Глава 6. В которой я опять опускаю письмо и тихонько целую страницы.
21 июля 2016 г., 21:42
Дорогой Костицын,
на самом деле, не знаю, зачем я пишу тебе, ведь ты мне не отвечаешь. Снова, снова темнеет так рано, а я все надеюсь, что мне придет письмо. Надеюсь тщетно, но время ожидания всегда было для меня самым сладким и томительным. Хотелось бы сравнить это с тушеными овощами, но не знаю будет ли тебе так приятно от тушеных овощей, как мне.
Мне нужно рассказать тебе о том, что происходит со мной в санатории, потому что я не могу рассказать об этом учительнице, а ты единственный, кому я доверяю, хоть ты и бросил меня тут. Я правда верю в то, что это временное помешательство. А я - цветок, который забыли полить, но я, быть может, что-то вроде кактуса и смогу еще долго быть зеленой, кто знает.. Пока я зеленая.
Жадно смотрю на тех, кого забирают с собой родители. Чувствую себя, как в детском доме. Только этот детский дом - темница, а я в нём раненая птица.
Мне надоело замечать новое. Я уверена в том, что что-то новое есть всегда, но я просто не хочу больше это видеть. В какой-то момент мне показалось, что скука пожрёт меня здесь с ногами и выплюнет санаторские мягкие тапочки, но, как всегда это бывает, жизнь закрутилась вихрем. Это случилось неожиданно. На прошлой неделе в мою комнату по вентиляционной шахте пробрался рыжий горбатый мальчик и представился Цахесом. На самом деле, его, конечно, не звали так и с настоящим Цахесом, по прозванию Циннобер, его сближало только наличие горба. Сам Цахес не такой уродливый, как персонаж из книги, но это спорная ситуация. Для кого-то горб является первопричиной считать человека уродом, для кого-то шестой палец. Лично для меня пока что самый уродливый человек - это я сама. Иногда в порыве злости я думаю, что самый настоящий урод - это ты. Но твое уродство не такое. Оно.. я думаю, оно настолько несущественное, что его подлинную суть можешь видеть только ты сам и то по четвергам. В общем, я думаю об этом не долго, а потом ненавижу себя еще больше только за то, что так подумала о тебе.
Цахес сказал, что ему на следующей неделе исполняется двадцать лет и что он искал выход из санатория, но набрел только вот на мою комнату. Наверное, хотел отпраздновать не на больничной койке. Кстати, я не поверила, что ему уже скоро двадцать. Наверное, это из-за его детского лица и того, что горб делает Цахеса совсем крошкой.
Мы договорились иногда встречаться ночью и рассказывать друг другу истории о том, чего один из нас не знает и не может знать. Цахес рассказал мне одну про санаторий, потому что я никогда не видела в нем ничего дальше чердака, затуманенного двора и собственной комнаты.
Это была какая-то легенда про девушку в белом платье. Скучная, но я дослушала до конца и, честно говоря, ничего не запомнила кроме того, что девушка в белом поднимает юбку перед девственниками. Не знаю к чему это вообще, но Цахесу эта часть в легенде (если это легенда или что это вообще такое) понравилась больше всего и он повторил это несколько раз.
Я рассказала Цахесу про войну, которая когда-то была в Запределье. Я знала только то, что это секретно и что выпускниц из моей комнаты убило что-то с этой войны. Я знала совсем мало, но мне хотелось, чтобы хоть кто-то выслушал меня с интересом, поэтому я наврала ему с три короба про огромных летучих мышей и железные машины, которые давили людей намертво и на поле боя оставались человеческие блины, которые собирал Бог и жарил. Не самое лучшее занятие для Бога. Не думаю, что он поступал бы так, но в момент рассказа я видела, как заинтересован моим рассказом Цахес и это подстегнуло меня напридумывать херни.
Первым и последним человеком, который слушал мои сказки, был ты.
