Умри, но сделай!

Меня притащили в комнату, разительно отличавшуюся от той, в которой я лежала до встречи с президентом. Вся она была обита мягким волокном исключительно белого цвета. Я даже швов не смогла рассмотреть - настолько цвет резал глаза и отвлекал внимание. Закинув меня внутрь, один из вышибал прошёл следом за мной, а другой закрыл дверь и остался снаружи. Достав из кармана армейских штанин цвета хаки шприц, он слегка постучал по нему пальцами и, взяв в зубы, зашагал ко мне. Я, естественно, попятилась от него прочь в ужасе от предположений, что это за "катализатор". Встретившись спиной с мягкой стеной, я оборонительно выставила изуродованные руки. Это единственное, на что я сейчас способна. Но бугаище, усмехнувшись, лишь схватил меня за правую руку и, взяв изо рта шприц, злорадно улыбнулся: - Это очень мощная штука, можешь мне поверить. С одной дозы тебя сразу же пронесёт так, что ты взмолишься о пощаде, воя от боли. А я так думаю, на одном укольчике Сноу не остановится. Желаю приятных мучений, - сняв пальцем колпачок с иглы, мужчина с силой всадил мне шприц в руку так, что я слегка вскрикнула. Стоило ему только начать пускать лекарство, как я тут же начала выворачиваться из себя - это было так, словно по моим венам тёк кипяток. В глазах немного помутнело, и татуировка, в которую был сделан укол, начала сильно плыть у меня перед глазами. Сперва руку, а затем уже и всё тело, начало сильно бить в конвульсиях. Пальцы на ноге сильно свело, желудок встретился с диафрагмой, а стальной позвоночник слегка поскрипывал от того, что я слишком быстро двигалась. Шприца, как и мужчины уже не было в комнате, когда я почувствовала жар. Я горю, сгораю. Мне нечем дышать. Ужасно жарко, и белый цвет стен делает только хуже. От него кружится голова и становится только хуже. Воздуха в комнате совсем нет. Я, вся трясясь, подползаю кое-как к обивке и силюсь оторвать её. Но никак. Пальцы не слушаются, я их не чувствую. Не знаю, что они там делают. А кислорода всё меньше. И вот комната начала становиться темнее. Нет, мои глаза начали закрываться. Я теряю сознание? Нет! Только не опять! Прошу, я не хочу оставаться наедине с собой! Я больше не могу быть одна! Хватит!

Прекратите!

Я очень, очень тяжело раскрываю глаза. Всё такое мутное, словно я гляжу через донышко бутылки. Мне уже не жарко, нет. Теперь мою кожу, а особенно те места, где она соприкасается с протезами, обжигает холод. Голова слегка трещит, а в ушах стоит звенящий гул. Но, к счастью и великой радости, меня не трясёт. Я лежу лицом вниз на мягком полу и, пошевелив торсом, понимаю, что мне уже получше. Так, я и двигаться могу, вроде! И это та пытка, которую мне уготовил Сноу? Серьёзно? Если всё так и дальше будет, то после четвёртого или шестого введения я вообще ничего не почувствую! По крайней мере, я надеюсь на это и тешу себя этим. Медленно, всё ещё опасаясь обморока или ухудшения состояния, я поднимаюсь сперва на колени, а затем, хватаясь за обивку, на ноги. Пытаюсь проморгаться, одновременно слегка потряхивая головой, чтобы окончательно прийти в себя. Пока помогает. Эм, но... Мне показалось? Когда я случайно сильно повернула голову влево, мне показалось, что я заметила какой-то тёмный расплывчатый силуэт в углу. И вот сейчас, перестав крутить головой, я так и не решаюсь взглянуть туда. Страх овладевает мной: я боюсь этого. На подсознательном уровне я уже этого боюсь и не хочу с ним встречаться! Дыхание сбивается, и конечности вновь начинают дрожать, но теперь не от лекарства, а от страха. Мне ведь просто показалось... Просто причудилось. У меня же тёмные волосы. Это могли быть они... - О, нет. Ты всё разглядела правильно, - вторит моим мыслям голос из того самого угла, и я, застыв и прекратив дрожать, прекращаю дышать. Я, кажется, узнаю этот голос. Узнаю его обладателя. Это было так давно, что я почти и не помню его владельца. Но... Это точно... - Мама... - мой шепот очень напряжённый и слегка истеричный. Медленно повернувшись к силуэту лицом, я слегка щурюсь, чтобы разглядеть его лучше. Да... Да, чёрт подери... Это она - моя мама. Темноволосая женщина небольшого роста со светлыми глазами. Худощавая и с приветливой от уха до уха улыбкой, но