Умри, но сделай!

Рёбра больно сдавило, дышать очень тяжело. Ноги уже устали и никак не хотят продолжать бежать, но я заставляю, до боли в суставах и костях заставляю их бежать дальше. В глазах мутно, в голове ещё мутнее. По щекам текут, нет, не капли пота, слёзы. Благо сейчас только пять утра и никто не видит меня, все нормальные люди спят. А я что? А я не могу спать. Точнее могу, но всего пять-шесть часов от силы. Ближе к утру на меня всегда накатывает один и тот же кошмар... Пит и Рута. Они стоят посреди луговины, улыбаются, греются под яркими лучами летнего солнышка. Знойный, тёплый, приветливый день. Я хочу подойти к ним, присоединиться, но этому не бывать. Я просто не успеваю. Сон всегда заканчивается одинаково: когда я делаю шаг им навстречу, их головы пронзают насквозь мои мечи, мои родные любимые мечи, с которыми я прошла через всю свою службу. Пит и Рута с теми же радостными улыбками падают на землю. - я просыпаюсь. Всегда просыпаюсь на этом моменте. Не могу видеть их тела. В одном из сугробов натыкаюсь на какой-то мусор и из-за великой усталости и простой невнимательности лечу прямо лицом в снег. Мне не больно. Я не проявляю эмоций, не кричу, не ругаюсь. На дрожащих руках я что есть силы поднимаюсь и продолжаю свой путь, но теперь уже пешком. По щекам всё ещё текут слёзы, но теперь путь им преградили слипшиеся куски снега и грязи. Я не спешу их стирать, я просто бреду домой, шаркая ногами и тупо, как мне кажется, улыбаясь. Отчаянно, я бы даже сказала... А что ещё мне делать? Сегодня - двадцать восьмое февраля. Жатва уже завтра. Два месяца пролетели совершенно незаметно для меня, хоть я и провела их всего лишь в трёх состояниях: тренируясь на улице, сидя в кресле, рыдая в кровати. И всё это время в моей голове крутился лишь приказ Коин, который поступил незамедлительно после объявления Сноу. Так как я - очевидный трибут, я обязана заставить Мелларка отправиться со мной на арену и сражаться за выживание. Среди трибутов будут союзники, и мне придётся их вычислить. Как только я это сделаю, мне надо держаться них и не давать Питу умереть. Потом, когда наступит время, нас заберут с арены. Казалось бы, всё довольно просто! Вот только попробуй это сделать так, чтобы Сноу не узнал о наших планах раньше и не убил нас прямо на арене. Да, трудная задачка! Собственно поэтому я и вела себя так - я перебирала все возможные варианты выживания, какие только можно придумать. Подстраивала их под все условия и, как можно догадаться, часто мой план заходил в тупик и терпел поражение с известным исходом - Пит умирал. И прогоняя его смерть в своей голове, я из раза в раз вгоняла себя в отчаяние и начинала рыдать. Столько разных вариантов, столько смертей, столько крови... Это сводило с ума. Парень же времени не терял даром. После объявления он сразу же вломился ко мне в дом и заявил, что станет трибутом. Отправится со мной на арену и спасёт меня! Боже, будь я наивнее, я бы так и растаяла от его пламенной речи. Но, увы, как только он закончил свою тираду, я лишь похлопала его по плечу и сказала, что всё уже решено. Кто, кого и как будет спасать. В тот момент я уже была в истерике, поэтому голос мой дрожал от смеха и слёз. Да... Я тогда очень сильно его рассердила, и он не разговаривал ни со мной, ни с Хеймитчем больше двух недель, но потом, видимо, паника и до него добралась, и он снова влился в нашу компанию. Но теперь он больше молчал и приходил лишь на пару часов. Чисто приличия ради. Но даже так я была ему благодарна. Он меня успокаивал своим присутствием, и я, порой, даже позволяла себе аморально перешучиваться с отцом, тем самым вызывая негодование и немедленное исчезновение Мелларка. Но я прощала ему это. Я готова простить ему всё, лишь бы он только остался в живых. Да... Любить, оказывается, непросто. Отчасти я завидовала отношениям Китнисс и Гейла. Они были честны друг с другом, ничего не скрывали и всё делали вместе, даже мыслили одинаково. Я не знаю, любовь ли у них или просто