Когда я смотрела на Цахеса мне становилось грустно. Должна признаться, что каждый раз, когда я его вижу, я хочу, чтобы на его месте был ты, но в то же время мне бы очень не хотелось, чтобы ты был рыжий, горбатый и лазил по вентиляционной шахте, потому что люди настолько брезгают тобой, что закрывают в отдельной комнате в конце коридора и кормят кашами на воде.
Пожалуйста, я умоляю тебя, ответь мне! Я устала говорить что-то тем, кто совсем не заинтересован во мне лично. Учительница, Цахес - они слушают меня только потому, что также одиноки, как и я. Нам просто некуда деваться. Мы заперты внутри ротовых полостей друг друга. Наши уши прикованы к ушам друг друга. Это бесконечная цепочка, в которой приходиться изображать интерес. Но я не хочу так. Я хочу рассказывать всё тебе, потому что ты не притворялся. Я надеюсь, что ты не притворялся.
Что-то я в последнее время слишком много надеюсь.
С любовью, твоя Маша.
Дорогой Костицын, мне очень больно. Обжигающе больно. Резко, колко, жарко, холодно, страшно. Черти побери! Я не знаю сколько еще слов мне нужно тут написать, чтобы ты понял насколько мне больно. Эта боль, которая пришла, она пришла, понимаешь, она смешалась с моим непониманием того, почему ты не отвечаешь мне. Я поступила неправильно. Я не знаю почему я это сделала. Я, я, я, я. Слишком много "я" в этом письме, но, по правде, я не заслужила ни одной буквы в свою честь. Я сомневаюсь даже в том, есть ли теперь у меня эта самая честь. Вероятно, её никогда и не было, раз я всегда в душе была способна предавать даже свои собственные желания. Если ты и читал мои письма, то после этого письма ты, скорее всего, будешь сжигать мои последующие письма не читая. Вчера Цахес снова пришел ко мне. Ему было как-то особенно грустно. Я еще не видела его таким. Я пересказала ему сюжет какого-то дурацкого фильма без сюжета, но в котором было много шуток, которые, как я думала, поднимут настроение Цахесу. Но они его даже чуть-чуть не колыхнули. Он предложил мне отправиться в его комнату и я отказалась. Мне показалось, что я могу застрять в шахте или что-то наподобие этого. Раньше я этого не замечала, но когда жизнь столкнула меня с этим, я заметила, что все-таки боюсь замкнутого пространства. Это же так называется? Цахес посмеялся с меня и сказал, что если он со своим горбом может свободно там перемещаться, то я и подавно пролезу там без особых проблем. Что правда, то правда. И мы отправились. Переползли по шахте, наверное, через весь санаторий. Я смогла заглянуть в огромное количество комнат. И в комнату лесных людей, которую уже давно мечтала увидеть. Я видела очень гибких и видела огненных людей. Они меня испугали и больше я в комнаты не заглядывала. Боялась после этого увидеть что-то еще более жуткое, чем человек, который горит и не умирает. Не знаю почему меня это так перелопатило, но мурашки не сходили с моей кожи, пока мы с Цахесом наконец не спустились в его комнату. У него там была только небольшая кровать, которая занимала одну треть всей комнаты и небольшой экранчик напротив кровати. Больше ничего. Впервые я подумала о том, что еще неплохо живу здесь, ну, и мне стало ясно почему Цахес так сильно хотел сбежать отсюда. Его комната была больше похожа на камеру для преступников, за исключением экранчика. Цахес объяснил, что этот экран его единственное развлечение. В определенные часы по нему показывали всякие разные штуки, которые должны были положительно влиять на Цахеса. Я так и не поняла, что это за штуки и для чего им влиять на что-то (что?) в Цахесе. Мне он показался вполне нормальным парнем, кроме того, конечно, что он так и не сказал мне до сих пор своего настоящего имени, но его можно понять. Он, как я себе это