с всегда грустными глазами. Она стоит в углу точно такая, какой я её запомнила. В том же платьице, что была в тот день... Стоп... Она мертва! - Мамочка, ты мертва. - О, я знаю, дорогая, - обнажив зубы, говорит женщина, и меня начинают брать сомнения: моя ли это мать или очередной выродок Капитолия? - Ты мутант? Зачем ты принял образ моей матери? Убирайся! Не порть её светлую память! - Я не мутант. И мне ты можешь не врать про светлую память. Я в твоих воспоминаниях окрашена лишь красным и чёрным цветом. Как не стыдно! Так безбожно помнить свою родительницу, подарившую тебе жизнь и воспитывавшую тебя! Защитившую тебя и пожертвовавшую собой ради такой неблагодарной дочери! Как аморально! - О чем ты говоришь? Я люблю свою маму! - Ты любила! Любила, когда была маленькая! Любила до моего подвига, который ты воспринимаешь как предательство! Да и как о тебе иначе думать, дрянь! Ты, после смерти своей матери, отправилась в тыл врага! Стала псиной на привязи президента Сноу! Ни совести, ни чести! - Прошу, замолчи. Ты не моя мать, не моя! Ты не моя мама! - я кричу на неё. Мне обидны её слова, но сейчас я понимаю, что она на самом деле права. Права во всём. Я её... Ненавижу. - Я твоя мамочка. Мамуля, - она начинает приближаться ко мне медленной, вальяжной походкой. Но что-то в ней начинает меняться. Черты её лица теперь выглядят как-то карикатурно и вульгарно, платье на ней стареет на глазах. Она оставляет за собой кровавые следы, а её волосы и руки покрываются снегом и кровью. Я понимаю, что она приняла тот же облик, в котором и скончалась. От этого моё сердце защемляет, и я, погрузившись в детское воспоминание, ощущаю все тот же страх. То чувство безнадёги и опасности снова со мной и липнет к сознанию как патока. А она, всё ближе и ближе ко мне. - Не подходи! Убирайся отсюда! - Мать, мама, мамочка, ма, хлюп, ма, - услышав посторонний звук, я вновь смотрю на неё. Она всего лишь в метре от меня. Её пустые, белые глаза смотрят на меня с неподдельным ужасом. Рот раскрыт, и она, издавая предсмертные кряхтения, протягивает ко мне руки, с обломанными позеленевшими ногтями. Её платье совсем грязно. Оно почернело и почти рассыпалось от старости. Ноги стоптаны практически до костей, а хлюпающий звук, как оказалось, доносится из её пробитого пулей лба. Из него медленной струей течёт тёмная, почти чёрная кровь. Я даже ощущаю запах гниения и разложения, исходящий от неё. - Нет! Убирайся! Прочь! - я снова падаю на пол и изо всех сил вжимаюсь в стенку. - Это ты убила меня. Ты моя убийца. Из-за тебя я мертва, - она следует прямо за мной, вниз. С каждым миллиметром она всё ближе к моему лицу. С каждым её движением она становится всё уродливее. Я словно наблюдаю то, как она гнила на протяжение этих лет. Её лицо раздувается и становится багрово фиолетовым. Её руки взрываются под тяжестью тела, и меня обдаёт зловонным супом из омертвевших тканей, жидкостей и мяса. Платье растворяется, а язык настолько опух, что, свесившись изо рта, сам падает вниз под своей же тяжестью. Глаза уже практически скрылись под фиолетовыми распухшими щеками, а из дыры, некогда бывшей ртом, следом за языком начали вываливаться опарыши. Бесчисленное множество опарышей начало вываливаться на меня, и я, безнадёжно пытаясь отбиться от них, не замечаю, как её лицо останавливается в сантиметре от моего. Я тоже замираю и перестаю дышать. Смотря в её заплывшие, покрасневшие от разорвавшихся сосудов глаза, я понимаю, что она пытается что-то сказать. И, только собравшись спросить её, я сразу подвергаюсь атаке. Она начинает орать на меня что есть мочи. Из её рта летят ошмётки органов, гниль, её кремообразное мясо, мышцы и слизь из желудка. Её лицо лопается, и меня обдаёт ещё большим количеством отходов её организма. Всё это воняет так, будто её труп не просто разлагался, а лежал в сточных водах. Я не выдерживаю, и меня рвёт. Запахи моей рвоты и её тела смешиваются, превращаясь в удушающий газ, и я, вдыхая его, теряю сознание. Она, вроде, тоже успокаивается и, обмякая на моей груди, произносит свою последнюю беззвучную фразу, используя лишь потрескавшиеся коричневые зубы и полусгнившие губы: - Я никогда не оставлю тебя.

Так я и проваливаюсь в небытие.

