Разумный выбор

      Оба солнца стояли в зените, раскалив воздух и песок. Самое худшее время для человека на Татуине: духота, жара, исходящая и с небес, и от земли… А для раба еще и безотлагательная работа, если что-то вдруг понадобится хозяину.       Энакин ненавидел это время суток на родной планете все детство, хотя зачастую Уотто не отправлял его и мать с поручениями на солнцепёк. Такое было лишь раз или два, но хозяина можно было понять: дела были действительно срочные. Можно было — вот ключевое слово. Энакин не прощал. А сейчас ненавидел полуденные полчаса жары еще больше: пора лететь.       Песок греет ступни даже через подошву. Странно, ситх не помнил такого в детстве. А может, просто отвык? Энакин покосился на Падме, идущую чуть позади. По ее лицу невозможно было понять, что она чувствует; женщина щурила глаза от яркого света и бликов, пляшущих по обшивке корабля.        — Ты забрала оттуда всё? — еще раз спросил Скайуокер и после кивка жены пояснил: — На Набу мне придется от него избавиться.        — Да, Эни, — еще раз кивнула Падме и взяла его за руку, требовательно заглядывая в глаза: — Эни, прошу тебя, молю, береги себя.       Один взгляд на ее перепуганное лицо, и он понял, что именно его ангел имеет в виду. Себя. Не Вейдера.       Скайуокер осторожно кивнул, подозревая, что не сможет сдержать этого обещания. Он и сейчас был на грани срыва, срыва в бесполезный, губительный гнев, и не мог поручиться, что этот гнев исчезнет, как только умрет Сидиус.       Значит, надо бороться. Бороться с самим собой, вести самую скрытную и самую безжалостную войну на свете, чтобы наконец стать свободным, свободным от политики, свободным от всех сторон Силы.        — Пора, — коротко сказал Энакин и на прощание едва уловимо поцеловал жену, а затем в несколько широких шагов преодолел оставшееся расстояние. Падме осталась стоять: подходить к кораблю при взлете — не лучшая идея. Да и не в состоянии она была двинуться с места.       Она уже не раз провожала Энакина в неизвестность. Вот только раньше цели были понятные, а в союзниках — Оби-Ван и армия, теперь же — весь мир был против него.       Точнее, это Энакин был против всего мира.       Скайуокер скрылся в шлюзе, который с едва слышным шипением закрылся. Еще несколько секунд — и послышалось тихое фырчание двигателя. Падме молча, почти спокойно смотрела на корабль, моля неведомую ей Силу, чтобы та уберегла ее мужа от всего, даже от него самого.       Корабль оторвался от земли, и песок, клубами взлетевший в воздух, заставил женщину сделать несколько шагов назад. Все так же молча, безэмоционально. Но сколько было в этом молчании глухого отчаяния!       Еще через несколько минут корабль превратился в точку, бледнея при выходе из атмосферы. А потом исчез.       Стоять было больше незачем.       Женщина развернулась и побрела обратно, медленно переставляя ноги в раздумьях. Она проводила еще Энакина. Мрачного, сосредоточенного, подавленного, но все еще Энакина. А кто появится на пороге фермы Ларсов спустя месяц? Энакин?..       Они в общих чертах обсудили план, но старательно избегали одного: того, что сейчас он идет убивать. Не сражаться, не защищать Республику. Убивать. Всех тех, кто может стать для их тайной семьи угрозой. Всех тех, кто ей уже стал. Но никто не произнес этого вслух, потому что понимали, что это точка невозврата, за которой всех, даже галактику, ждет либо мир без ситхов, либо всепоглощающая Тьма, нести которую будет Вейдер и которую Падме точно не выдержит.       Вопрос везения? Стойкости Энакина? Сторонних обстоятельств?       Падме тряхнула головой, желая забыть все это хотя бы на время. Забот у нее теперь и без галактики было целых две. Женщина спустилась вниз, обратно на ферму, и устало улыбнулась Беру, присматривающей за детьми. Рабочий день для семьи Ларсов был в самом разгаре, и Падме почувствовала легкий укол стыда: она вломилась в их жизнь, перевернув все с ног на голову, и взвалила на их плечи дополнительные проблемы.        — Я оторвала тебя от собственных забот, Беру, прости, — сказала Падме, присаживаясь рядом. — Я надеюсь, в будущем мы не будем отрывать ни у тебя, ни у Оуэна время…        — Забудь, — отмахнулась женщина, не спеша вставать. — Ничего страшного не произошло, напротив, сидеть с близнецами одно удовольствие, они такие хорошенькие!        — Пока спят, — с усмешкой закончила Падме, глядя на мирно сопящих детей. — Я могу как-нибудь вам помочь?       Беру покачала головой:        — Не сходи с ума. У меня, конечно, еще нет детей, но уже есть младшая сестра, поэтому поверь — тебе сейчас будет не до помощи окружающим. Мы с Оуэном уже все обсудили, первое время я буду оставаться дома и помогать тебе, а там посмотрим. Может, в С3РО откроется талант дроида-няньки…       Падме покачала головой, в глубине души признавая, что Беру права. Когда родились ее племянники, она была слишком занята политикой, а потому в те нечастые визиты Сола с удовольствием припрягала сестру к уходу за детьми под предлогом «вы же так давно не виделись, я уверена, ты хочешь посидеть с ними подольше».       Но это были другие дети. И другой дом, в котором на помощь всегда могли прийти мама с папой.       Потому сейчас Падме остро чувствовала себя абсолютно беспомощной.       Беру молча встала и, ободряюще кивнув, отошла к кухне: неожиданные гости гостями, а ужин уставшему мужу уже пора готовить. От подобного обыденного и простого действия Падме немного смутилась, пытаясь припомнить последнее нормальное и повседневное событие в своей жизни, и с удивлением поняла, что с трудом вспоминает свой последний обычный день. Почему-то казалось, что он был где-то далеко, скорее всего в прошлой, полной тайн и одновременно постоянной публичности жизни.       Только сейчас Падме осознала, как измотали ее постоянные уловки и недомолвки. Со своим мужем она не могла пройтись по парку, лишний раз посмотреть в глаза и улыбнуться при случайной встрече в Сенате, она не имела возможности даже спросить у кого-нибудь из джедаев, когда Энакин с магистром Кеноби пропадали и не выходили на связь слишком долго.       Старые друзья. Хорошие знакомые. Сенатор от Набу и молодой рыцарь-джедай.       Тайные супруги.       «Тайные, тайные, тайные…» — с отчаяньем подумала Падме, глядя на все еще спящих детей.       Энакин сможет все решить. Он всегда совершал невозможное. И тогда они смогут смело и спокойно жить, больше не скрываясь, как бы ни претило Падме то, что она сделала выбор в пользу личного счастья.       А сейчас ей всего лишь остро нужна была передышка. И, может, Татуин был для этого отличным местом.

***

       — Падме, а можно спросить? — наконец решился Оуэн. Ужин уже подошел к концу, но все до сих пор сидели за столом, наслаждаясь тишиной, наступившей совсем недавно. Возмутители спокойствия теперь сладко спали на руках у женщин, довольные собой.       Амидала доброжелательно улыбнулась и кивнула:        — Конечно, спрашивайте.        — Вопрос нескромный, но… мы о тебе знаем только имя. Может, представишься? — Оуэн под конец сильно смутился: хоть любопытство и пересиливало, подобные расспросы звучали, по его мнению, жалко.       Женщина вздохнула, но улыбаться не перестала, хотя взгляд на мгновение и отвела.        — Наверное, теперь имеет смысл представляться Падме Скайуокер, — с усмешкой произнесла она, — но вам интересно другое. Падме Амидала, сенатор от Набу, — улыбка вдруг сползла с ее лица. — Была…       Беру прикусила губу, почувствовав, как резко изменилась атмосфера в комнате. Ее, как и Оуэна, интересовало прошлое Падме, хотя и она понимала, что их гостья имеет право оставить свою жизнь в секрете. Впрочем, даже этот короткий ответ объяснял многое: манеры, наряды, украшения, которые были вплетены в объемную, хоть и простую прическу. Беру осторожно попыталась ухватиться за наименее опасную соломинку, чтобы им не пришлось заканчивать вечер в неловком молчании:        — Ты сказала «теперь имеет смысл»… Вы недавно поженились?       Падме, кажется, снова повеселела и с короткой — эх, была не была! — заминкой ответила:        — Нет, уже три года, просто я никогда и никому не представлялась так. Никто не знал о нашем браке… да и сейчас не знает, вы одни из немногих людей в галактике, посвященных в эту тайну, — женщина с грустной улыбкой посмотрела на Люка, который мирно спал у нее на руках. Разговаривали они тихо, стараясь не потревожить детей. Падме предвосхитила вопрос: — Джедаям запрещены любые… привязанности. Если бы кто-то узнал об этом, Совет бы тут же изгнал Энакина. Я не могла попросить его о таком «одолжении». Я не имела никакого права заставлять его отказаться от всего, к чему он так долго стремился.       