представляю, просто привык к прозвищу, ну, или его зовут Себастьян или Людвиг, или Миша. Горбач по имени Себастьян.. эдакое издевательство. Компенсация утраченной возможности быть красивым внешне, работать на обычной работе с обычными людьми, носить педерастические кофточки с вырезом на спине и заниматься бальными танцами. Не большая потеря для меня, но может Цахесу когда-то всего этого хотелось. Кто знает?! В общем-то, мы пришли вовремя. Вовремя для Цахеса, но очень не вовремя для меня. Где-то через пятнадцать минут после того, как мы залезли в его комнату по шахте, экранчик напротив кровати включился и мне всё стало ясно. Я не могу описать то, что увидела, но я попытаюсь. Это правда сложно для меня, но каждый раз когда я вижу это снова, я вспоминаю, что скоро весна и мне становится легче. Весной нечего жалеть о том, что быть может зимой тебе довелось озябнуть и оказаться в самой принеприятнейшей ситуации. Жаль только, что тогда мысль о весне никак не помогла мне. На экранчике я увидела, как около десяти бурых лошадей застряли в колючих зарослях и никак не могут выбраться. Лошади ржали и рыпались в разные стороны, но колючки только еще глубже впивались в их кожу. Во все стороны брызгала кровь, она лилась рекой, но кони по-прежнему были живы и все также отчаянно пытались вырваться, но растение не отпускало их. Я стояла в ступоре и никак не могла поверить в то, что я вижу. Это продолжалось не больше тридцати секунд, но этого хватило для многого. Хватило для того, чтобы я перепугалась насмерть. И главное, этого хватило, чтобы Цахес сошел с ума. Теперь я понимаю, что то, что показывали по экрану, всегда вводило его в это состояние. Не знаю, что это было, но в глазах Цахеса словно вспыхнул пожар. Он улыбался и смеялся, а я только и смогла, что вплотную прижаться к стене и надеяться, что всё это очень быстро закончится. Но это было только начало. Когда экран погас, Цахес схватил меня и повалил на кровать... Я думаю, ты понимаешь к чему я клоню. Пока это происходило, мне казалось, что я по-прежнему слышу неистовый крик лошадей, но то ли они кричали только в моей голове, то ли это был мой собственный крик.. мне не понять этого теперь. Я вернулась к себе сама и загородила выход из шахты самым высоким комодом, который был у меня в комнате. Не знаю, как ты будешь относиться ко мне после этого. Я не пытаюсь оправдаться. Единственное, что я могу тебе сказать и не знаю посчитаешь ли ты это чем-то хорошим или только еще больше разозлишься на меня, но когда Цахес трахал меня, все что я могла - это плакать. Мне казалось, будто ты видишь меня сейчас. Но я ничего не могла сделать. Он оказался сильнее. Но я повторюсь, я себя не оправдываю. Пусть это и изнасилование по всем внешним признакам, но я сама согласилась туда прийти. Никто не заставлял меня. НИКТО не пинал меня в спину. Моя совесть и честь засохли и отмерли. Но моя любовь к тебе, какой бы грязной и отвратительной она сейчас не была в свете случившегося, все еще рвется наружу. Только она не дает мне считать, что я поступаю правильно. Если я когда-нибудь в этой жизни еще раз встречу Цахеса, я сделаю вид, будто я его не знаю. Но я никогда не смогу поступить так с тобой. Я не прошу прощения. Ты сам дашь мне его, если захочешь. Я прошу только одного - ответь мне, пожалуйста, каким бы ни был твой ответ. Даже если в твоем письме будет только одно слово - "ненавижу", я буду целовать клочок бумажки с этим словом каждый день. Перед сном, с первыми лучами солнца, каждый раз, когда я буду вспоминать, как ты рассказывал мне о своей жизни. Может быть тогда станут легче грехи и светлей голубые ошибки, я не знаю. Не грусти обо мне. Я грущу за нас обоих.С любовью, навеки твоя Маша.
