Костицын

БоЛьШаЯ иСтОрИя О мАлЕнЬкОм КоСтИцЫнЕ

После потери Мышки у меня совсем не стало денег. Я пытался найти работу, но поиск вечно упирался в то, что мне ничего не нравилось, а всё-таки находя, что было огромной редкостью, я быстро уставал от полноценного рабочего дня. Из-за безденежья мне пришлось переехать к бабушке в её маленькую однокомнатную квартирку на окраине города и поселиться на балконе. Жить мне там было положено не долго, так как зимой на балконе было ужасно холодно, а на носу уже висел конец августа и я каждый день думал о том, что никогда не смогу найти работу и съехать от бабушки, а мой заледеневший труп найдут на Рождество и подумают, что это Божья кара, что поделом мне тунеядцу и лентяюге, а глаза мои будут выпучены в ледяном ужасе и бабушка, болтая своими коротенькими скукоженными ножками не достающими до пола, будет сидеть на подоконнике и плакать в голубой платочек в белый горох. Я попросил у бабушки тысячу до понедельника и она дала. Я знал, что она забудет об этой тысяче уже через два дня и потратил эти деньги на водку и некоторые овощи, заперся у себя на балконе, а на утро проснулся от того, что бабушка стучала в дверь на балкон и кричала через неё: - Костицын, я пожарила блины! - Что?! - не понял я в полусне и полуосознании того, где я вообще и кто я такой. - Я блины пожарила. Иди скорей пока горячие, - уточнила бабушка и я услышал звук шагов, отдаляющихся от двери. Она вернулась к плите и блины зашкварчали. Можно было услышать их запах особо не принюхиваясь то ли потому, что пахло так сильно, то ли этому способствовали мои собачьи способности. Не знаю наверняка. Я натянул штаны, накинул футболку и уже собирался повернуть дверную ручку и выйти навстречу к сочным и горячим бабушкиным блинам, когда неожиданно, да и как ещё это могло произойти, из небольшого старинного серванта, который служил моим персональным складом, вырвался слабый голубой лучик. Краем глаза я заметил, как он скользит по моей мятой-перемятой домашней одежде, и остановился в своём намерении выйти покушать. Потом взял себя в руки, пытаясь не поддаваться страху перед странным и неизведанным, и одернул кисть от дверной ручки. Лучик безынтересно и хаотично плавал по мне, а глаза мои начинали болеть от того, что медленно луч становился немного ярче, чем прежде. Я пялился на него, в самый центр его происхождения в углу пустой полки бабушкиного (теперь уже моего) серванта. Казалось, что луч становится всё сильней и сильней, всё больше и больше. И я никак не мог оторвать взгляда до тех самых пор, пока не заметил, что его голубенький свет обволакивает всего меня и всё, что меня окружает - это он, а сам я плавно спадал по диагонали в его бесконечную, освежающую и слепящую глубину, и миллиард звуков одновременно создаёт в моём рту и желудке щекотание сравнимое только с щекотанием крылышками сотни карликовых салатовых мушек, будто уронил лицо в облако из них и маленькие насекомые заползли в твои уши, рот и нос, а всё, что ты видишь - это беспрерывное салатовое движение крылышек и ножек. А потом я упал и какое-то время мне казалось, что меня нет, но потом выяснилось, что это не совсем так. Исчез не целый я, а какая-то моя часть, причем довольно-таки важная. Я осмотрел своё тело в поисках пропажи, но руки и ноги были на месте, как и прежде. Уши тоже были на месте. Я крепко сжал их в руках. Я прекрасно видел, но на всякий случай всё-таки пощупал глаза и заодно убедился в том, что могу чувствовать боль, когда нажал на глаза слишком сильно. Затем я снова взглянул на ноги и всё понял. Я потерял вовсе не часть тела, не орган и память. Я потерял восемнадцать лет жизни и об этом мне сказали сандалии бесстыдно улыбающиеся мне с моих же стоп. Бабушка купила мне их когда мне было девять и я отчетливо помню, что я терпеть не мог эти самые сандалии. "Мне девять?" - подумал я, испугавшись от своей собственной догадки. - Да, тебе девять. - ответил грубой голос откуда-то сверху. - Ты кто? - теперь уже вслух выкрикнул я и услышал свой девятилетний детский голосок. - Я - Голос, - ответил Голос сверху, где-то внутри моей головы. - Понятное дело, но чей? Голос же должен быть чей-то. - спросил я и немного поежился от того, как непривычно для слуха звучал мой собственный голос. - Ничей, но если учесть то, что я говорю здесь и сейчас