Отчаявшийся

От того, насколько все белое, хочется выть. Белые стены, белые люди, белые халаты, белые простыни, белые таблетки. Белые ладони с белыми пальцами. Вены – тонкими нитями. Белый ослепляет. Чудовищный цвет - что может быть хуже белого? Белизна в голове, белый шум и белые помехи. Ничего у Шерлока больше не осталось. Страшно не то, что он больше ничему не верит. Страшно, что его гениальный разум распадается на атомы, молекулы, маленькие кусочки, фрагменты, как ни зови, - расплетается на тонкие нити, и никогда не сплести из этого больше ничего, и Шерлок чувствует все это, чувствует, как слабеет и сдается сознание. Смерть сознания - это физическая боль, это резь в глазах. Иногда это еще припадки на постели и хриплые стоны. Иногда, но не часто. Вообще-то Шерлок умирает молча. Он ощущает себя снегом, которому давно пора растаять. Больно ли снегу таять? Кошмарнейшая пытка – жить, не доверяя собственному разуму. Шерлок напичкан таблетками, Шерлок сидит, обняв колени, и смотрит в никуда, и смотрит вглубь себя, и внутри него с каждым днем разверзается все большая и большая пропасть. Никого нет рядом, чтобы поддержать, чтобы направить, чтобы успокоить. Джон приходит к нему. Иногда – наяву, но чаще – во снах. Он приходит вместе с чудовищами, которых Шерлок видел когда-то на картинах сюрреалистов. И Джон в этих снах – он сам огонь, он адское пламя, он огромен, больше всего сущего на Земле, и жар его опаляет Шерлока, но Шерлок не смеет двинуться. Еще Джон бывает водой - неукротимой водной стихией, океаном в шторм, волнами, способными разнести корабль в щепки. Ветром, который бьет в лицо, отнимает дыхание, и кажется, что сейчас задохнешься, и слезы выступают на глазах. А иногда – он самый обычный Джон, но это еще хуже, тогда его раздирают монстры, он корчится в их когтях, и Шерлок чувствует это, и слышит, и видит, и кричит. Ад, из которого нет спасения; разве что пустить пулю в висок, но кто даст пистолет? Он пробует вырваться наружу, но его связывают, и Шерлок бессильно смотрит на широкие мягкие полоски, оплетающие кисти рук. Полоски кажутся ему змеями, заползающими под кожу, они и есть змеи, обжигающе горячий яд в крови, и так оно и лучше, больше не придется мучиться. Зачем они спасли его? Если бы можно было разгрызть зубами только что затянувшиеся порезы, но руки разведены в стороны и привязаны, и ему не дотянуться до запястий, он знает, что не дотянуться, и все же пытается, напоминая себе собаку, бесконечно гоняющуюся за собственным хвостом. Ему приносят еду, но он не ест, и тогда его кормят насильно. Грозят энтеральным питанием – насколько может понять Шерлок эти искаженные слова, услышать голос врача через бесконечную череду кошмаров. Первые дни – самые тяжелые. Ему не дают Джона, ему не дают Лондона. Как он любит Лондон – этот вечный город, восстававший из пепла столько раз! Если бы он только мог выйти на улицу! Лондон не вылечил бы его, но спас бы. Пронизывающий ветер на набережной. Освещенный Дворец. Холодные воды Темзы. Ко всему постепенно привыкаешь. Можно привыкнуть и к кошмарам. Правда, они не становятся от этого менее страшными. На самом деле, привыкнуть к кошмарам – это уже почти конец. Жизни, чего угодно. Шерлок привык к ним. Спал он или нет – кошмары были всегда с ним, галлюцинации, видения, шорохи и стуки, голоса, которых больше никто не слышал. Джона было все меньше и меньше, все больше он видел людей, которых совсем не хотел видеть. Бывших одноклассников, сотрудников Скотланд-Ярда, одногруппников из университета – все они приходили к Шерлоку, чтобы насладиться его бессилием, чтобы посмотреть, как некогда гениальный, вечно заносчивый тип сидит на полу, раскачиваясь из стороны в сторону, как ребенок-аутист. Шерлок привык и к этому – перестал вздрагивать, когда в пустой до того комнате появлялся еще один человек. Он даже разговаривал с ними, а они отвечали, отвечали, мать их, так естественно и правдоподобно! В первый раз Шерлок был на самом деле уверен, что Андерсон пришел