***

Мои глаза плотно сомкнуты. Я уже пришла в себя, но до сих пор стараюсь дышать ртом и не открываю глаза. Я помню тот ужас, что произошёл в этой комнате, и не хочу видеть его последствия. Наверняка вся моя пижама приобрела коричнево-зеленушный оттенок, а лицо покрыто ошмётками тела матери, не иначе. Я не хочу это видеть. Не хочу вдыхать эти пары. Не хочу смотреть на мамин труп, обмякший на мне и тихо разлагающийся. И, возможно, я бы так и просидела в таком положении: закрывая рот рукой и жмурясь от страха, если бы дверь в мою камеру не открылась. Я на автомате открыла глаза и только хотела в ужасе воскликнуть, ожидая наткнуться на гору омерзительной жижи и костей, но этого не было. Ничего не было. Вся обивка, как и моя пижама, были абсолютно чисты за исключением маленького кусочка пола справа от меня. Именно туда меня стошнило от увиденного. Я щупаю лицо, и мои ладони ничего не обнаруживают. Моё простое, чистое лицо без каких-либо загрязнений. Мне становится... Жутко. Тогда что это было? Я начала сходить с ума? Что мне вкололи? - Да, ну ты и задала тут концерт. Ты бы просто видела себя со стороны, - вчерашний охранник самодовольно лыбился и стоял прямо надо мной. - Что это было? Почему я видела свою мать? - Яд ос убийц. Мощнейший галлюциногенный эффект. Именно это с тобой и произошло. Ты в курсе, что говорила сразу двумя голосами? Сперва ты была "мамой", а потом собой. Было так забавно это наблюдать. С одной стороны... Я не слушаю его. Я начинаю понимать значение его слов, и меня пробивает насквозь одна единственная мысль. Я. Схожу. С ума. Если это выдало моё сознание, то мне страшно представить, на что оно ещё способно! И Сноу уверен, что мне не хватит одной сыворотки! Я такое не перенесу, не смогу! Я помру от сумасшествий! Сильно стискивая губы в стальных пальцах, я перебарщиваю с силой и раню себя. Острая поверхность чешуи разрезает мою губу, и пижама окрашивается в розовато-бордовый цвет. Пятно от воротничка продолжает расползаться - вся пижама мокрая от моего пота. Я не обращаю на это внимания и продолжаю рисовать в своей голове картины, которые могут со мной случиться от новой дозы. - Поднимайся! Я не буду ждать тебя целый день. Президент Сноу велел привести тебя сразу, как ты отойдёшь от галлюцинаций! - схватив меня за рукав, мужчина рывком отрывает меня от пола. Меня сильно штормит, поэтому ему приходится практически нести меня на руках. Шли мы не долго. На этот раз я не старалась запомнить обстановку, не пыталась запомнить лиц. Я лишь с ужасом ждала того, что из-за угла на нас набросится ещё одно выдуманное мной чудовище. И, хвала небесам, этого не случилось. Видимо, яд уже растворился в моей крови и больше на меня не действует. Когда мы вошли в небольшую комнатку с тёмно-зелёными стенами, металлическим столом и стульями, я успокоилась ещё больше. Сама не знаю почему: может быть из-за того, что здесь больше нет белого цвета или что здесь лишь одна дверь и всего три предмета - монстрам неоткуда взяться. Посадив меня за стул, охранник поставил передо мной поднос. На нём лежало несколько кусочков мяса, салат, орехи и пригоршня таблеток. Недолго думая и уж тем более не спрашивая разрешения, я накинулась на еду. Мне ужасно хотелось есть, а мои новые пальцы, наконец-то, получили свою роль в обиходе - они стали великолепными столовыми приборами. Их поверхность была настолько острая, что я могла без проблем разрезать мясо, поворачивая чешуйки под правильным углом. Где-то на середине моей трапезы дверь сзади меня открылась, и я услышала, как кто-то вошёл. - У вас хороший аппетит. Это меня радует, - Кориолан Сноу сел прямо напротив меня. В его руках было несколько исписанных вдоль и поперёк бумаг с разными печатями и пара ручек. Судя по его виду, он очень устал и измотался, но от этого он не становился безобиднее. Стоило ему лишь положить бумаги на стол, как я сразу же прекратила есть и как можно дальше откинулась на стул. - Ох, не стоит прекращать свою трапезу, мисс Эбернети. Я не столь важный повод, а вы, пока что, ещё не совсем восстановились после операция, и вам нужны силы. Кушайте, моя дорогая. - Я наелась, - мой голос звучит как-то неправильно - слишком грубо и дерзко. В моём положении я должна быть почтительней, - Благодарю. - И всё же - вы бунтарка. Но ведь это поправимо, верно? - услышав в его словах скрытый контекст, я сразу же взмаливаюсь: - Прошу вас, президент Сноу, больше не надо инъекций! Больше не надо "катализатора"! Я сделаю всё, что вы от меня