Дорогой Костицын, я опять посылаю письмо. Мне абсолютно не важно где я завтра проснусь. Меня выгнали из санатория. Это длинная история, но для этого я и пишу свои письма, чтобы делиться с тобой своими длинными историями, какими бы мерзкими они ни были. Всё началось после той неприятной ситуации с Цахесом. Я забыла сказать тебе о том, как он отпустил меня, когда я расплакалась. Не думаю, что это сделает его или меня, хоть немного лучше в твоих глазах, но он правда меня отпустил. Отпустил и спросил почему я плачу. Я рассказала ему о тебе и в этот момент он почему-то захотел мне помочь. Под подушкой у Цахеса хранились таблетки, которые ему выдавали врачи, но он не пил их. Сначала прятал под языком, а потом складывал под подушку. Эти таблетки помогали Цахесу не чувствовать себя таким уродом, каким он был на самом деле. Он отдал мне их все, штук пятьдесят. Я что-то сказала и ушла. А когда вернулась в комнату, я сразу же попробовала и не почувствовала ничего. Я пила эти таблетки каждый день по две штуки в день, утром и вечером, но никаких изменений так и не происходило, пока случайно проходя мимо окна, я не заметила в отражении в стекле свое лицо. А потом услышала шепот Цахеса из заставленной шкафом вентиляции. Он сказал: - Это поможет тебе понять какая ты красивая в реальности. - Но девушка в отражении.. это.. это не я. Она слишком красивая. Её можно полюбить, но только не меня. - Даже горбача рано или поздно кто-нибудь полюбит. - ответил мне Цахес и это было последнее, что он мне сказал. Больше я никогда не слышала его голос. Я вспомнила историю, которую мне рассказывал мой дедушка. Это всегда была одна и та же история. Мне было пять лет, я садилась к дедушке на колени, а он рассказывал мне о том, как убивал белых медведей на севере. Он единственный защищал северный лагерь исследователей. Потом дедушка показывал мне коготь белого медведя, который сохранил на память и старого засушенного ската, которого он сам поймал руками и сам засушил. Сейчас я не знаю где этот скат. Вероятнее всего, бабушка уже давно выбросила его. И вот после всех этих историй про приключения дедушки в молодости, он подходил к самой интересной части его рассказов. Он пересказывал мне сон, который снится ему каждый день. Это самый обыкновенный сон, в котором всё так, как и всегда, за исключением одного - нет никого, кроме него самого. Иногда я думаю, что мир был бы идеален для меня только в таком вот сне или даже правильнее будет сказать - в таком же мире, в котором не будет никого, кроме меня. Только в этом мире я не смогу винить себя за все эти ошибки и мне не будет стыдно ни перед кем за уже совершенное. Возможно, со временем, моя совесть очистится и что-то изменится. Я просто привыкну к пустым улицам, заведу себе птицу. Словлю какого-нибудь воробья и посажу его в клетку, как однажды меня посадили в неё. Я стала проводить больше времени у окна. Просто сидела и смотрела в отражение на краснощекую, длинноволосую девочку, в которую, в отличие от меня, можно влюбиться. Это заставляло меня успокоиться. Тревога прошла. Но только до тех пор, пока врачи не заметили следы этих самых таблеток в моих анализах и меня выгнали. Не знаю, что случилось с Цахесом из-за того, что он мне их дал, но вот меня выгнали. Я вернулась домой и не обнаружила тебя там. Я пишу это письмо в нашей с тобой комнате. Сейчас я допишу его, поцелую, спущусь по лестнице на первый этаж и полажу в почтовый ящик ко всем остальным моим письмам, которые ты так и не прочитал. Еще я должна тебе сказать.. меня бы не выгнали просто так из-за одной какой-то шалости. Таблетки полностью лишили меня моей силы. Я думаю, что мне стоит найти работу, попытаться как-то начать жизнь заново, но мне страшно даже просто выводить слова "жизнь заново" на бумаге. Это страшней смерти и атомной войны. Не страшнее только потери тебя, мой дорогой КостицынС любовью, твоя Маша.