крепкая дружба, но я бы хотела жить как они. Только с Питом. Чтобы у нас было полное взаимопонимание, слаженность и, наверное, чувства друг к другу. Пока что, мы больше напоминаем оленя и сосну. Он - олень. Благородный, беззащитный, мягкий. У него своя стая, и он приходит к сосне лишь погрызть её коры. Я - сосна. Одиноко стою посреди полянки. Моя чаща давно выгорела, а я - всё что осталось. Мои верхние веточки подпалены, иголки все пожелтели, кора - отваливается от дуновения ветра. Меня давно пора бы спилить, но некому. Олень не может этого сделать, и я ему, вроде как нужна. Так мы и существуем. Я поднимаюсь по скользким ступеням крыльца и только сейчас стряхиваю с себя всю грязь и снег. Вытирая рукавом куртки слёзы и слегка постукивая себя по щекам, я захожу внутрь. Снимаю ботинки прямо у двери, мои босые ноги опускаются на деревянный пол, и по ним начинает бежать согревающее все клеточки тепло. Да, дома ведь камин и печка. Поэтому дома всегда тепло физически. Душевно здесь всегда морозы. Сняв мокрую куртку, я прохожу на кухню и ставлю чайник. Пока вода закипает, голову посещает странная мысль: что же сделать напоследок? Ведь сегодня мой последний день прибывания дома, и я, вероятнее всего, сюда больше не вернусь, так чем же заняться? Моя лавка сгорела вместе с Котлом, к пряже не тянулись руки, а идти к отцу не хотелось. Думаю, ему сейчас тоже стоит побыть одному. Осознание того, что ты скоро потеряешь свою дочь - это, наверно, тяжёлое дело. Но он молодец. Последние недели он держался просто отлично, даже не пил. Старался подбадривать меня, Пита. Часто болтал с приходившей меня проведать Китнисс. Он держится, и я рада. Надеюсь, если я умру, у него останется такой же настрой. Очень надеюсь... Чайник свистит, и я снимаю его с плиты. Заливаю кипятком травы, любезно принесённые миссис Эвердин в "тот самый" вечер, и ставлю кружку на подоконник. Надо дать остыть, пока рано пить. Хм... Чем же мне заняться?.. Смешно, я впервые ищу себе занятие. Раньше до такого не доходило. Раньше было проще... Раньше была служба и был Майк. На глаза снова наворачиваются предательские слёзы, и я отворачиваюсь от окна, ведь оно выходит именно на задний двор, где у нас состоялся последний разговор. После той выходки, после того как он заступился за папу и Пита, он пришёл на следующее утро ко мне весь избитый. Всё лицо было испещрено кровоподтёками, его рука была вывернута и сломана, челюсть сдвинута набекрень. Тогда он пришёл не похвастаться передо мной, не заставить просить прощения. Он пришёл попрощаться. Оказывается, его избил тот самый Тред, и он же засадил его в карцер. Сбежать оттуда помог верный сослуживец, и оставаться в дистрикте он больше не может - его попросту убьют. Поэтому, он пришёл сказать мне "прощай". Мне было больно, больно смотреть на него и уж тем более говорить. Больно, что он пострадал из-за меня. И больно, что я ничего не могу сделать для него. Он даже не дал мне прикоснуться к нему. Хотя бы обнять на прощание. Он... Разочаровался во мне. Ему всегда казалось, что я никогда не вольюсь в плохую компанию, что я всегда буду верна Капитолию и его порядкам. Я предала его веру в меня. Разрушила очередной идеал. И он, полностью обозлённый на меня, ушёл прочь в леса, оставив меня с бесконечным чувством вины. Сейчас он, скорее всего, мёртв. Я сомневаюсь, что он смог найти тринадцатый и что он научился охоте. Умер, наверно, от голода или от обморожения. Ну вот... Ещё одна смерть на мою совесть. Причём эта - давит гораздо сильнее остальных. Я не сдержалась. По щекам опять текут слёзы, и я ничего не могу с эти поделать. Нос в мгновении ока закладывает, и я изо всех сил шмыгаю им и стираю стекающие сопли руками, размазывая их по одежде. Жалкое зрелище. Да я и сама - жалкая. Чего ещё от меня ожидать? Я оседаю на кухонный пол и, держа голову руками, роняю капли моего самоуважения в виде слёз на пол. Опять истерика, не могу остановиться. Может лечь? Я ложусь на запылённый кафель, и тело обдаёт