хотите, и всё, что попросите! Но, я умоляю вас, не надо больше! Я... Так не могу. Я не перенесу ещё одного раза! - Перенесёте - у вас молодой организм. Увы, но как бы я не хотел, но останавливаться на одном уколе я не могу. Это не приносит желаемого результата. - Но я уже согласна сотрудничать! - вскочив со стула и уперев руки об стол, я начинаю кричать. Охранник сзади меня слегка оживляется, но Кориолан его останавливает. - Я готова на всё! - Нет, не готовы. Если я выпущу вас сейчас, то вы обязательно будете метаться в сомнениях. Вы будете выбирать, думать, чувствовать в конце концов! Вы думаете, что я позволю себе допустить это? Мне не нужен человек, который будет думать о себе. Мне нужен подчинённый, который будет слушаться меня беспрекословно и думать лишь о том, как ему выполнить это задание. Мне нужен от вас холодный расчёт, выносливость, чёрствость, бессердечность и аморальность. Вы должны поступиться со всеми моральными и человечными принципами. Вы должны быть готовы убить кого угодно, будь то ребёнок, беременная женщина или, даже, ваш отец. Вы готовы к этому? - Д-да... - Мы же договаривались быть честными, мисс Эбернети. Прошу вас, скажите мне правду. - Нет. Я не готова, - нехотя говорю я и снова сажусь на стул, погружаясь в свои обречённые мысли и пытаясь понять к чему меня хочет склонить Сноу. - Вот видите! О чём я и говорил. Вы думаете, что вы первая, кто подвергается такому методу лечения? Нет, вынужден вас ошарашить. Ваши бывшие противники - Блеск и Энобария прошли через тоже самое. С Энобарией, конечно, было труднее. Ей потребовалось целых тридцать инъекций, чтобы полностью измениться и подходить под наш стандарт. Блеску понадобилось всего четыре. И я искренне надеюсь, что вам понадобиться не больше. Всё-таки, мучить вас - не такое уж и сильное удовольствие. Я бы уже хотел использовать вас на деле. Вы бы были моим представительным лицом. Почётная должность, не находите? - Блеск и Энобария? Но, чем они занимаются? Что я должна делать ради вас? - Всё просто - воевать. Вы не в курсе, но у нас уже целый год бушует война в дистриктах, и людей, наших людей, из раза в раз всё меньше и меньше. Численность падает, мы проигрываем. И я подумал: почему бы не сделать один маленький отряд, но такого искусного качества, который бы смог перерезать войска оппозиции всего за пару минут. А тут и вы - предатели родины, но первоклассные убийцы и жандармы. В особенности вы, Джулия. Вам убивать не впервой. - Я знаю ценность человеческой жизни, и, да, я убивала, и я стыжусь этого. Этим нельзя гордиться. Мне никогда не смыть с себя свои грехи, и после смерти я буду гореть в Аду. - Вы всё ещё верите в Бога, моя дорогая? Это проблема. Бог будет вас отвлекать... Придётся увеличить дозу. - Нет! - понимая, что Сноу хочет продлить мне мучения, я снова вскакиваю со стула и, уже протянув руки к его горлу, хватаю его за воротник и притягиваю к себе, - Сучий выродок! Я никогда не изменю себе и своим принципам, сколько б ты меня не обкалывал этой дрянью. Я не откажусь ни от родных, ни от близких, ни от друзей и тем более от Бога! И уж поверьте мне, президент - последний, кто умрёт от моих рук, будете вы. Я лично отрежу вам голову, выпотрошу её и скормлю свиньями, - говоря это, я брызгала слюной, как дикая собака, и была готова вцепиться в его глотку, но сам же старик даже не дрогнул. Он лишь сильнее улыбнулся и, обдав меня запахом крови изо рта, сказал: - Какие громкие слова! Интересно, а после какой дозы вы про них забудете или отречётесь? Самому интересно... И да, вы не съели таблетки. Прошу вас, примите их. Они помогут вашим мышцам восстановиться. - Да пошёл ты в тартарары! - Вы опять перевозбудились. Нехорошо это - не владеть собой... Увести и удвоить вторую дозу. - Нет! Нет! - охранник оторвал меня от президента и, сжав в своих неимоверно сильных руках, вытащил из комнаты. В этот раз я сопротивлялась сильнее. Толкалась, царапалась, кусалась и по-полной использовала свои протезы. Орала что есть мочи на весь коридор нецензурщину и предрекающие гибель отрывки из библии. Я пыталась делать всё, на что была способна, но руки охранника были сильнее меня. И он, принеся меня, практически обмякшую и уставшую, кинул меня на пол всё той же белоснежной камеры. Достав шприц, мужчина щёлкнул языком. - Дура ты. Набитая дура. Неужели ты не понимаешь, что своим поведением заставляешь ставить тебе уколы? Идиотка, - схватив меня, но на этот раз за левую руку, мужчина всадил в ней шприц и ввёл яд. Недавняя