его навестить, но судмедэксперт растворился в воздухе прямо на его глазах, и тогда пришлось признать наличие у себя галлюцинаций. Вообще его на самом деле навещают. Ну то есть ему кажется именно так, хотя он не может сказать, была ли та Молли, чье бледное, залитое слезами лицо он видел за дверью, реальной. Сначала он злится, он кричит и требует выпустить его, но потом умолкает – нет никакого толку от криков. И он перестает обращать внимание на все, кроме Джона. Он болезненно наслаждается теми минутами, когда Джон появляется рядом. И только однажды он позволяет себе разозлиться на него. Однажды, и этот раз становится последним, когда Джон приходит к нему. Тогда он лежал на кровати и смотрел в окно. Луны не было видно, небо было затянуто тучами, и это было прекрасно. (Шерлок не любит луну, хотя и не понимает, почему. Причина есть, ее не так сложно вспомнить, сосредоточиться бы…) И боковым зрением он видел Джона. Джон в бежевом свитере сидел на полу у противоположной стены и смотрел прямо на Шерлока. Джон не был похож на чудовище, он был человеком, не стихией, и он не умирал. Он не был таким, каким его уже привык видеть Шерлок. Он просто сидел и смотрел. Он был человеком, и он улыбался – печально и светло. - Как же ты так, Шерлок,- сказал он горько и укоризненно. Шерлок не отвечал. Зачем разговаривать с тем, кого нет? Вот только Джон никуда не уходил, сидел, продолжая молчать, и был настолько настоящий, что в конце концов Шерлок не выдержал. - Где ты был так долго? – крикнул он, повернув голову и глядя в глубокие синие глаза. - Не сходи с ума, - ответил Джон. - Уходишь от ответа. - Но ведь вот он я – здесь, всегда с тобой, - Джон, оказавшись возле его кровати, не отводил внимательного взгляда. Шерлок глянул на него и коротко покачал головой. Если бы это был настоящий Джон, Шерлок мог бы рассказать, что тот делал весь день – расписать по минутам. Но по этому Джону рядом с ним нельзя было прочесть ничего. Свитер и нахмуренный лоб, и ничего не понятно. Идеально стерильный - фантом. - Тебя никогда и не было, - бросил Шерлок. Джон отшатнулся, и лицо его исказилось, словно ему было больно это слышать, а самому Шерлоку на мгновение стало страшно. Он не хотел, чтобы возле него находилось это нечто, чем бы оно ни было. Чтобы что-то стояло у его кровати, когда он беспомощен, как новорожденный. Этот не-Джон пугал его, но страх трансформировался в ярость, и Шерлок выгнулся дугой, стараясь сесть: - Уйди! Это ты делаешь меня больным! Иди к дьяволу, Джон! Я здесь из-за тебя! Шерлок кричал, захлебываясь гневом, а Джон постепенно как будто тускнел, делался прозрачным, за ним была видна стена. И вот он исчез совсем, и вместо него около кровати появились люди в ослепительно белом, и они достали белые таблетки, и вынули белые шприцы, и Луна засветила еще ярче. Сознание прояснялось, если Шерлок какое-то время не пил таблеток. Он все еще был достаточно умен, чтобы суметь ввести врачей в заблуждение. Он не буйствовал, и его отвязали, и в этом помещении оказалось огромное количество потайных мест, куда можно было прятать таблетки. От уколов он не мог защищаться, однако сами по себе уколы успокоительного были не настолько страшны. От них не было галлюцинаций. Была апатия, но апатия куда лучше кошмарных снов. А иногда даже наступали моменты, когда Шерлок мог твердо сказать себе, что здоров. (Не совсем нормален, конечно, ну да когда он был нормальным, никогда.) Здоров – и должен вернуться к Джону. Если он останется здесь, то сойдет с ума. Разве это нормально – помещать здорового человека в клинику? Врачи все как один твердили: в его состоянии наступило заметное улучшение, - но они понятия не имели, что улучшение-то и произошло только потому, что он перестал пить их чертовы таблетки. Время шло – день за днем, ночь за ночью, за окном снег сменился солнцем и дождем. Медсестра сказала ему, что скоро наступит апрель. Больше месяца. Все понятнее становилось, что выхода отсюда ему нет. Майкрофт его не выпустит – он ни капли