неприятной прохладой. Волосы прилипают к шее, ноги гудят после пробежки, нос до сих пор забит, а глаза слипаются из-за слёз. В каждой мелочи я нахожу минус и ещё больше порчу себе настроение. Смотрю в потолок и замечаю огромную паутину в самом тёмном углу кухни. Опять минус. Ещё один... На самом деле, я могу найти еще миллиард минусов своего состояния. Может, этим и займусь сегодня? Буду лежать на кухне и страдать самобичеванием. В этом есть какое-то очарование, да... Входная дверь звонко хлопнула, но я так и не сдвинулась с места. Не хочу. Если это отец, то пусть сам идёт на кухню. Я к нему не пойду. Я занята. Шаги... Да, кто-то обул тапки и, шаркая по половицам, приближается ко мне. Чёрт, плохо. Не хочу, чтобы меня нашли. Я ведь такая занятая сегодня. - Ой! Вот... Чёрт! - голос Пита наполняет пространство кухни и заставляет меня чуть приподнять голову. Что он забыл здесь? - Какого ты здесь лежишь? - Я занята. - Чем это? - он упирается плечом на арку, ведущую в зал, и скептично смотрит на меня. - Разглядываю паутину на потолке и думаю о минусах своего существования. Пытаюсь набрать миллиард. Дел, как видишь, невпроворот! - моя фраза довольно комично звучит - эдакий безэмоциональный сарказм. Умилительно. - Можешь присоединиться. Тут ещё полно места. - Джулс... - его голос звучит очень устало и вяло. Меня это настораживает, и я, принимая сидячее положение, смотрю на него с опаской. Что-то меня в нём настораживает. - Что? Зачем ты заявился ко мне в такую рань? Неужели нет дел больше, чем докучать мне? - фраза прозвучала жёстко, и я не понимаю почему. Я, вроде бы, не злюсь на него, но звучит так, будто я в ярости. - Может быть ты встанешь с пола, и мы нормально поговорим? - я, театрально кряхтя, поднимаюсь на ноги и подхожу к парню. Смотря прямо ему в глаза, я киваю, показывая, что готова его выслушать. - Ты готова к завтрашнему дню? - Я готовилась, пока ты не пришёл. - Да чёрт подери, убери этот галимый сарказм! - схватив меня за плечи, он снова повысил на меня тон. Что не так с этим мальчишкой? Тоже сошёл с ума? - Я пытаюсь хоть как-то с тобой поговорить, помириться, а ты... - А хочу ли я мириться с тобой? Всё итак уже горит в Аду, и я одной ногой в могиле. Зачем что-то менять? Одна беседа, один час или день ничего не изменят. Всё просто ужасно... - Я!.. Я понимаю. Я был эгоистом, думал лишь о себе и напрочь забыл о твоих чувствах. Я забыл, какая ты ранимая, прости. Наверно, моё поведение очень сильно тебя огорчало в последнее время, да? Понимаю. Тебе было тяжело... Нести на себе весь этот груз,а я только подбавлял тебе проблем. Прости меня, - он кладёт голову мне на плечо и продолжает шептать "прости". Что же... Делать? Он, видимо, не догадывается, что я не держу на него обиду и прощаю ему каждую его выходку. Чёрт... Как приятно. Его губы едва касаются моей шеи, обдавая её тёплым приятным дыханием. Знакомый аромат пробивает заложенный нос, согревая и приводя меня в чувства. Даже ноги перестали болеть. Как я хочу... Хочу получить от него больше... Обвивая руками спину Пита, я прижимаюсь к его щеке своей и тихо бормочу: - Я не держу на тебя зла. Я прощаю тебе каждое твое слово, каждую выходку. Прощаю всё. Ты знал? Нет. И не мог. Ведь я - одинокая сосенка, к которой ты приходишь, когда еды в лесу совсем не осталось, да, мой благородный олень? Когда ты поедаешь мою кору, я спасаю тебя от голода, а ты меня - от одиночества. Мы с тобой так и живём, да? Сосна и олень... Какая драма. - Джулия... - он поднимает голову и серьёзно смотрит в мои глаза. - Ты не одна. И я с тобой не из-за того, что хочу тебя как-то использовать. - Да, ты не такой, - я провожу рукой по его волосам и грустно улыбаюсь. Как странно это делать вновь. - Скажи, ты всё ещё любишь меня? - Да. - Останешься сегодня со мной? - Останусь, - он крепко обнимает меня, стараясь вжать всю в себя, без остатка. Словно пытается согреть моё тело от прохлады кафеля. Мне приятно. - Спасибо. Кажется, планы на сегодня меняются.