пытка вновь повторилась, но теперь с большей силой. Помимо тряски и жара, я начала чувствовать, как мои рёбра пытаюсь проломить грудину и вырваться наружу, а сердце их подталкивает. Но в какой-то момент его очень сильно защемило, да так, что я даже вдох не могла сделать. В то же время, у меня снова начало сводить конечности. Пальцы на правой ноги переплелись меж собой, руки заломило под спину, а бёдра выли от боли, терроризировавшей их. Но всё это, были просто цветочки. Вскоре жар усилился, и я почувствовала сильный зуд по всему телу. И просто почёсывание не помогало. Мои острые пальцы разрезали одежду и царапали кожу в попытках утихомирить зудение. Я расчесала всё своё тело до крови и лишь после этого понемногу начала успокаиваться. Теперь, когда жар уже начал сходить, я начала чувствовать боль и пощипывание в тех местах, где мои пальцы постарались больше всего. Возможно, я уже сломалась. Возможно, только начала, но сейчас, наилучшим лекарством мне показались слёзы. И я изо всех сил попыталась заплакать, но у меня не вышло. Ни одной слезинки не смогла из себя выдавить, но и разозлиться на это - тоже не получилось. Я словно разучилась это делать. Слёзы высохли, а весь гнев ушёл в нанесение увечий самой себе. И я, лежала на полу калачиком, с абсолютно пустой головой и сухими глазами, внезапно осознав всю действительность, задала себе в слух вопрос: - Значит, вскоре я буду такая всегда? Не буду чувствовать ничего, кроме физической боли? - Верно, - мама ответила мне прямо в ухо. Судя по голосу, она была у меня за спиной. - Вскоре так и произойдёт. И мы с тобой будем видеться гораздо чаще. Но не бойся: я больше не буду пугать тебя так, как сделала это в прошлый раз. - Почему? Ты ведь не моя мама. Ты моё подсознание и её образ, который я запомнила с детства, - это очень странно, но я пытаюсь осмыслить нашу беседу и прихожу к тому, что всё-таки говорю сама с собой. Просто мамин голос звучит в голове, и я же его и озвучиваю. Ведь как объяснить то, что когда она говорит, мои губы двигаются? - Верно. Но теперь, когда ты всё понимаешь чуточку лучше, я буду помогать тебе справиться со всем этим. Помогу измениться. - Я не хочу меняться. - Но тогда ты умрёшь, солнышко. - И встречусь с моей настоящей мамой. Я уверена, что она меня ждёт. - Но Бога нет. После смерти тебя никто не ждёт. Ты умрёшь и будешь разлагаться. Единственное что ты сделаешь - даруешь жизнь новым организмам. Опарышам, мухам, микробам. А больше ты уже ничего не сделаешь. Не существует души, нет и твоего Бога. Так что, давай-ка мы с тобой начнём мыслить по-взрослому и попытаемся тебя спасти. Договорились? Всё-таки, как ни крути, но служить Капитолию лучше, чем стать рассадником червей. Согласна? - Нет... Я не... Я не знаю. - Тебе пора решить, ты уже не маленькая! У тебя нет перспектив, нет права выбора. Ты либо умрёшь, либо подчинишься. Я же здесь для того, чтобы помочь тебе выжить. Направить тебя на путь истинный и сохранить твою жизнь. Знаю, тебе будет очень нелегко. Все эти христианские догматы, которые вложила тебе в головушку твоя мать, все твои друзья, напарники и даже твой отец - с ними будет трудно расстаться. Я это понимаю. Я - это ты. Но я же и знаю, что ты это можешь. Ты уже делала это и не раз. Ты поступалась со собой, забывала плохие воспоминания, забывала умерших от твоих рук людей. Ты всё это уже делала. И теперь тебе просто надо сделать это ещё раз. - Тогда у меня был эквивалент. Я могла это всё на что-то заменить. Что ты предлагаешь сейчас? Чем ты сможешь заменить всё это, чтобы я отказалась от своей прошлой жизни? - с сарказмом говорю я, понимая, что моё подсознание не может быть умнее меня. Я руковожу своим телом и знаю свои мысли. И мне себе нечего предложить. - А тебе и не понадобится замена. Ты просто больше ничего не почувствуешь. Ты не почувствуешь страха, ненависти, боли, огорчения, отчаяния... - Любви, радости, гордости и счастья я тоже не почувствую? - Посмотри на меня, Джулия, - мама вдруг заговорила голосом Пита, и я, как ошпаренная, несмотря на раны и ноющие конечности, повернулась к ней. И правда: передо мной сидел Пит. Он склонился прямо надо мной и, улыбаясь в своей обыкновенной манере, смотрит на меня. Его лицо выглядит так же, как и у настоящего. Те же милые моему сердцу черты, те же пшеничные мягкие волосы. - Как ты думаешь, если бы этот мальчишка действительно тебя любил, где бы ты сейчас была? - В смысле? - Если бы он тебя любил, то обязательно бы искал. И уж за год бы точно