когда практика с тату наконец-то может быть признана успешной. - Теперь ты мне доверяешь больше? - Да, - мой ответ точен и чёток. Если он действительно один из "них", то я не должна мямлить, гундосить и заикаться в его присутствии, как я обычно люблю делать. В "тех" кругах такое поведение не поощряется. - Сегодня у нас Большой Парад трибутов, на котором мы должны представить тебя публике. - И ты здесь, чтобы сделать меня "красивой", - я позволяю себе острить, а это нехорошо. Надо держать себя в руках. - Нет, я здесь, чтобы помочь тебе покорить их. Войти в их сердца надолго и напоминать о себе. Обычно, трибутов наряжают в типичную, свойственную для их дистриктов одежду. - Раз я служу... Служила в двенадцатом, то быть мне шахтёром? - Нет, я не хочу этого. Это форма недостойна тебя, а я хочу, чтобы они вас запомнили тебя и изменили своё представление об этом дистрикте. - Ясно,- я засматриваюсь на свои торчащие из под голубой рясы колени и накручиваю локон волос на палец. - Это всё для спонсоров, да? Увы, мне кажется, даже так у меня не получится их заполучить. Я не слишком-то дружелюбная и всё такое... - Посмотрим, - Цинна становится прямо напротив меня. Он берёт мои смоляные волосы в руки и откидывает их назад за мои плечи. Взяв меня за подбородок, он, обнажив белоснежные ровные зубы, произносит: - Такую храбрую красивую девушку не стоит наряжать в идиотский костюм шахтёра, ведь так? Ты согласна со мной? - Возможно, - я впервые за долгие месяцы выдавливаю из себя подобие улыбки. Последний раз я по-настоящему широко улыбалась лишь тогда, когда меня спасли из капитолийской канализации, а смеялась, когда один из рекрутов прострелил себе большой палец ноги из автомата, проверяя его на пригодность. Мои мышцы, отвечающие за улыбку, давно "атрофировались", поэтому я не смогла долго удерживать её на своём лице. Я кивнула своему стилисту, тем самым полностью доверяя себя ему.

***

Возможно, я сделала самую огромную ошибку в своей жизни. Как оказалось, наши с Питом костюмы были, так сказать, с "перчинкой". С особым умением — гореть. Мне, естественно, совершенно не хотелось обгореть до угольков прямо на колеснице, тем самым представив себя всему Панему, но как-то возразить Цинне я не могла. И вот мы с Питом стоим рядом со своей колесницей, облачённые в чёрные комбинезоны. Они неприятно сильно прилегают к телу так, что кажется, будто с каждой минутой дышать становится труднее. А мне же лишний раз неприятно подчёркивать свои формы тела, коих у меня нет. Это, так скажем, удар по больному месту. Но есть и плюс: Цинна убрал мои ненавистные волосы в причёску, от чего моей голове стало гораздо легче. Да, я не люблю свои волосы, но избавиться от них я не в силах. Все разы, как только я собиралась их отрезать, неведомая сила останавливала меня, не давая срезать даже тоненькую волосинку. В зеркало я сейчас себя не видела, но, судя по ощущениям, на голове у меня был тугой хвост. Моя излюбленная причёска. Самая удобная причёска, которая только может быть. Пит же выглядел в точности как я, только "помилее". Его пепельные волосы были гладко зализаны назад, а его комбинезон подчёркивал всё то, что и должно быть видно у мужчины: мускулы рук, ног и груди. Всё выглядело сносно и, в какой-то мере, интересно. Я и Пит периодически осматривали друг друга, находя новые детали или интересные дополнения к ним. К примеру, на моих рукавах были белоснежные бусинки, которые присутствовали и в костюме Мелларка, но располагались на воротничке. Да, мы были схожи, но в чём-то имели отличия. - Я не хочу сгореть заживо, - мой голос звучит спокойно. Я не поддаюсь панике и не проявляю эмоций, как и всегда. - Я, признаться честно, тоже. - Этот огонь совершенно безвреден. Он не настоящий, и костюмы сшиты так, что вы ничего не почувствуете при его горении. Ну, готовы? - повернувшись ко мне, Цинна взял меня за локоть и чуть отвёл от Мелларка. - Ты готова? Боишься? - Нет, я не боюсь. Ничуть. - Помни, чего они от тебя ждут. Ты — воплощение их надежд. - Я — революция. Я помню, - легко ударив мужчину кулаком в плечо, я поднимаюсь на колесницу к своему партнёру. Мне и полсекунды хватает, чтобы заметить его волнение. Скулы так сильно напряжены, а челюсти сжаты, что кажется, его зубы сейчас раскрошатся в пыль. Кровь совсем отлила от лица, и он может посоревноваться со мной в бледности. Пит вцепился в поручень, существующий для того, чтобы обеспечивать трибутам устойчивую поверхность, и сверлит лошадей взглядом. Его вид наводит меня на мысль, что если он и дальше будет таким, то у нас мало шансов обзавестись спонсорами. Точнее, не у нас, а у меня, ибо если меня увидят в паре с таким трусом, на меня более не посмотрят. А это не есть хорошо. Я легко касаюсь руки Пита, при этом чувствуя её напряжение, и сжимаю её. Мелларк наконец-то замечает моё присутствие и поднимает на меня свои напуганные голубые глаза. Боже мой, да он, мне кажется, выглядит ещё младше своих лет, когда напуган. Ему сейчас дашь четырнадцать-тринадцать. Он что, издевается надо мной — так себя вести?! Оторвав Пита от поручня, я стискиваю его руку в своей, при этом пропустив свои пальцы между его. - Прекрати себя так вести. Соберись. Показывать свои эмоции, свой страх сейчас — поступок глупого жалкого человека. Не дай счесть тебя глупым, Пит. На глупых спонсоры не смотрят, - мне даже самой понравилось то, что я сказала. Таких речей я никогда ещё не толкала. Интересно, что это на меня нашло? Однако мне удалось отрезвить сознание парня, и я почувствовала, как его тело медленно, но всё же расслабилось. Я хотела отпустить его руку, но Пит сам не позволил этого. Он ещё сильнее пропустил свои пальцы и, наклонившись к моему уху, прошептал: - Спасибо, Джулия.