Дорогой Костицын, прости, но я снова пишу тебе письмо. Теперь я точно знаю, что ты никогда его не прочитаешь, но что-то заставляет меня писать тебе. Только тогда, когда я пишу тебе, я не чувствую себя одинокой. Я чувствую, что ты где-то рядом и что мое существование не безразлично тебе. С каждым письмом я все больше превращаюсь в ноющую тряпку, но я ничего не могу с собой поделать. За прошедшее время я могла бы уже двести раз изменить что-то в своей жизни, найти кого-то, кто бы слушал меня, ведь ты не единственный в этом мире, кто сумеет любить слушать, но я просто не захотела это сделать. Я хочу, чтобы мои истории слушал только ты и вот именно поэтому пишу очередное письмо, которое улетит в пустоту. На прошлой неделе мне исполнилось восемнадцать и ребята в синих комбинезонах, которые когда-то забрали меня от тебя, пришли в наш (я специально говорю "наш", чтобы все еще в это верить) дом. Они не были такими злыми, как раньше. Может быть потому, что в этот раз не было тебя и угрожать было некому. Ребята забрали меня в школу и вот про школу я и хочу тебе рассказать в этом письме. Школа, в которую меня определили, называется "Магическая школа имени двоюродного брата Гумилёва". Длинное и дурацкое название, но у него, как и у всего тут, есть свой сакральный смысл, который понятен абсолютно всем и ни у кого, кроме меня, смеха не вызывает. К примеру, сама история названия этой школы упирается в древнейшую легенду, которую только называют древнейшей, ведь Гумилев и его двоюродный брат жили не так уж давно, не сказать, что в древности. Сама же школа, как мне объяснили на первом вступительном уроке для лошков, была построена неизвестно кем, неизвестно когда (но очень давно) и неизвестно зачем в очень дурацкой форме, которая лично у меня вызывает ни сказать, что панический, но некий неведомый мне страх. Или скорее тревогу. Школа имеет форму кольца. Если идти по главному коридору любого этажа, рано или поздно, все равно придешь обратно. С одной стороны, это очень удобно, а с другой это довольно странно, потому что я еще ни разу в жизни не была в таком огромном здании в форме кольца, да и вообще в здании в форме кольца. Но зато у этой формы есть свой определенный плюс - скрытый от лишний глаз чудесный сад. Сама я в этом саду никогда не была, только смотрела на него с крыльца нижнего этажа. Проблема в том, что когда я нахожусь в замке (да, это странный, но все же очень старый замок) я слышу музыку. Это необычная музыка, она вселяет какую-то уверенность в себе, что ли. Я не знаю, слышат ли её другие, но спрашивать об этом почему-то боюсь. Я ещё ни разу не слышала, чтобы об этой музыке кто-то говорил. Но когда я её слышу, мне кажется, будто и свет из окна падает по-другому и люди становятся как-то добрее. А вот когда однажды я попробовала выйти в сад, я обнаружила, что туда не доноситься ни единого звука из этой таинственной мелодии. Просто глухая тишина. Голуби ходят по траве, остальные ученики смеются и рассказывают друг другу о том, что случилось или может случиться, а я просто боюсь этого всего, потому что не слышу музыки, к которой уже успела привыкнуть. Мне страшно подумать что со мной случится, когда я вернусь в реальный мир, но пока я здесь, я стараюсь не думать об этом. Вчера был мой первый день. Заведующая попросила меня выбрать один набор одежды, который мне придется носить все время. Представляешь? Одну и ту же одежду постоянно на протяжении нескольких лет! Я долго думала и решила взять обычную черную футболку и не менее обыкновенные черные шорты, потому что черный цвет - это единственный цвет, в котором я буду уверена даже спустя множество световых лет. Но потом засомневалась и еще попросила красную шапку на тот случай, когда настроение будет не черное и нужно будет срочно что-то менять. А потом на первом уроке мне и объяснили, что к чему и причем здесь двоюродный брат Гумилева, которого у самого Гумилева никогда не было. Этот