***

Весь день мы провели вместе, сидя на одном диване, рука об руку. Пит не отошёл от меня ни на секунду, и я не расцепила с ним рук. Мы болтали о всяких незначительных вещах: любимый цвет, книга, растение, животные. Такие простые вопросы, которые задают друг другу простые люди. Мне даже было не настолько интересно слушать Пита, насколько приятно слышать его голос. Такой мягкий, успокаивающий, умиротворяющий. Я буквально таяла от блаженства, слушая его переливы. Разве это не счастье? Чёрт, да мне надо совсем немного, чтобы почувствовать себя живой и счастливой. Это хорошо, в какой-то степени. Было бы, конечно, здорово узнать, что творится в голове у Пита. Как ему со мной? Может, он просто по совести со мной поступает и продолжает играть в "любовь"? За окном стемнело. Большая яркая луна начала слегка поблёскивать своим мягким светом на крышах домов, и Пит начал слегка суетиться. Естественно, я всё поняла - ему пора домой. Конечно, отпускать мне его не хотелось, но что поделать. Не быть же капризной девочкой и не заставлять парня ночевать у себя, когда его ждёт семья? Встав с груди Пита, я хрустнула позвонками и поднялась с дивана. - Тебе пора. Уже поздно, - идя в коридор, я мысленно оценивала интонацию этой фразы. Не слишком ли грустно прозвучало? Да нет, не думаю. Встав на первую ступень лестницы, ведущей на второй этаж, я повернулась, чтобы проводить Пита хотя бы взглядом. Да, он пришёл в холл, но его вид... Он, мягко говоря, обескуражен. Словно не ожидал, что я его прогоню. - Я тебя чем-то обидел? Почему ты меня гонишь? - Нет, я не гоню тебя. Просто напоминаю, что за твоей спиной стоит дом, а в нём - семья, которая ждёт тебя с нетерпением. - Они не ждут. И никогда не ждали, - я начала подниматься наверх, но так и застыла в одном положении, пытаясь понять смысл сказанного им. - Думаешь, я когда-нибудь стремился поскорее вернуться домой? Нет, туда я ходил лишь потому, что это единственное место, куда я могу подасться. Оставаться у тебя было бы неприлично, а больше мне некуда идти. Я, на самом деле, бездомный. И, по-правде говоря, моя семья, они... Они... - Они твоя семья. Как ни крути. - Да, но... Ты для меня значишь в сотни раз больше, чем они. Ты - моя настоящая семья. Ты ничего не требуешь от меня, ничего не просишь, терпишь и прощаешь каждую выходку. Как к тебе относиться иначе? - от этих слов сердце в моей груди замерло. Нет, правда. По крайней мере на несколько секунд оно перестало биться. Я - его семья. Это фраза не выходила из моей головы. Мне так хотелось в это верить, так хотелось, чтобы это было по настоящему. Чтобы мы действительно были семьёй! И я... Я лишь жалко протянула ему руку. Я не могу так говорить, я не могу выражать свои мысли ясно. Только он может делать со мной такие вещи. Схватив руку Мелларка, я притягиваю его к себе и, беря лицо парня в свои руки, тихо, прямо в губы, шепчу: - Я люблю тебя. Люблю больше всего на свете. Люблю тебя больше, чем Бога. Больше, чем себя. Больше чем жизнь. Всё, чего я хочу - обладать тобой. Каждой твоей частью. Пит... - я целую его, жадно впиваясь в иссушенные морозом губы, вдыхая его аромат. Я пытаюсь показать этим поцелуем, насколько сильно я люблю его, насколько он дорог мне. И... Кажется, у меня получается. Он отвечает мне и, аккуратно беря за талию, поднимает и идёт вместе со мной наверх. Мы идём прямо в мою комнату. Сердце бешено колотится, губы не желают размыкаться, как и объятия, а разум всё слабеет и слабеет, уступая место инстинктам. Захлопнув за собой дверь, он ставит меня на пол и разрывает наш поцелует. Нехотя, но