***

И мы едем. Мы едем на колеснице. Мы едем на колеснице, и наши костюмы, нет, мы сами пылаем. Это действительно выглядит эффектно и красочно! Цинна просто божественен, раз смог сотворить это своими собственными руками. Я гляжу на висящие плакаты, которые транслируют лица трибутов, и вижу себя. Моё лицо горит бледным светом на фоне алых искорок огня за моей спиной, волосы грациозно развеваются на ветру, и сама я выгляжу статно и экстравагантно. Мне кажется, сейчас я впервые почувствовала себя красивой, без шуток. Мне нравится то, что я вижу. Это пламя — не просто горение, не просто сжигание угля, которое и хотел передать Цинна. Это горят наши с Питом сердца. Они горят, потому что мы не намерены сдаваться. По крайней мере я — точно нет. Я гляжу на своего партнёра, а он на меня. Мы не можем читать мысли друг друга, мы не сказали ни слова. Наши взгляды слились в один, и мы, словно на автомате, подняли скрещённые руки вверх, демонстрируя своё единство. Мы не планировали этого, об этом и слова упомянуто не было, но мы так сделали. И, когда наши руки были вверху, я смогла разорвать зрительный контакт с мальчишкой и снова посмотрела на толпу людей, собравшихся здесь, только чтобы увидеть нас. Они ликуют, свистят, смеются, радуются и плачут от восторга. Они восторгаются нами, именно мной и Питом. Почему я так в этом уверена? Да они и не смотрят ни на кого кроме нас. Мы — их фонарик, а они — наши мушки. Мы привлекаем их своим жаром и сиянием, причём в прямом смысле. Мы горим и снаружи и внутри, а они, видимо, видят оба наших пламени. Всё удалось. Всё прекрасно. Я справилась со своей задачей. Мы — лучшие среди трибутов... Надеюсь только, что мою самодеятельность "они" не воспримут как знак неподчинения приказу. Я же, всё-таки, стараюсь для "них".

***

У меня дух захватывает от нашего с Питом представления, но, когда колесница внезапно останавливается и наше пламя гаснет, я начинаю понемногу приходить в себя. Позволив себе немного слабости, я улыбаюсь Питу и, получив точно такую же улыбку в ответ, обращаю свой взор на президента Сноу, только что поднявшегося на трибуну для вещания. Отчего-то я не могу понять: как такой старикашка, седой, жилистый и морщинистый, может внушать страх? Да такого можно уложить всего лишь одним взмахом меча, и всё — конец "играм" и деспотии Капитолия. Так почему же его до сих пор никто не прикончил? Да пусть даже и не мечом, а, скажем, ядом. Неужели он настолько неуязвим? - Здравствуйте, трибуты! Мы приветствуем вас и салютуем вашей отваге и вашей жертвенности, - на последнем слове он смотрел прямо на меня, хотя слово "жертвенность" не совсем мне подходило. "Безрассудность", "безмозглость", "преданность" и "тупая отвага" — это моё, но никак не "жертвенность". Я не из таких людей, что пожертвуют собой ради другого. - Счастливых вам Голодных игр! И пусть удача всегда будет на вашей стороне!