не верит, что Шерлоку стало лучше. Один раз Майкрофт имел неосторожность говорить с главным лечащим врачом прямо напротив двери палаты Шерлока. Ничего не было слышно, но Шерлок прочел по губам. «Вы лучше меня должны представлять, насколько хитры душевнобольные», - сказал Майкрофт. Слово как пощечина - душевнобольные. В другой раз, когда Шерлок лежал, свернувшись калачиком, лицом к стене, Майкрофт вошел, аккуратно прикрыл дверь и заявил с порога: - Думаешь, я не замечу, что ты не пьешь таблетки? Шерлок неопределенно дернул плечом. - Я сходу могу назвать три места, где ты прячешь их, - продолжил Майкрофт, подходя ближе. – И так не пойдет. Это лечение, и ты будешь их пить. Слышишь меня? - Да пошел ты, Майкрофт, - пробормотал Шерлок, зарываясь лицом в подушку. - Иначе придется в буквальном смысле заталкивать лекарства тебе в глотку, что, согласись, неприятно, - невозмутимо закончил Майкрофт. - Я ведь здоров. Майкрофт только устало вздохнул. - Майкрофт! – Шерлок слышал его удаляющиеся шаги. Майкрофт никогда не оставался дольше чем на несколько минут, и только недавно Шерлок понял, почему. Младший брат в таком состоянии – это было убедительное доказательство того, что и он, олицетворение Британского правительства, не всесилен. Угроза насчет таблеток пустой не была, но пить их снова… Медленно загибаться здесь, без всякой возможности вернуться обратно в свой мир, лежать без единой зацепки, становиться шизофреником… Чем не выход, на самом деле? Так он будет хоть изредка видеться с Джоном. В конце концов, он сделал все, что мог. У него же изначально не было ни единого шанса. Не по силам оказалось дело. Он, как муха, бился в прозрачное стекло: все кажется, что свобода где-то совсем близко, но до нее не добраться. Проблему с таблетками решили за него: назначили другой курс препаратов, состоящих в основном из седативных. Так что теперь он либо спал, либо, бодрствуя, мучился от тоски. Ему позволили выходить на прогулки под наблюдением медсестер, и это развлекало первые два дня. На третий Шерлок знал о персонале и пациентах все, что только можно было знать. Он был даже благодарен теперь за седативные, поскольку от них мозг все же работал не так интенсивно. А то он просто лопнул бы от перенапряжения, пытаясь найти в четырех стенах хоть что-то интересное. Он просил книги – ему их приносили. Шерлок читал, а потом воспроизводил для себя историю именно этой конкретной книги, которую держал в руках – где и как она была издана, кому принадлежала и так далее. От книг он перешел на кроссворды и ребусы, но разгадывал их в секунды, и это было невыносимо скучно. Его спрашивали, не нужна ли ему компания, предлагали зайти в общую комнату или в столовую, где Шерлок так ни разу и не был. Шерлоку была нужна компания, но точно не эта. Он неизменно отказывался, и его перестали трогать. Он запретил себе думать о Джоне. Сумел поставить блокировку, иначе точно не выдержал бы. Теперь Джон ему даже не снился. Ему вообще теперь ничего не снилось. Хотя спать без сновидений было, безусловно, гораздо лучше, чем просыпаться от кошмаров. Майкрофт заходил к нему, и каждый раз происходил один и тот же диалог. - Выпустишь меня? - Нет. И все. Шерлок отворачивался, Майкрофт пару секунд смотрел на него и уходил. Сегодня к нему пришли снова, но это был не Майкрофт. Грегори Лестрейд с сосредоточенным лицом зашел внутрь, засунув руки глубоко в карманы куртки. Сегодня снова получил выговор от начальства, сорвался – выкурил две сигареты... Шерлок почувствовал, как нестерпимо хочется курить. - Не знал, что меня позволено навещать кому-то, кроме родственников, - заметил Шерлок, садясь. Он рад был видеть инспектора, на самом деле рад. Даже если Лестрейд не подкинет ему какую-нибудь загадку – он все равно пришел очень вовремя. Инспектор посмотрел на него слегка настороженно, пожал плечами, пробормотал что-то про сделанное для него исключение, пожал протянутую руку и сел на прикрученный к полу стул. Чувствовал он себя неловко, не зная, что можно