нашёл. Если бы он тебя любил, то даже не смотря на то, что ты упала с такой высоты, он бы забрал тебя с собой как мог, а не оставлял бы там умирать. Если бы он тебя любил, он бы никогда не дал тебе упасть, - внезапно тембр голоса моего видения меняется. Лицо его тоже, слегка рябит, как в старом телевизоре, и спустя секунду, передо мной сидит мой отец. - А он тебя любит? Ты ему нужна? Ты его дочь! Но тогда почему он тебя не ищет, м? Где же твой папочка, Джулс? - Они любят меня... Просто... Просто не могут найти, вот всё. Они ищут, я уверена... - Нет, - передо мной снова лицо матери и её голос. - Они тебя не ищут. Им не до тебя - калеки, потрёпанной революцией. У них война. Им надо воевать, а не тебя разыскивать. Им до тебя нет дела. Ты им даже не выгодна. Сама подумай: ты, вероятнее всего по их мнению, либо мертва, либо инвалид. Народу ты не шибко нравишься. Особым шармом и красотой не обладаешь. То ли дело Пит. Им он нужен. Ты - нет. Ты никому не нужна. Ну, кроме меня. И Капитолия. - Ты... Ты права. Абсолютно права, - я очень долго рассуждаю над её, своими словами, и прихожу к выводу, что всё так и обстоит. Я действительно... Никому не нужна кроме себя самой. Никому. Прошёл целый год. Год! За год можно было перевернуть весь Панем с ног на голову и найти меня, учитывая тот факт, что Капитолий - главный подозреваемый в моей пропаже. За год меня вполне можно было спасти. Но никто не пришёл. - Нет, это ты права. Ведь это всё твои собственные мысли. Я ничего не придумываю сама. Да и не могу я. Всё это из твоей головы. И всё это - абсолютная правда, - мама начинает легонько гладить меня по щеке, а я как-будто чувствую её прикосновения. - Позволь тебе помочь. - Я больше не буду чувствовать? - я почти готова отдаться в ласковые руки своего сознания и войти в забвение. Мне так больно, так одиноко и тоскливо, что я готова пойти на такой шаг. - Ничего. Абсолютно. - А ты останешься со мной? Я хочу, чтобы ты была рядом. Хоть ты - всего лишь плод моего воображения. - Я останусь. - Тогда я согласна, - закрыв глаза, я пододвигаюсь ближе к маминым ногам и, словно ложась возле них, прикрываю глаза. Мама сильнее гладит меня по голове и, напевая песенку миротворцев, убаюкивает меня ей. В словах песни проскакивают слова "отрекись", "брось", "уйди" и "забудь". Наверно, она уже начала помогать мне измениться... Скоро я перестану чувствовать, перестану быть Джулией. Той плаксой Джулией, так сильно зависевшей от своих чувств и привязанностей. Этого больше не будет. Буду лишь я. Моя мама. Капитолий. И война.

***

Откинувшись на спинку железного стула, я, уже приевшимся усталым взглядом гляжу на тёмно-зелёную стенку. Пытаюсь понять - она окрашена или это панели? Но вот, мне надоедает, и я смотрю на себя. На мне новая пижама. Чистая, отглаженная. Пахнет порошком. Передо мной поднос. Он пуст. Я всё уже съела. Вот - в комнату вновь, как впрочем-то и всегда заходит президент. Он опять со своей кипой бумаг и ручками, плюхается на стул, стоящий напротив меня, и весело мне улыбается. Я даже не дёргаюсь. Мне просто не хочется. Я смотрю на него и не испытаю ничего. Никаких эмоций. Переведя взгляд в угол, где стоит мама, я киваю ей и открываю рот. - Здравствуйте, - мой голос такой же монотонный, как и я. - Мисс Эбернети, гляжу, вам уже лучше. Предпоследняя доза была для вас слишком сильной. Ваш речевой аппарат восстановился? - Полностью. - Прекрасно. Так, давайте, перейдём к делу... Как ваше самочувствие? - я смотрю на маму и слышу, как она шепчет ответ. Я его повторяю: - Я думаю, что готова. - Готовы к чему? - Готова быть вашем оружием, - мама одобрительно кивает. - Вы уверены, что вы готовы? Вы понимаете против кого вы пойдёте воевать? Это ваш отец, ваш друг - Пит, ваше другие друзья и знакомые. Вы понимаете, что идёте их убивать и, тем самым, отказываетесь от них. - Понимаю. - А что насчёт Бога? - Его нет. Если бы он был - меня бы здесь не было. - Невероятно! - хлопнув в ладоши, Сноу откидывается на стул и смеётся. Потирая ладонь о ладонь, он тем же радостным тоном говорит: - И вам потребовалось всего-то двадцать одна инъекция! Всего лишь месяц ушёл на вашу подготовку! Поразительно! Я так за вас рад. Правда, - я понимаю о чём он. Я действительно долго сопротивлялась, хоть мысленно уже приготовилась к неизбежному. Изменений не хотел организм. Он требовал оставаться "Джулией". Не хотел становиться оружием. Но я смогла победить. - Когда я могу приступить? - О, для этого нам придётся перенаправить вас в другой