Разумный выбор

      Энакин вошел в ярко освещенную комнату, где расположились новорожденные и Падме, без приглашения. Кажется, дроид попытался что-то возразить, но ситху хватило и пятичасового ожидания после родов. Он больше не мог ждать.       Но и боялся. Боялся столкнуться с Падме взглядом. Боялся увидеть там боль. Обиду. Отсутствие любви.       И вот он здесь. Энакин бегло оглядел незамысловатый интерьер: две кровати — большая и маленькая — явно предназначенные не для жизни, а для временного, беспокойного сна. На первой сидела его жена, во второй спали два младенца. Скайуокер стремительно ворвался в комнату, но с первым взглядом Падме замер. Он не успел понять, что скрывалось за карими глазами, а Сила давала почувствовать только невероятную усталость молодой женщины.       Падме тут же отвела глаза и поправила выбившуюся из наспех убранных волос прядь. Со вздохом она, отталкиваясь руками от кровати, встала, не проигнорировав подскочившего к ней Энакина. Но прямого взгляда все же смогла избежать.       Несколько нелегких, но уверенных шагов к детям были пройдены в молчании. Ситх боялся что-либо спросить, а сама Падме разговор не начинала. Тишина давила на виски Энакина сильнее недавних страданий жены и больнее обвинений Оби-Вана, но страх не давал ему сил спросить главное.       Прощён ли он? В Силе ответа не было.        — Падме… — Энакин, не отрывая взгляда от жены, остановился у кроватки с крошечными спящими человечками. Сложно было сказать, на кого из родителей были похожи маленькие, гордо сморщенные во сне личики. Падме наконец заглянула в глаза мужа, вот только это не помогало ему продолжить, скорее наоборот — почти лишило дара речи. Ситх никак не мог понять, что кроется за этими карими глазами: страх, обида, недоверие или же столь желанное им прощение? Прощение, которое он не заслужил. Энакин прикрыл глаза и, собрав в кулак волю, продолжил: — Есть ли надежда на то, что ты когда-нибудь меня простишь?        — Уже, — коротко сказала девушка тихим голосом и опустила взгляд на детей.       Энакин не мог поверить своим ушам. Он потрясенно оглядел жену с ног до головы, краем сознания замечая, как странно видеть ее в простом светло-бежевом больничном платье без единого украшения. Столь скорое безоговорочное прощение без всякого искупления? Сенатор Амидала всегда была непреклонной, если дело касалось каких-то ключевых вопросов морали, но сейчас… Разве любви будет достаточно, чтобы искупить самую подлую ошибку?       Не будет, ситх был в этом абсолютно уверен. Никакая любовь не перекроет всю ту боль, что он ей причинил. А значит, даже это прощение понесет за собой определенные последствия. Недоверие. Страх. Все то, чего он никогда не хотел пробуждать в Падме.       Его жена тем временем тихонько сжала его ладонь, привлекая внимание, и с легкой улыбкой представила:        — Вот Люк, а это Лея, — несмотря на нескрываемую усталость, вместе с улыбкой потеплел и взгляд новоиспеченной матери, чего нельзя было сказать об отце. Энакин все еще смотрел на Падме, не удовлетворенный таким коротким и покладистым ответом. Жена тем временем осторожно поправила одеялко, в которое неловко был укутан один из младенцев, и взгляд Скайуокера наконец упал на детей.       Энакин почти не знал, какими бывают дети. Он пару раз видел их и смутно представлял, какие они маленькие и хрупкие, но… ситх внезапно понял, что ни разу не сталкивался с новорожденными, которым едва «стукнуло» несколько часов. Младенцы, с точки зрения Скайуокера, были похожи как две капли воды: сморщенные, будто бы слегка помятые, с редкими крошечными пятнышками-синячками. Энакин не проследил за рукой жены, но точно помнил, что Падме четко определила, кто есть кто в этой кроватке. Может, материнское чутье? Или она просто запомнила, кого куда положила?        — Какие они… маленькие, — потрясенно пробормотал Энакин, не решаясь протянуть руку и прикоснуться к детям.        — Хочешь подержать? — шепотом спросила Падме, которая не смогла сдержать улыбки от растерянного лица Энакина, из сурового воина в одно мгновение превратившегося в пораженного и восторженного мальчишку. Мальчишку, который разыгрывал ее в Озерном крае на Набу. Мальчишку, который постоянно смотрел на нее с такой страстью, что ей оставалось только сдаться и пустить все на самотек. Мальчишку, который в секунды гнева пугал ее и раньше. Который пугал ее теперь в сотни раз больше.       Но даже страх не давал ей оттолкнуть его.        — А… а я не разбужу их? — попытался найти отговорку Энакин — он не был уверен, сможет ли он управиться со столь хрупкими созданиями.        — Проснутся — будешь укачивать, заодно научишься, — Падме наклонилась и осторожно взяла на руки сына. Ей и самой было ужасно страшно случайно навредить детям, но девушка понимала — теперь это ее обязанность, ее ответственность, от которой никуда не убежать. Да и не хотелось. — Мне кажется, ты не слушал меня, поэтому познакомься еще раз – Люк, — Падме протянула ребенка мужу. Энакин судорожно попытался скопировать положение рук жены, одновременно готовясь ловить дитё с помощью Силы.        — Как ты… их различаешь? — у ситха перехватило дыхание, когда ребенок, слабо вякнув, открыл глаза. Голубые.       Падме закусила губу и смущенно отвела глаза:        — Я просто запомнила, кто где лежит. Пока не могу различать их, когда они спят, — с толикой смущения призналась девушка. Сын на руках Энакина вытянул плохо спеленатую ручку и разинул рот, кажется, не отрывая взгляда от второго знакомого человека в этой жизни.        — Он… он меня видит? — Энакин на секунду посмотрел на жену и тут же снова повернул голову к сыну, задавая этот же вопрос уже ему: — Ты меня видишь, да? Нет, ну конечно видишь! Я надеюсь, ты меня узнал!       Из кроватки подала голос Лея: кажется, девочка оскорбилась, что ее обделили вниманием уже в первые часы жизни. Падме поспешила взять дочку на руки и, лишь когда малышка уже была у нее на руках, поняла, что сделала это совершенно не задумываясь и, соответственно, не страшась. Однако объятия матери не спасли: дух коллективизма взял верх, и Люк поспешил поддержать сестру вторым голосом.       Падме неуверенно начала укачивать дочь, сомневаясь в том, что именно стало причиной плача Леи: недостаток внимания, голод или мокрые пеленки. Наверное, об этом женщине должен был сообщать пресловутый материнский инстинкт, но под дуэт двойняшек молодую маму хватило только на осторожные покачивания и неумело скрываемую зарождающуюся панику.       А вот Энакин преуспел. После недолгого воркования отца Люк притих, и Падме заподозрила, что без фокусов тут не обошлось. Энакин победно поглядел на жену:        — Неплохо я управляюсь?        — Джедайские фокусы? — необдуманно пожурила девушка с улыбкой. Взгляд Энакина тут же похолодел, заставив Падме отвернуться к все еще плачущей Лее.        — Да, — сдавленно подтвердил Скайуокер. Это действительно были джедайские фокусы. Успокоить абсолютный, еще не замутненный ни единым днем жизни Свет Тьмой невозможно. Стараясь отвлечься, Энакин сосредоточился на дочери, на ее несформированных в четкую форму желаниях. Это оказалось сложнее, чем ему думалось раньше. — Кажется… кажется, она голодна.       Падме кивнула и медленно пошла к кровати. Присев, она осторожно, стараясь не уронить Лею, начала развязывать воротник платья. К счастью, кормила она уже второй раз, что добавило ей хоть немного уверенности в себе. Не глядя на мужа, Амидала сосредоточила внимание на несколько успокоившейся Лее, к чему явно был причастен ее отец.       Супруги замолчали — необдуманные слова Падме дали им пищу для размышлений. Глухим эхом в голове у каждого гулко отдавался короткий, но непростой вопрос: что дальше? Они могут позволить себе на несколько часов притвориться, что вокруг царит идиллия, но от этого вопрос не исчезнет.       Она боялась задать ему этот вопрос. Дети лишили ее возможности спорить и предпринимать то, что она посчитает нужным даже наперекор Энакину, потому как теперь на ней лежит ответственность не только за свою жизнь. Но она не могла поверить, что по доброй воле пойдет следом за ситхом в новую Империю, наступив на горло своей гордости и верности своим идеалам. Не могла поверить, что Энакин изберет для них такой путь. Что согласится стать правой рукой — верным псом — Палпатина. Сенатора, которому она поверила, будучи юной королевой. Канцлера, которому она, сама того не зная, расчистила дорогу. Дорогу к абсолютной власти.       Она боялась задать мужу этот вопрос, но отчетливо понимала: если не задаст — сойдет с ума, потому что хорошо знала Энакина. Он всегда был себе на уме, всегда поступал только так, как считает нужным, даже если вся остальная галактика молила сделать что-либо по-другому.        — Эни, — тихо начала она, — Эни, молю, скажи мне, что будет с нами дальше?       Ситх все так же стоял у кроватки с уже заснувшим Люком на руках, привыкая к весу ребенка, надеясь, что будущее даст ему шанс держать детей на руках как можно чаще, потому как пока в голове вырисовывалась безрадостная перспектива.        — Я точно не знаю. Но я абсолютно уверен в одном: я должен вас спрятать. Ото всех.        — Спрятать? — переспросила Падме, укутывая Лею — запеленать дочь нормально у сенатора никак не получалось.        — Если ты не против, - кивнул ситх, не отрывая взгляда от сына. — И в первую очередь от импер… Палпатина.        — Хорошо, — Падме нахмурилась: настроение Энакина ей не нравилось. Что еще задумал ее муж, в какую еще авантюру он собирается кинуться сломя голову? В том, что Эни что-то затевает, она больше не сомневалась, иначе он бы не стал ее прятать. Ведь еще недавно он верил, что им «не надо больше прятаться», что вся галактика теперь у их ног…        — Ты так быстро согласилась, — удивленно пробормотал Энакин и наконец посмотрел на жену: та задумчиво глядела на дочь, которую держала в руках. Скайуокер решительно подошел к Падме и присел рядом, надеясь, что, сократив расстояние, он сможет сократить степень напряжения в душе жены. Ну и заодно сумел получше рассмотреть Лею, что заставило его снова безмятежно улыбнуться: — У нее твои глаза.       Падме несколько раз задумчиво кивнула, отрешенно улыбнувшись дочери, а затем, стараясь не смотреть на мужа, тихо призналась:        — Прошу, не обижайся, Эни, но… я боюсь с тобой спорить, — последнее слово прозвучало глухо, почти неслышно. Но он услышал. Вот и цена ее прощения. Недоверие. Страх.       Ситх с трудом сдержался от первого порыва вскочить и начать с жаром уверять ее, что больше никогда, ни разу в жизни он не посмеет причинить ей боль, что он сможет уберечь ее от чего угодно, даже от себя самого, но…       Она не поверит.       Энакин чувствовал это так же ясно, как и ее бессмысленно скрываемый страх в глазах. Осознание того, что самый близкий человек на свете теперь боится его, боится даже предложить свой вариант в обсуждении своей будущей судьбы, давило на него. От этой мысли в груди снова начинали закипать темные чувства, и Энакин попытался сосредоточиться на детях, на исходящем от них Свете.        — Прости. Прошу тебя, Падме, прости, я…        — Не имеет значения, — сухо оборвала его Амидала. — Возможно, если мне и детям нужно исчезнуть, то следует обратиться за помощью к королеве Апайлане.        — Прятаться на Набу глупо, там вас и будут искать в первую очередь, — фыркнул Энакин.        — Я не говорила прятаться, — Падме наконец посмотрела мужу в глаза. — Ты меня не слушал. Я сказала «обратиться за помощью».        — Какой именно? — ситх нахмурился. На что намекает сенатор (а сейчас перед ним был именно сенатор, а не неопытная мать или испуганная жена), говоря о помощи королевы Набу?        — Инсценировать мою смерть, — идея пришла к ней неожиданно, лишь стоило Падме задаться вопросом: как сделать так, чтобы ее не искали? Самый простой выход — сделать вид, что она и дети не пережили роды. — Но поговорить с ней об этом лучше мне. Нужно осторожно объяснить ей ситуацию и…        — Я сам все организую, — отрезал Энакин. Слухи о новом ученике наверняка уже поползли по галактике, а если они добрались и до Набу, то королева обязательно поделится новостями с Падме.       Энакину казалось, что он уверен в выбранном им пути, но где-то на задворках сознания упрямо засела глупая мысль: «Если ты так уверен в правильности своего выбора, то почему тебе так стыдно за свои поступки перед твоим ангелом?»       И эта мысль не давала ситху покоя, точила его изнутри еще с того момента, как они улетели с Мустафара, с того момента, когда он смотрел на бесформенные красноватые следы удушения на шее своей жены. Следы его рук, следы его темной души.       Скайуокер силой заставил себя посмотреть на Люка и сосредоточиться на нем, почувствовав, что снова падает во власть губительных эмоций. У него будет время обдумать это позже, но не сейчас, не при ней, не с сыном на руках.        — Ты уверен? Я лучше знаю королеву Апайлану, поверь мне, она не откажет, — Падме задумчиво наблюдала за реакцией мужа. Он нервничал и не мог скрыть этого — не от нее. Но это были простые переживания, их Амидала не страшилась. Ее пугало лишь то, что в любой момент родные голубые глаза могут вновь стать желтыми.        — Абсолютно. Думаю, небольшая тренировка в дипломатии вместо агрессивных переговоров мне не повредит, — попытался пошутить ситх и, выдавив из себя ухмылку, посмотрел на жену.       Падме его веселья не разделяла:        — Эни, что ты задумал?        — Хм, — Энакин нахмурился. Он и сам толком не знал, план только начал вырисовываться у него в голове. Единственное, что он знал наверняка, — Дарт Сидиус обвел его вокруг пальца. — Для начала… За Палпатином небольшой должок.        — В каком смысле? Что ты… — Амидала нахмурила брови. Тон ее мужа не предвещал ничего хорошего: обычно, именно сказав что-то подобное, он ввязывался туда, откуда выйти живым будет не так-то просто.        — Кажется, мои сны о твоей смерти не были будущим, подсказанным Силой. Кажется, они были кое-чем другим. Кое-чем спланированным Палпатином, — последние слова ситх прошипел, на несколько секунд потеряв контроль над эмоциями. На что рассчитывал Сидиус? Может, он предполагал, что в какой-то момент Вейдер выйдет из себя и уничтожит жену, не согласную со становлением Империи? Или что Темная сторона заменит ему семью, о которой он мечтал рассказать всему миру и о которой был вынужден молчать?       Падме содрогнулась. Глаза ее мужа вновь пожелтели. Пусть и на секунду.       Вот только даже в эту минуту страх перед ситхом не мог заглушить ее любовь к тому настойчивому парню, готовому на все ради нее.