я отстраняюсь от него. Мы тяжело дышим, наши носы касаются друг друга, мы так близко. - Я тоже люблю тебя. Слишком сильно, чтобы отпустить даже на мгновение. Ты тоже нужна мне. Вся, без остатка. Каждая твоя часть - эталон для меня. Я желаю тебя всю, - целуя меня в нос, говорит он. - Как печально, что мы так поздно поняли это. - Действительно, - он снова целует меня. В этот раз не так пылко, но тоже страстно. Оторвавшись, Пит задаёт вопрос: - Ты хочешь спать? - Нет, совершенно. - Тогда, чем займёмся? - лукавая улыбка озаряет его лицо, заставляя меня улыбаться в ответ. - Порешаем кроссворды, или, скажем, посчитаем звёзды на небе? - Просто полежим? Друг с другом. Рука об руку. - Да, так лучше, - сперва на кровать сажусь я, и лишь потом, наваливаясь на меня всем своим весом, на неё плюхается Пит. Зажимая меня в своих объятиях, он говорит: - Как хорошо, что ты моя. - А что, думаешь, у тебя была конкуренция? - Естественно! Как насчёт Майка? На его фоне я кажусь скорее щуплым мальчишкой из булочной, нежели солидным парнем. Мне кажется, не сведи нас судьба вместе, ты бы точно была с ним. Рано или поздно, - разговор о Майке заставил меня снова вспомнить о нём, и настроение снова испортилось. Я вспомнила почему лежала на полу, вспомнила о кружке на подоконнике с давно остывшим настоем трав, вспомнила его обезображенное лицо. Отодвинувшись от Пита, я слегка всхлипнула. Мне ещё больно. Больно о нём думать. Пит поспешил... - Он... - Чёрт, - садясь на кровати, Пит виновато смотрит на меня. - Я забыл, прости! Думал, ты уже отошла от этого... - Нет, как видишь. Мне ещё тяжело, - садясь рядом с ним, я озадаченно тру шею и смотрю куда-то сквозь материю, пытаясь увести свои мысли в другое русло. Ведь я опять порчу атмосферу... - Думаешь, он погиб? - Уверена. Ты же видел его раны. Он бы просто не смог выжить с такой рукой. - Да, это так... Он ведь был тебе дорог, да? Твой... Друг? - Нас было очень сложно назвать друзьями. Я постоянно ворчала на него, даже не замечая, что он мой командир. Постоянно огрызалась на него и пререкалась, но он терпел меня. Он часто за меня заступался, подкармливал и обучил некоторым приёмам. Он пытался научить меня стрелять из пистолета, но я была плохой ученицей. Я не слушалась его, ведь была проблемным подростком, росшим почти всю свою жизнь без семьи в гордом одиночестве. Его забота казалась мне подозрительной. И, даже когда он спас меня от двух придурков, пытавшихся меня изнасиловать, я не сказала ему ни слова и даже попыталась ударить в ответ, словно дикая кошка. Да, ему было со мной очень трудно. Но именно с ним я разговаривала больше всего. С ним мы пили на праздниках, с ним ходили в походы, отрабатывали практику и получали выговоры. Очень жаль, что я так поздно повзрослела и поняла ценность этой дружбы. Он ведь... Он ведь многому научил меня. Научил красиво писать, ясно выражаться, лазить по деревьям. Даже научил меня петь песенку. Словно я дикая собака, а он - очень терпеливый владелец, пытающийся обуздать природу, - я невесело рассмеялась и глянула на Пита, который всё это время внимательно меня слушал. Закусив губу, он смотрел на меня с неким сожалением и сопереживанием и, когда я закончила говорить, он улыбнулся краешками рта. - Песенка? - Ну, да. Её знает каждый миротворец. Это что-то вроде своеобразной памятки для них. Порой, когда я её напевала, мне становилось легче нести службу. - Споёшь мне? - Ну, я, эм... Я, на самом деле, не пою. У меня совсем нет голоса. Я могу просто прочитать тебе слова. Те, которые ещё помню, - внезапное чувство стеснения ударило прямо по мне. Я действительно не умела петь и всегда читала эту песню как стих, нежели пела её как мелодию. - Даже так. Пожалуйста. - Ладно... Hey, defender, I think you must know. Now we have no more time to take slow! There is a traitor among us. Don't let him any chance to pass. Remember: we're protecting our lands, So keep gun firmly in your hands! If you see the enemy front of you, Make everything what can you do. Hey, defender, listen to my voice. Sometimes you can't have another choice. 