центр. Там мы содержим Блеска и Энобарию, с которыми вы будете работать, вы помните? - я киваю. - Замечательно. Подготовьте мисс Эбернети к транспортировке в седьмой округ. - Так точно, сэр! - охранник сзади меня, выкрикнув это, подходит ближе ко мне. Он, вроде, хочет поднять меня, но я и сама с этим справляюсь. Встав со стула, я так же покорно задвигаю его за стол и свожу руки на спине. Охранник щёлкает наручниками. После тринадцатой инъекции, наручники стали необходимостью. Тело стало сопротивляться сильнее, и были инциденты драк. Больше их нет. - Скоро увидимся, моя дорогая! Приятного полёта! - я ничего не говорю и покорно следую за охранником прочь из комнаты. Мы идём абсолютно молча. Ни я не хочу говорить, ни он. Лишь мама, по правую сторону от меня, насвистывает себе под нос какую-то песенку. Меня её пение расслабляет, но не более. Меня приводят в ангар планолётов, и мы всей троицей заходим внутрь. Охранник садится чуть поодаль от меня, предварительно расстегнув наручники, а мама вплотную к моей правой руке. Взяв меня за предплечье, она гладит моё тату, больше напоминавшее разбухший чёрно-синий синяк. Она гладит меня по отметинам от уколов, приговаривая "Попортили кожу молодую". Я стараюсь не обращать на неё внимание и не разговаривать с ней. Когда мы говорим с мамой на людях, это вызывает подозрение. Я не хочу привлекать к себе ненужное внимание. Вот мы взлетаем. Планолёт мягко летит по воздуху, рассекая его своими лопастями так, что тряска совсем не чувствуется. Я не смотрю в окно лишь от того, что мне не хочется. Мама смотрит, но ничего не говорит, ибо я понимаю - она просто делает вид, что смотрит куда-то. Раз я ничего не вижу - она тоже не может видеть. Это, как бы, логично. Прилетев на место назначения, меня вытащили из кабины и, усадив на кресло-каталку отчего-то, повезли по коридору. Кресло-каталка была не единственным изменением. Теперь меня сопровождал не охранник, а какой-то доктор. Скрюченный нос, которым он постоянно шмыгал и покосившиеся очки говорили о том, что он очень редко покидает свою лабораторию. Мама сказала, что ей совсем не нравится этот тип, но выбора у нас, собственно, нет. - Ваши протезы, кстати, моё изобретение, - доктор наконец-то открыл рот. Из него донёсся пренеприятнейший писклявый голос, сопровождавшийся втягиванием в себя соплей. - Как они вам? - Нормально. - Всё хорошо функционирует? - Нормально. - Ну, эм, ладно, - снова шмыгнув, он немного грустно продолжил: - Надеюсь, вам понравится форма, которую я для вас изготовил. Так уж получилось, что габариты всех трёх членов отряда совершенно разные. И для нас - делать ваши костюмы и протезы было одним удовольствием! - меня немного напрягло слово "ваши", но я не придала этому особого значения. Мне всё равно. - Понятно. Ввезя меня в какой-то большой зал, полностью забитый научной техникой, доктор поставил каталку посередине комнаты и хлопнул в ладоши, тем самым созвав остальных докторов. Выкатив из-за перегородки странное квадратное сооружение, покрытое тряпкой, он, откашлявшись, протараторил: - А теперь я хочу представить вам ваш костюм! - он отдёргивает тряпку и перед моими глазами предстаёт нечто фантастическое, сказочное. Встав с каталки, я и мама подошли ближе к нему, и я позволила себе дотронуться до него рукой. Он очень отличался от того, что я носила, будучи миротворцем. В какой-то степени он напоминал мне мои протезы - костюм был такой же чешуйчатый, только чешуя была больше и лежала плотнее. Её нельзя было приподнять, как мои пальцы. На плечах блестели металлические наплечники. Талию, бёдра и пах опоясывал каркас из такого же материала, что и наплечники. Были и наколенники. Сапог точно такой же по виду, как и мой протез, одиноко стоял рядом. Костюм был полностью закрытым, да так, что рукава закрывали мои ладони, оставляя на улице лишь протезы пальцев. На шее, сзади, был вырез для моей лампочки. - Могу я его сразу надеть? - Мы за этим вас и привели! Прошу вас, раздевайтесь. Я повинуюсь и мигом стаскиваю с себя пижаму, оставаясь лишь в одном нижнем белье. Внезапно мой взгляд останавливается на зеркальной поверхности, и я засматриваюсь на себя. Вся в ссадинах, синяках. На теле множественные швы от глубоких порезов, которые я нанесла себе своими пальцами. Где-то ещё не сошли болячки. На руках также видны следы от моих собственных зубов - я пыталась утихомирить боль, кусая себя. Лицо и кожа - непроницаемо бледны. Уже и веснушки теряются на фоне ранений и бледности. Волосы, отросшие