говорить, а чего нельзя. - Ну, я смотрю, ты здесь не скучаешь, - крайне неудачно начал Грег, кивнув на стопку газет. Шерлок скривился: - Тот факт, что я нахожусь в психбольнице и накачан лекарствами, не дает никакого повода начинать разговор с такой глупости. Попробуй еще раз. Грег хмыкнул: - Не сильно-то ты изменился. Ох, то есть… извини, - вдруг смутился он. - Снова неудача, - прокомментировал Шерлок, искренне наслаждаясь этим разговором. Разговором с живым человеком, который не был Майкрофтом или медсестрой. - Как ты, Шерлок? – спросил Лестрейд серьезно. - Умираю от скуки. Я надеялся, что в Скотланд-Ярде есть какое-нибудь дело, которое я могу раскрыть не выходя отсюда. - Я не уверен, что тебе стоит напрягаться, Шерлок. - О, да Бога ради! – воскликнул Шерлок, мгновенно из пациента превращаясь в детектива. – Дело все-таки есть? - Говоря откровенно, есть одно,- Грег вздохнул, устраиваясь на жестком стуле удобнее. – Но вообще-то твой брат запретил мне… - К черту моего брата! Подробности? – Шерлок склонил голову. Привычный азарт поднимался в нем. - И я не уверен, что даже тебе оно по зубам. Абсолютно глухое дело. - Лестрейд, подробности! - Женщина, Кристен Аттвуд, еще три недели назад обратилась к нам. Ее муж пропал. Мы изначально думали, что он был похищен, но нет, ничего похожего. Миссис Аттвуд говорит, что утром она проснулась, а его нет в доме. Равно как и его вещей. Засыпали вместе, утром обоим на работу, будильник прозвенел в семь утра, муж встает позже нее, но… Как будто испарился. Она звонила ему на мобильный, но он не отвечал. На работе не появлялся, к своей престарелой матери тоже не приезжал, и у друзей не ночевал тоже. На второй день она обратилась к нам. Мы проверили все. Его просто нет – ни в одной больнице, ни в одном морге, ни в каком полицейском участке. Остается разве что канавы дорожные обыскивать. Ты думаешь, что сможешь чем-то помочь? Кристен плачет все время, мне кажется, она сходит с ума, все твердит про какую-то Луну, - Лестрейд прикусил язык и вздрогнул, когда Шерлок подскочил к нему и схватил за плечи. - Про какую Луну она говорит, Лестрейд? Про какую Луну? Дословно! Что она сказала? – Шерлок, чувствуя, как кружится под ногами пол, не отпускал инспектора. - Ну, она… - Грег был явно испуган и явно раскаивался, что начал обо всем этом говорить. – Шерлок, успокойся… - Пожалуйста, - прошептал Шерлок, едва ли не касаясь губами щеки Лестрейда. – Грег, пожалуйста. Что она говорила? - У меня есть диктофонная запись… - не успел Лестрейд договорить, как Шерлок буквально вырвал диктофон из его кармана и включил. Послышались истеричные женские рыдания, среди которых с трудом можно было различить отдельные слова: «поссорились», «я крикнула», «провалился», «пожелала», «не сумасшедшая»… Мы поссорились с ним! Я крикнула, чтобы он провалился пропадом – я правда пожелала этого, и вот он исчез. Зовите меня сумасшедшей! Это я во всем виновата. Господи, какая же это была ссора! Это все Луна, все она! Он раздражал меня, он был такой старый, такой отвратительный… Но я не хотела! Я никогда не… О Господи! Кевин! Когда запись кончилась, Шерлок медленно опустил поднятую к уху руку, разжал пальцы и протянул диктофон Лестрейду. Лестрейд был должен уйти, но сил произнести что-либо не было. Грег все понял и так – молча повернулся и вышел. Шерлок рухнул на колени. Ничего не видя, ничего не слыша, он стоял на коленях, подобный статуе. Темнело. Никто не заходил к нему, да и были ли здесь люди вообще? Снова и снова, с чудовищной жестокостью к самому себе, он прокручивал в голове их с Джоном ссору – ту самую ссору. Тот вечер, когда он подписал себе приговор, на минуту захотев, посмев пожелать избавиться от Джона, с его вечной заботой и улыбками… На одну минуту он выбрал одиночество - и вот она, та кара небесная, которой, думал Шерлок, не существует. Господи. Как теперь вернуть все обратно, как доказать, что это не то, чего он хотел? Неужели это все? Наказание Вселенных? Непомерно высока цена… Только