только с тобой, то можно считать, что я твой голос, хоть это и будет не совсем правдиво. Голос запутал мой ещё не созревший разум с памятью зрелого мужчины и я решил называть его просто Дедушкой. Не знаю как, но Голос это почувствовал и против не был: - Если ты так хочешь, можешь называть меня Дедушкой. - Ты читаешь мои мысли? - Ты их слышишь, чем же я хуже? - произнёс дедушкин голос. Было слышно, что он немного обижен моим вопросом. - А где я, Дед? Голос многозначительно вздохнул. Будь у него лицо, я уверен, он бы повёл бровью. - Не должен же я лишать тебя единственного плюса, который достался тебе с этим возрастом и ненавистными туфлями - любопытства и возможности всё исследовать, удовлетворяя его. "Действительно!" - подумал я. А Голос добавил: - Я вообще никому ничего не должен. Я осмотрелся и понял, что стою посреди чайного поля... - Плантации, - поправил меня Голос-дед. Да, я стоял посреди чайной плантации. Листиками кустарников играл лёгкий ветерок и небо над полем было до невозможности огромным, тяжёлым и голубым. Казалось, оно прижимает меня к земле, в то время, как свежие чайные растения и приятное дуновение ветра пытаются заставить меня бежать, лететь и растворяться на тысячи частиц, чтобы охватить собой как можно больше пространства, впустить в себя как можно больше этого растительного запаха, чтобы воздух пробрался в каждый тайный закуток моих души и тела. И я побежал. Я побежал, раскинул руки в разные стороны, словно птица. Я был готов к полёту, но то, что со мной происходило, по ощущениям было лучше любого полёта. Моя правая рука указывала на океан. Я был уверен, что это именно океан. Он кричал мне: "Быстрее, Костицын!" и я бежал так быстро, как только мог. Я не чувствовал усталости, не чувствовал даже своих ног и это нравилось мне всё больше. С каждым шагом часть меня отнималась и становилась лёгким пёрышком, пока сам я не превратился в скоростную ракету, которую не была способна остановить никакая сила на земле, а океан шумел и радовался моей метаморфозе и поднимал свои волны на десятки метров, чтобы те разбились на миллионы капелек, падая, подобно тому, как я падал в неистовое удовольствие и рассыпался, подобно песку, которого несло, несло на невероятной скорости, и листья щекотали мои частицы и каждый отдавал мне свою влагу и молодость. Внезапно Голос-дед врезался в мой мозг осколком старого грязного зеркала: - Стой! - грозно крикнул он. И хоть он и был достаточно пугающим и строгим, я так и не смог остановиться. - Это ещё зачем? - выкрикнул я ему на бегу. - Затем, - пригрозил Дед, - что ты не остановишься никогда, если не сделаешь это сейчас. Разве ты хочешь чтобы твои ноги стёрлись, - продолжал он, - разве не чувствуешь, что эта плантация просто управляет тобой, пытаясь сделать тебя очередным своим удобрением! ОНА РАСТЁТ НА ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ КРОВИ! И я остановился. Это стоило мне усилий. Из-за слишком резкой остановки на такой античеловеческой скорости, я таки споткнулся об один из кустов и пролетел ещё пять метров в падении, наконец приземлившись, закопался лицом в землю. - А теперь медленно встань и уйди отсюда, - выдал рекомендацию Голос. - Спасибо, Дедушка, - ответил ему я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более ядовитей. Нос саднил. Наверное, я содрал с него нехилый участок кожи. Я встал и разочарованно поплёлся в обратную сторону от предательского океана, в надежде найти хоть какую-нибудь дорогу. Теперь уже на ноги свалилась вся та боль, которая, словно по волшебству, исчезла при беге по плантации, и я еле волочил уставшие ноги, а кустарники отчаянно цеплялись за меня своими веточками, но были не настолько цепкими, насколько я в тот момент был разочарован и подавлен. С одной стороны такая смерть казалась мне наиболее приятной из всех, что я знал ранее. С другой стороны, умирать было страшно и не хотелось, и я злился на Голос за то, что он не предупредил меня, хотя наверняка знал о коварности океана и прилегающей к нему плантации. - Почему ты не сказал мне сразу? - разозлился я на Голос. Голос ничего не ответил. Если бы он был хотя бы маленькой тучкой на небе, я бы мог предположить, что в это время он улетел от меня куда-то уж очень далеко и потому меня не слышал. - Эй, дедушка! - крикнул я снова, - ты здесь? Нет