Костицын

Я проснулся на полу в чьей-то квартире. Не помнил, что со мной происходило, но чувствовал, как ебало опухло от слез и водки. Хотелось умыться, но не хватало сил встать. Я лежал в ногах у Сони и стоит заметить, что мы вовсе не были парой. Мы даже друзьями не были. Хотя, еще раньше многие знакомые говорили мне, что Соня та еще баба и что лучше бы я мутил с ней, чем "со своими малолетками", но к Соне меня абсолютно не тянуло. Её худое тело не привлекало меня. Я слышал, как она пела, чуть ли не плача, я был уверен в том, что вчера мы могли плакать вместе, могли даже в обнимку, но что с того. Мне даже не хотелось обнять её, когда она вот так вот лежала рядом, в одних труселях. Собравшись с силами, я встал с кровати и долго еще бродил по комнате, вспоминая вчерашний день. Ну, да, я плакал и от этого осознания моя история становится слащавой и мерзкой для меня же. Я ныл, как тринадцатилетняя девчонка и не верил в то, что я там, где я нахожусь. Не помню чтобы мое местонахождение расстраивало меня так сильно, как в тот вечер. Я даже могу с уверенностью сказать, что мог плакать не только из-за того, что я в этом доме, среди этих людей, хоть и хороших, но определенно чужих, а от того, что я в этом мире, хотя у меня были все возможные инструменты, чтобы построить себе космическую ракету и улететь куда-нибудь нахуй от всей этой чертовщины и грязи. Вчера я думал об этом и меня накрывало, хотя я выпил только литр мицнухи, меня рвало от ужаса, как под чем-то более серьезным, чем ебаный литр мицнухи. Но я здесь, сейчас. Я всё еще здесь. Соня спит, отвернувшись. Я вижу краешек её трусов, выглядывающий из под одеяла, достаю старый плеер, который ещё в школе купила мне мама. Я бы хотел рассказать какую-нибудь историю, аля "вот старая вещь, а, кстати, с ней связана одна забавная история...", но ничего интересного с плеером, как и со мной, в общем-то никогда не происходило и вряд ли произойдет когда-нибудь. Пошел с этим устройством на кухню, сел на табуретку напротив окна и стал смотреть. Я смотрел в окно так долго, что мог бы описать это место с потрясающей точностью и через десять лет. Я втыкал в окно в общей сумме два часа, пока Соня не проснулась. И я бы мог описать вам это место прямо сейчас, но нахуй. Я не хочу. Листья тряслись на ветру и от их движения что-то неведомое внутри меня тоже начинало двигаться. Это происходило неосознанно и со стороны всё было невероятно скучно и затянуто, но каждое подрагивание листика заставляло меня ожидать следующего, словно без этих механических движений остановится биение моего сердца или я не смогу дышать. Будто мою мать взяли в плен и если я моргну или отвернусь, то веревку в ту же секунду перережут и на мою маму свалится огромный валун. Проснувшаяся Соня попросила меня купить ей угля. Она ворвалась на кухню, как грозовая туча (очень подзаебанная туча, которой приочень херово): - Ты бы видел, что я там натворила, - сказала она, всё также в одних трусах. Я молча прошел за ней в комнату и увидел огромную лужу блевоты на кровати, где спала Соня (и я в её ногах), и еще одну такую же лужу рядом с кроватью на полу. - Наверное, ночью рыгала.. Я не помню вообще того, как рыгала. Ну, у меня такое бывает, хотя странно. Я вроде много не пила. Помолчала, посмотрела на лужу и добавила: - Слышь, мне так херово, Костицын, ты можешь сгонять за углем? - А где аптека? - спросил я, Соня мне объяснила и вышел с пятидесяткой в кармане, хоть уголь и стоил всего десять рублей. По дороге забыл, что собирался купить на остаток, и купил себе немного валерьянки. Вернулся домой (чей это все-таки был дом?), отдал Соне уголь, она равнодушно поблагодарила, а сам я выпил восемь таблеток валерьянки. Хотел выпить еще больше, но она оказалась противной. К моменту моего возвращения Соня уже успела отмыть пол. На двери ванной висело мокрое одеяло, которое Соня пыталась отстирать, но желтые пятна въелись слишком глубоко и очистить одеяло без порошка, которого не было, было нереально. Я прошел за Соней в комнату. Она все так же была в одних только трусиках. Я молчал, мне было неловко и душно, а Соня подошла к соседней кровати, понюхала одеяло и сказала: - Фу, бля оно тоже. - Чего тоже? - не понял я. - Ну, глянь. В рыготне. Соня еще какое-то время подумала. Снова понюхала и подытожила: - Ну, нахуй. Не мое - мыть не буду. Еще и цвета другого. Точно не мое. Я права? - Ээ.. наверное. - только и смог сказать я. - Я одеваюсь, и мы уходим, окс? Тебе куда вообще? - В Запределье. - Мне не по пути, но я отведу тебя на вокзал. - любезно предложила Соня. Она отвела меня не совсем на вокзал. Довела до развилки, где я добротно потерялся на целых полчаса, но потом оказалось, что она бросила меня совсем рядом с вокзалом, а я просто ходил кругами, как дурак, и спрашивал направление и неправильных людей, потому что они давали мне неправильные ответы на мои достаточно лаконичные вопросы. По дороге к этой самой развилке Соня несколько раз прочистила свой желудок. Я боялся к ней подойти и помочь ей, потому что толком не мог понять, как именно я могу помочь ей в этой ситуации. Потом я всё-таки понял, что было бы очень кстати предложить ей салфетку или свой носовой платок, но у меня ни того, ни другого не было и я очень сильно разозлился на себя из-за этого. Соня не обняла меня на прощанье. Только сказала мне неправильное напрвление из-за которого я и заблудился. Но я не сердился на нее, в тот день она была похожа на мертвую кошку, размазанную по асфальту, если не придумать метафоры похуже. Позже, в автобусе, я злился на себя самого из-за того, что оказался безумно далеко от дома. И хоть этот город и был мне намного приятнее Запределья. И лучи солнца здесь нежно ласкали меня, когда в моем городе они втыкались в меня горящими стрелами, я злился, что попал сюда, потому что обратно пришлось ехать целых одиннадцать часов, а бабушка на переднем сиденье сняла свои туфли, объявив газовую войну. Я оказался в другой стране.