'Cause you're truly hand of fairness! You must spread only happyness!(*) Я закончила читать строчки и почувствовала, как стало трудно дышать. В горле образовался комок, а желудок превратился в неприятный узел. И я понимаю откуда у меня такие ощущения. Да, эта песня - словно похоронный марш, призванный напомнить о светлой памяти Майка. Прикрыв рот ладонью, я старалась не разреветься в очередной раз. - Знаешь, это очень красиво. И действительно воодушевляет. Думаю, Майк гордится тобой. Гордится тем, что ты помнишь его песню. - Да... - окончательно теряя контроль, я прижимаюсь к груди Пита и даю волю слезам. Слишком тяжело... Слишком тяжело забыть тебя, Майк. Слишком больно. Твоя утрата - это самое страшное, что произошло со мной за последнее время.

***

Уснула я в тёплых объятиях Пита и была приятно удивлена, проснувшись в них же. Подняв голову, я встретилась с любимой парой голубых глаз. Поцеловав парня в подбородок, я тихо, но грустно произнесла: - Первое марта. Время пришло. - Ты боишься? - Чертовски боюсь. А ты? - Тоже. Но мы пройдём через это вместе. Верно? - Конечно. На площади Правосудия нас встретила та же любимая, слегка недалёкая Эффи, тот самый омерзительный миротворец-Тред и толпа местных. Как ни странно, но все они смотрели на нас с огромным сочувствием и будто жалели нас. Они не хотели для нас такой участи. Глупые, лучше бы радовались. Встретившись в толпе взглядом с Китнисс, я ласково улыбнулась ей и продолжила идти вперёд, прямо к уже заготовленному для меня месту. За мной шёл Пит, а за ним - папа. Грустно, что и его заставляют участвовать в этом. Он уже довольно стар. Отбор трибутов прошёл очень быстро. Эффи, уже не такая радостная как прежде, печально вытащила одну единственную бумажку из женского аквариума и огласила моё имя. Затем, вытащив бумажку с Питом, она не выдержала и заплакала. По её щекам текли золотистые блёстки и чёрный пигмент туши, но она и не собиралась стирать их. Видимо, ей действительно было жаль нас. Я попыталась улыбнуться ей, но, видимо, у меня плохо получилось, и ей не стало лучше. Отвернувшись от публики, она залилась ещё более горючими слезами, чем прежде. Мы с Питом решили прикрыть её и, заслоняя своими спинами, мы вознесли вверх знак уважения двенадцатого дистрикта. За нами повторили Гейл, Китнисс, Прим, миссис Эвердин, и за ними уже подняли свои три пальца вверх все, кто был на площади. Теперь я могла это сделать, могла вознести им дань уважения. Я стала частью этого места. Да, прошло совсем немного времени, и для многих я ещё чужая, но отрицать нельзя одного - меня здесь знают, помнят, и некоторые, даже, ценят. Здесь я обрела семью, друзей, немного даже поработала, научилась готовить и, пожалуй, обрела самое главное - любовь и какую-никакую уверенность в себе и своих силах. Это мой "дом". Жаль его покидать. Очень жаль. Я бы тоже поплакала, но все слёзы я выплакала вчера. Сегодня - новый день и новые проблемы. И я буду справляться с ними не одна. Прощай, двенадцатый. Я запомню тебя таким, какой ты сейчас - тихий, спокойный. Родной.