ответа. "Ну, ладно" - подумал я, - "Черт, с тобой, дедушка. У тебя ведь даже тела нет, что ты можешь знать о том удовольствии, которое я только что испытал на этом грёбаном поле... извиняюсь, плантации!" Но и мои мысли голос не прочитал. Похоже, его здесь действительно не было. Я вышел из зарослей чая и на удивление обнаружил, что плантация находится между океаном и рекой. Причем река текла параллельно береговой линии. Так не бывает. Я думал о том, как это абсурдно и не правильно, но подойдя поближе обнаружил, что река искусственная и проблема её течения перестала быть для меня насущной. В реке вовсю плескались люди. Течение её было совсем слабым, что позволяло людям плескаться в ней, словно в бассейне. Там были дети, взрослые и даже старики, но больше всего было взрослых. Я очень обрадовался людям и подошел к одному из них, чтобы спросить как добраться в город. Должны же все эти люди где-то жить и я спросил у одного сеньора в зелёном надувном круге с розовыми цветочками: - Сэр, вы не подскажите мне, как я могу попасть в ближайший город? "Сэр" молчал и продолжал барахтаться и радоваться воде, как ребёнок. - Сэр, вы меня слышите? - никакой реакции, - Вам не нравится, что я называю вас сэром или что? Всё та же волынка. Потом я подошел к грудастой пухлой женщине с детьми. Ни женщина, ни её дети, если это были вообще её дети, внимания на меня не обратили, продолжая брызгать друг на друга воду. Я подходил ещё ко многим, просто от того, что не знал, что мне ещё делать. Наконец мои муки прервал голос: - Не думаю, что им есть до тебя дело, - холодно вынес он свой вердикт. - Эй, что это значит? - разозлился я, и так уже взведённый игнорированием этого отвратного речного народишка. Голос молчал. Ещё один ублюдок! Мелкая шавка! Сошка! Урод! Бестелый! А эти... эти - немые ублюдки! Я махнул на людей рукой и решил идти против течения. Меня мало интересовало куда впадает река, хотя впадала она явно не в океан. А куда? Не интересно! Я шёл вдоль реки, а эти довольные жизнью люди всё не кончались. Река ими просто кешила. Плантация была далеко позади, как вдруг голос решил снова посетить меня. - Хочешь расскажу как я очутился здесь и стал тем, кем сейчас являюсь, то есть - никем? - предложил он. - Валяй, - ответил я. Мне уже было всё-равно, лишь бы добраться до города и узнать там могу ли я попасть домой и как я вообще тут очутился. Ну, и напоследок, что это за место и почему тут всё такое странное. - Я был таким же мальчишкой, как и ты.., - начал Голос-дед, но я прервал его: - Я не мальчишка. Мне двадцать семь! - А выглядишь на девять. Я раздраженно гавкнул в пустоту. - Так вот, - продолжал Голос-дед, - мне было девять и я гулял по своему замку, как вдруг увидел свет в одной из комнат, в которой до этого ни разу ещё не бывал. И знаешь, это был не обычный свет от свечи, а холодный голубой лучик. Я пошёл за ним и очутился на той самой чайной плантации. Я тоже ощутил это, хоть ты и думал, что я не мог этого чувствовать. Когда-то я тоже чувствовал. И океан, также, как и тебе, кричал мне чтобы я бежал. И я бежал. Бежал и не мог остановиться. Солнце спряталось на дно океана, а я всё бежал и не чувствовал усталости. Прошел день, второй. Мои туфли стёрлись, ступни начали кровить. Так стирались мои ноги о жесткую землю и торчащие из-под неё корни кустарников. Я перестал видеть глазами и превратился в голос, а моё тело продолжало наматывать круги и медленно разрываться на куски. Когда сил у моего тела больше не было, я увидел, как ветки кустарников разрывают его на десятки частей. Огромным красным пятном окрасилась плантация. Я понял, что поле питается человеческой тушей, и всё, что я мог сделать, превратившись в дух, - это спасать остальных, попавших в плен иллюзии. Но и они потом умирали. Здесь все умирают, - Голос тяжело вздохнул и повторил свои ужасные слова, - Здесь все умирают. Абсолютно все. Мне стало страшно. Я не понимал зачем он всё это мне говорит, если я обречён?! Я посмотрел на небо, словно обращаясь к невидимому лицу голоса, но так ничего и не увидел. Меня охватывало чувство злобы. Оно разрывало меня изнутри. - Зачем ты спас меня, если я и так обречён на смерть? - заорал я в небо, - Зачем, дедушка? - Так ведь у каждого должен быть шанс, - ответил мне он, - Я не имею права отбирать его у тебя. У каждого должен быть шанс...