по копчик и сильно мешающиеся, тронула седина. Корни волос - полностью поседели. А так в волосах лишь изредка проскакивают седые прядки. Больше всего их на затылке. Возможно, если бы я могла ещё чувствовать, я бы ужаснулась. Но нет, я не могу. И мои пустые глаза тому подтверждение. Они изменились. Стали темнее и разрез их немного сузился - я постоянно держу их полуоткрытыми. Да... Но мне всё это безразлично. Не интересно. Меня одели в этот костюм. Чем-то он напоминал мне очень мягкий материал, в который меня одевал Цинна на "Голодные игры", но я уже не вспомню. Сам же он весил сравнительно много, но не меньше моих протезов. Последний сегмент чешуи застёгивался прямо под подбородком. Наверно, это обеспечивало мою безопасность. - Так-так. Впору! Костюм изготовлен из тех же материалов, что и ваши протезы, но сюда мы добавили закалённую сталь - она ещё прочнее! Кстати, а вы знаете как пользоваться вашими протезами? - сказала одна женщина, скакавшая вокруг меня, словно я была рождественской елью. - Нет. - Это не хорошо. Так вот, смотрите: ваши пальцы не имеют никаких режимов. Единственное, чем они обладают, это силой. Вы ими что угодно помнёте. И порежете - чешуя очень острая! - судя по интонации, именно она придумала их такими острыми. - Знаю. - Нога имеет три режима: боевой и два повседневных. Чтобы включить боевой, постучите пальцами по полу два раза, - я повторяю за ней и мой протез начинает самопроизвольно двигаться. Его сегменты переоборудуются и на месте нормальной человеческой ноги возникает огромный острый штык. Я не впечатлена. - Это боевой режим. Вы сможете использовать эту пику, как ещё один клинок. Теперь ударьте три раза, - я вновь следую указаниям и нога трансформируется. На сей раз она стала чем-то напоминать ногу насекомого или же серп. - Это повседневный режим "два". В основном он предназначен для бега и физических упражнений. Чтобы вернуться в первый режим - ударьте один раз. Вернув протез в первый режим, я ещё раз осмотрела себя в зеркале и, вздохнув, взглянула на маму. Она, утирая "слёзы гордости", шептала, что я очень красивая в этих доспехах и я очень сильно повзрослела в её глазах. Не обращая никакого внимания на её рыдания, я подхожу к доктору и спрашиваю: - Где оружие? - я имею в виду мои мечи. - А! Вот-вот, прошу! У вас есть специальные магнитные крепления на спине. Там они и держатся. - Хорошо, - закрепив оба меча у себя на спине и перекинув волосы себе на плечи, я протягиваю руку и говорю: - Ножницы. - Зачем? - Волосы. - Но такую красоту резать жалко... - Ножницы. - Как скажешь, - доктор передаёт мне ножницы, и я без раздумий отрезаю их по уши. Сперва я срезаю кипу с одной стороны, затем с другой. Сзади я обрезаю волосы по лампочку, чтобы тем самым прикрыть её. Затем сверху. Я срезала пряди до тех пор, пока на мне не осталось того минимума, который не будет мне мешать в сражении. Единственная прихоть, которую я сделала чисто ради себя и своего "хочу" - оставила пару прядей на лице. Не хочу, чтобы мои глаза испугали кого-нибудь. Не хочу, чтобы их видели. Вновь глянув в зеркало, я понимаю, что теперь я совсем седая. И лишь кое-где пробиваются мои чёрные волосы. А так, я почти сливаюсь волосами с цветом моих доспехов. Взъерошив волосы, чтобы убрать остатки волос, я поворачиваюсь к доктору и говорю: - Я готова. Ведите. - Отлично, - направившись к выходу из кабинета, он позвал меня за собой жестом. Я и мама, естественно, последовали за ним, при этом перешёптываясь между собой. - Седина тебе к лицу. Мне кажется, что это, возможно, даже твой натуральный цвет! - Я до этого не красилась. - Ну, всё равно. Я же тебе комплимент попыталась сделать! - Ты моё подсознание. Ты должна знать, что мне всё равно, как я выгляжу. Главное - удобно. - Твоя правда... Ты не боишься? - Чего? - Ну, сейчас тебя, возможно, кинут прямо на фронт, в первые ряды, где тебе придётся убивать людей. И там будет мальчишка, вероятнее всего. Ты же видела агитационные ролики с их стороны. Он точно крутится на передовой. Ты... Ты сможешь его убить? - Да. У меня нет другого выбора, - мой голос беспристрастен. Я говорю об этом, как о своих повседневных обязанностях, но так оно, в общем-то, и есть. Конечно, подсознание немного печалится из-за этого факта - оно ещё любит Пита Мелларка. Помнит о чувствах к нему. Но это подсознание, моя мать, это больше не я. У подсознания есть имя. У меня его - нет. Я просто тело. Именно поэтому подсознание зовут Джулия. А я имени не имею. Я просто тело. Никто.