самозванец когда-то сам пришел в школу. За ним не пришли специальные люди, которые следят за равновесием в мире. Он сам считал себя таким человеком, и его просто не могли не принять. Кстати, в каждом кабинете висит его фотография, а еще никто не знает его имени, поэтому называют его просто двоюродным братом или еще проще - братом. Так я и буду его называть в этом письме. Фотография с братом значительно отличается от всех остальных фотографий, которые можно найти в классе. Если все остальные волшебники важно смотрят со своих фотокарточек в пенсне и магических колпаках, то на своей фотокарточке брат просто сидит в саду школы с саженцем яблони. На нем надеты смешные пушистые шорты на подтяжках, рубашка и гольфы. Честно говоря, он больше смахивает на соседа-педика, который приветливо здоровается с тобой каждый день, а ты пытаешься сделать вид, что не замечаешь его, чем на важного волшебника в честь которого можно назвать школу размером в несколько городских футбольных полей. И хотя сама фигура брата и его лицо довольно мужественные и резкие, а сам он подстрижен чуть ли не под ноль, в воздухе витает чувство его педерастичности. Брату было восемнадцать лет, как и мне сейчас, когда он спас школу от Красного Горобца ценой собственной жизни и навсегда остался призраком, которого может увидеть далеко не каждый. И если с историей про Красного Горобца я еще смогу смириться, то во всё остальное мне сложно верить. Легенда гласит, что брат засосал дух Красного Горобца в пылесос (тогда уже были пылесосы?), а потом выпрыгнул из окна, потому что не хотел вечного клейма героя. Он выпрыгнул с двадцать восьмого этажа прямо на скалы и его труп никто так и не смог собрать по частям, которых было уж очень много, поэтому эту затею забросили и его останки просто смыло первым дождем. По этой же причине у брата нет могилы. Всё, что от него осталось - дурацкая фотография в смешных шортиках, на которой он улыбается во весь рот. Видимо, фотограф был симпатичным парнишей. Я расскажу тебе больше, как только что-то случится, и чудится мне, что в этом месте мне точно не придется скучать.С любовью, твоя Маша.
Дорогой Костицын, прошло полгода с тех пор, как я учусь в Магической школе имени двоюродного брата Гумилева, и мне есть, что тебе рассказать. Во-первых, никакой магии меня не учат. Целыми днями я просто скитаюсь по кабинетам, как тень, и слежу за тем, что происходит на уроках, иногда слушаю о чем идет речь, но большую часть времени просто тушу в библиотеке с библиотечными голубями, которые знают побольше всех учителей в этой шараге вместе взятых. Голуби могут показать тебе любую книгу здесь, рассказать о чем она, а потом увлечься и рассказать столько всякой всячины, что челюсть отвиснет и я стараюсь забегать в библиотеку как можно чаще, чтобы челюсть отвисала у меня почаще. Если я начну описывать всё то, что рассказали мне библиотечные голуби, мне придется писать тебе многотомную книгу, а не простое письмо. Во-вторых, недавно случилось то, из-за чего я начала понимать из-за чего брат покончил с собой и сама подумываю (нет, не покончить с собой!) уйти отсюда раз и навсегда, хоть здесь и обитают самые суперские голуби на свете. Это произошло в прошлом месяце. У меня как-раз прошло черное настроение и я ходила по классам в своей красной шапке. Как ни странно, когда я её надевала никто не называл меня Красной Шапочкой. Я как-то случайно сказала об этом учителю и он переспросил кто такая Красная Шапочка, так что, думаю, с ними, волшебниками, всё ясно. Простые человеческие книги не для них. Так вот, что же случилось. Перед тем, как это рассказать, я должна уточнить ещё один момент, иначе многое покажется тебе слишком странным и ты подумаешь, что у меня шизофрения, если уже так не думаешь. Это связано с предметами, а точнее - изобретениями. Многими изобретениями и бытовыми приборами, которые были созданы не для магических целей здесь пользоваться нельзя. Это