одно слово бесконечно шептал он, стоя на онемевших коленях и рассматривая сквозь решетку проклятую Луну. Пожалуйста. Пожалуйстапожалуйстапожалуйста. Пусть все будет как раньше, пусть все вернется на круги своя, - или нет, за то, что он – неосознанно – сотворил, он не заслуживает ничего из того, что было раньше. Увидеть бы Джона, убедиться, что с ним все в порядке. Пусть Джон простит его – сам себя он не простит никогда. На четвереньках он добрался до кровати и заснул, измученный переживаниями, сразу же. В окно невыносимо ярко светила Луна. В глаза кто-то будто специально сыпал песок. Они невыносимо болели, и их не хотелось открывать. Он вообще больше не будет вставать с кровати. Не будет есть. Умрет от жажды. Подушка была насквозь мокрая. Он что, плакал ночью? Ну да, разумеется, плакал. Шерлок чувствовал себя убийцей. Он и есть убийца. Он убил их счастье, он, скорее всего, убил Джона, он убивает себя. Почему у него все еще бьется сердце? Шерлок с отвращением провел ладонью по груди, ощущая хлопок пижамы. Сколько-то времени он пролежал так, с закрытыми глазами. С одной стороны, было слишком тихо – он не слышал никаких голосов или шагов по коридору, а с другой, за окном слишком сильно шумела улица. Странно, потому что окна выходили в сад. Примерно час спустя Шерлок все-таки открыл глаза и уставился в потолок. В очень знакомый потолок. Не больничный. Не потолок дома Майкрофта. Потолок дома на Бейкер-стрит. Откуда?.. В кровати он лежал один. В их двуспальной кровати. Это… Ничего не понимая, Шерлок рывком встал. Его комната. Их комната. Смятые простыни. Солнце за окном. Задернутые занавески. В шкафу висят шелковые рубашки. Зеркало. Зеркало – и Шерлок невольно зажмурился. Что он увидит сейчас? Себя. Привычного себя. Тридцатидевятилетнего себя. Как будто ничего не было. Как будто он просто проснулся после плохого сна. Если сейчас окажется, что это было сном… Сердце совсем перестало биться. Здесь нет Джона. Снова. Все повторяется. Неужели это было только начало? Он обречен проживать разные жизни без Джона? Одну за другой? Господи, он сможет жить без него. Но Джон должен быть жив. Где он? Где Джон? Где сам Шерлок? Шерлок на ощупь вышел. На ощупь спустился по лестнице. Мимо пустой – естественно – гостиной. Вниз, к миссис Хадсон. Он стучал и стучал в ее дверь, пока она не открыла ему. В халате, явно только что с постели… И когда она его увидела, крик вырвался из ее груди, в нем были и страх, и радость, и ужас. Так она не кричала, даже когда увидела его живым после Рейхенбаха. Она не ожидала его видеть, его не было здесь, - понял Шерлок. Его здесь не было. Все - правда. Могло случиться что угодно, но он вернулся, и вернулся в правильную Вселенную. Ведь это не может быть не тот мир. Ему дали еще один шанс. Он протянул к Марте руки, желая обнять ее, но она мгновенно отшатнулась. - Полгода, Шерлок Холмс, полгода! Где тебя снова носило? - Полгода, - неверяще пробормотал Шерлок. – Полгода?! Не больше двух месяцев! Но не это волновало его. Другой вопрос вырвался наружу, хриплым, отчаянным выдохом. - Марта, где Джон? Она прижалась к стене. - Еще один Мориарти, от которого нужно было нас спасать? - МАРТА, ГДЕ ДЖОН? Голос сорвался. Только не… все, что угодно, только не… Джон обязан быть здесь. Обязан жить. Миссис Хадсон молчала и смотрела на Шерлока, уже не сердито, но сочувствующе. - Ох, Шерлок, он ведь говорил тебе – не смей больше пропадать. Шерлок дрожал. Нет, он трясся всем телом. Еще чуть-чуть, и он завыл бы, как брошенный пес. - Марта, Джон… - он не мог произнести это слово. - Он жив, - сказала миссис Хадсон, и облегчение затопило Шерлока лавиной. – Но лучше бы он был мертв. - Что вы такое говорите, миссис Хадсон! Джон… ненавидит меня? – осторожно спросил Шерлок. - Возможно. Никто не знает, что он чувствует, - прошептала миссис Хадсон, и вдруг Шерлок понял, что она скажет дальше. Ему хотелось зажать уши руками, но он молча ждал неизбежного. И она произнесла это. - Джон в сумасшедшем доме, Шерлок.