Оуэн отрешенно кивнул, обдумывая сказанное, а потом, нахмурившись, спросил:        — Поэтому он ни разу не навестил мать, да? — в голосе Ларса, нет-нет, да проскользнула тень укора и осуждения.        — Скорее всего. До тех событий, что привели нас сюда в прошлый раз, мы не виделись с Энакином почти десять лет, но я видела, как он мучается, разрываясь между долгом и желанием помочь матери. Он не мог ослушаться решения Совета.        — Но ослушался? — закончил полувопросом Ларс, и Падме медленно кивнула, отчего-то нахмурившись. После нескольких секунд напряженного молчания Оуэн решился задать еще один вопрос, который тут же возникал после упоминания о привязанностях: — Ну, а что теперь? Спрятать жену с двумя детьми от этого его совета, кажется, будет сложнее, чем только жену.       Женщина неожиданно подняла взгляд, настороженно и в то же время твердо посмотрев Ларсу в глаза — и тому сразу стало ясно, что в сенаторы ее взяли не просто так. Падме сумела в несколько секунд взять себя в руки и спокойно и бесстрастно ответить на невольно вырвавшуюся колкость Оуэна:        — Верно. Но мой муж — больше не джедай.       Казалось, этот короткий ответ отрезал Падме от семейства Ларсов, подобно световому мечу. Теперь тишина приняла несколько другой характер: раньше она была неловкой, той, которую хотелось скорее разбавить какой-нибудь приятной беседой. Теперь — тишиной после спора, из которого каждый желал уйти с гордо поднятой головой. Беру это не понравилось; она хорошо знала своего мужа и его отношение к сводному брату, но могла понять и сидящую рядом Падме.       Падме была из другого мира. Мира, где решают судьбы целых народов, где рассуждают о добре и зле, где долг перед остальными: неважно, жители ли это родной планеты, наставники-джедаи или же Верховный Канцлер — можно поставить выше собственных чувств, выше долга перед семьей.       А Оуэн был из ее мира, мира Беру. Мира, где семья — это большая ценность, а жизни, за которые ты можешь нести ответственность, — это жизни родных и друзей.       Невозможно сойтись с кем-то во мнении, если смотришь на все под совершенно другим углом.       Голоса никто в кухне не повышал, не забывая про младенцев, но, словно отреагировав на растворенное в воздухе напряжение, Люк на руках у матери проснулся. Малыш не начал ни плакать, ни кричать, лишь поморщил носик и недовольно заворочался. Падме аккуратно проверила пеленки, но на этот раз, кажется, причиной недовольства сына было что-то не столь приземленное.        — Что-то не так? — с беспокойством спросила Беру, поглядывая то на Люка, то на Лею.       Падме покачала головой:        — Нет, кажется… мне почему-то кажется, что это Сила его разбудила. Надеюсь, он отреагировал на наш спор, а не… — женщина вздрогнула и через силу закончила: — А не с Энакином что-то произошло.        — Сила? Им чуть больше суток от роду, не думаю, что они в состоянии… — с беспокойством начала Беру, сомневавшаяся вообще в существовании Силы, не говоря уже о ее способности связывать людей сквозь расстояние.        — Юнлингов обучают с младенчества, — возразила Падме и застыла.       Юнлинги.       Глубокий вздох.       Падме встала и, натянуто улыбнувшись и стараясь не смотреть на Ларсов, как можно спокойнее произнесла:        — Надеюсь, вы не возражаете, если я вас покину. Я все никак не приду в себя.       Оуэн и Беру закивали, чувствуя, что гостья просто ищет предлог, чтобы остаться наедине с собой, что что-то в разговоре сильно задело ее, видимо напомнив о чем-то. Потому Беру осторожно положила Лею в люльку, куда Падме только что опустила Люка, и Ларсы пробормотали смущенное «спокойной ночи» женщине на прощанье.       Едва дверь за спиной Падме закрылась и женщина осторожно опустила люльку на кровать, всю уверенность сенатора как рукой сняло.       Падме не была чувствительна к Силе.       Но сердце подсказывало: своим пробуждением Люк обязан отцу.