одно из самый тупейших правил школы и хоть оно и создано для того, чтобы приобщать учеников к атмосфере всей этой долбаной волшебности, это очень затрудняет жизнь самих волшебников. Хочешь разогреть еду? Хуй тебе, а не микроволновка. Учи заклинание! А пока ты его выучишь, сожжешь свой обед к чертям и так и останешься голодным. Моя же история связана со скотчем. Обычного человеческого скотча, как ты уже мог догадаться, здесь, в школе, нет. Есть только волшебный скотч, которым когда-то в древности намертво склеивали огромные валуны пирамид и всякую такую вечную бредятину, которой обычные люди очень сильно удивляются до сих пор, хотя ничего удивительного в этом и нет. Вот так и приходится каждый раз, когда нужно склеить документы или что-то еще супер важное, рисковать собственной жизнью и использовать магический скотч. Он был создан по такому принципу, что всякий раз, когда его клейкая сторона касается чего-то живого (ну, пальца неаккуратного мага, к примеру) то скотч начинает выделять яд, который призывает остальных магов, находящихся поблизости, бежать от места катастрофы, пока неумеха не издохнет полностью от своей глупости и ядовитых газов. И это просто ярчайший пример глупости всех здесь живущих. Зачем создавать настолько опасный предмет, который может за несколько секунд перетравить больше сотни человек? Мне никогда не будет известно чем думали все эти маги, создававшие подобные вещи, как и не будет известно, чем думал профессор Кем, когда из-за его оплошности скотч таки начал выделять газы. Это случилось прямо у меня на глазах, на уроке истории. Не буду вдаваться в подробности о том, как это произошло, но это произошло. Впервые за последнюю сотню лет, впервые в этой школе и, конечно же, впервые у меня на глазах. Дети бросились в рассыпную, а я стояла, прислонившись от страха к стенке класса и смотрела на то, как глаза профессора Кема медленно, но верно увеличиваются и вылезают из глазниц. Струйка синего газа начала выделяться из места, где к пальцу неосторожного профессора приклеилась ленточка волшебного скотча. Он не мог пошевелиться. Фактически, он был уже труп, хоть и еще живой. А газа становилось всё больше и я выскочила из класса. По коридору уже вовсю сигали ученики со всех курсов. О случившемся их уже успела оповестить школьная сирена и они бежали, сами не зная куда, потому как в каком именно классе случилась авария сирена им указать забыла. Я спокойно пошла по коридору с мыслью о том, чтобы спрятаться в первом же попавшемся кабинете. И как только открытая дверь попалась мне на глаза, я так и сделала. Мне не повезло. Я зашла в кабинет к профессору, к которому старалась не заходить никогда, с тех пор, как поняла, что он за перец. Я не помню его имени, но именно этот профессор славился тем, что никакая катастрофа, никакое решение школьного совета и даже апокалипсис не могли остановить его урока, тем более если была контрольная. Как раз контрольная и была. Ученики сидели на своих местах, перепуганные внешним криком, встать со своих мест не решались. Они боялись того, что за дверью, но профессора боялись еще больше. Как только я вошла в класс, профессор запечатал дверь намертво одним четким магическим жестом и наорал на меня, чтобы я села на своё место. Своего места у меня в этом кабинете не было, поэтому я просто села за самую последнюю парту, чтобы можно было и дальше осматривать испуганных учеников, которые теперь начали зыркать и на меня в надежде узнать хоть что-то о том, что происходит за пределами этого класса. Но я молчала. Мне нравились их испуганные глаза и непоколебимость профессора. Сама ситуация была такой глупой, что хотелось, чтобы она не заканчивалась никогда. НО НЕТ! Этот день предвещал быть феерическим. Я расскажу тебе об этом в следующем письме, так как это меня уже довольно сморило, а мне еще готовиться к завтрашнему уроку внепространственных путешествий, так что до скорого,с любовью, твоя Маша.
Дорогой Костицын, настало самое время для истории про Красного Горобца. Это случилось в классе профессора Дебиака (я узнала, как его зовут!) после того, как по неосторожности другого профессора вся школа оказалась в опасности из-за ядовитого, мгновенно убивающего газа. Я сидела за самой последней партой, когда в класс ворвался Красный Горобец со своей шайкой птиц. С виду это были самые обыкновенные люди. Единственное, что их отличало от обычных - дурацкие костюмы с перьями, которые, видимо, должны были служить этим бандитам для большей схожести с птицами, которыми они себя мнили. Самым ярким, конечно, был сам Красный Горобец. Его костюм отличался необычной яркостью красного цвета, с которым могла посоревноваться разве что моя красная шапка. И, видимо, не только я об этом подумала, потому что как только Горобец выломал дверь и проник в класс, его целью стала я. Он устремился ко мне через весь класс, пока его напарники, увешанные желтыми и серыми перьями и в причудливых шапках, имитирующих птичьи клювы, дразнили учителя и пугающе выпучивали глаза перед остальными учениками. Красный задал мне только один вопрос, но я уже тогда знала второе правило школы, которое строго запрещено нарушать: "Если когда-нибудь случится такое, что Красный Горобец и его банда каким-то образом вырвутся из пылесоса, в котором они заточены братом, разговаривать с ними строго ЗАПРЕЩАЕТСЯ". Ну, и в конце стояла маленькая приписочка, которая значилась под каждым школьным правилом: "Нарушишь - умрешь тотчас". Но Горобец заговорил со мной и его я боялась больше, чем какой-то там книги, потому как направленный в мою сторону пистолет сейчас был реальнее всех самых реальных угроз. Он спросил: - Где двоюродный брат Гумилева? Я ответила: - Он уже давно мертв. Горобец расхохотался и перевел взгляд на своих напарников, чтобы они сделали тоже самое, но потом снова вернулся ко мне: - Врешь? - Никак нет, - к этому моменту я уже значительно расслабилась и решила сказать всё, как есть, потому как другого пути у меня уже не было, - Как только он засадил тебя в ловушку, - продолжила я, - брат выпрыгнул в окно и разбился об острые скалы. Горобец удивился: - Зачем он это сделал? - Честно говоря, не знаю. Наверное, он просто дурак. И после этих моих слов случилось то, чего я ожидала меньше всего. Красный Горобец и его клоунская команда просто развернулись и вылетели в окно в неизвестном направлении. Как выяснилось позже, в своем разговоре с Красным Горобцом, я нарушила еще одно школьное правило, которое строго настрого запрещало ученикам плохо отзываться о брате, иначе, как уже известно, - СМЕРТЬ. Меня ничего не убило, так как, конечно же, все эти громкие слова были самой настоящей ложью, зато через несколько дней случилось то, что заставило меня пересмотреть своё отношение ко лжи. Я прогуливалась ночью по коридорам и встретила.. Как ты думаешь кого? Да, призрака брата. Он существует. Он рассказал мне о том, как газ расплавил пылесос и Горобец вырвался наружу, затем поблагодарил меня за то, что я его прогнала, но.. я не слушала то, о чем он говорил. Я просто стояла в шоке от того, что брат существовал и стоял передо мной в своих дурацких шортах на подтяжках и нелепых гольфах. Он до сих пор существует, его душа здесь, а значит я соврала одному из самых опасных бандитов волшебного мира и, рано или поздно, Горобец сам об этом узнает. Именно это и послужило почвой для моей мысли о побеге. Собирать вещи мне не придется, их у меня нет. Но на этой неделе в магической школе меня уже не будет. Может быть, когда я выберусь отсюда, мы с тобой наконец-то встретимся. Я не могу загадывать. Единственное, что я знаю наверняка - это то, что я очень этого хочу.С любовью, твоя Мышка.
