Stand by me

Часть V. Завеса тайны прошлого. Билл проснулся, когда стоящие на прикроватной тумбе электронные часы показывали начало двенадцатого. Прищурившись, молодой человек бросил взгляд на окно, надеясь, что солнце смилостивилось и выглянуло из-за низких пухлых туч, пролив свой спасительный свет на погрязший в сумрачной серости город, но нет. Всё по-прежнему – хмуро, уныло и дождливо, как и настроение горожан последние пару недель. Хотя… это было предсказуемо. - Многого хочу, видимо, - хохотнул Ланг и зевнул, вытянувшись во весь почти двухметровый рост и смачно похрустев костями. Перед глазами до сих пор расстилалась не растаявшая ото сна туманная дымка, движения были словно несколько замедленными, да и соображалось туговато. Приподнявшись на локтях, он согнул ноги, готовясь совсем встать с кровати, но изумлённо округлил глаза, увидев, что джинсы на ночь он так и не снял. И правда – Билл не помнил, как он заснул. Последнее, что он помнит – как аккуратно укладывает в конверт написанное ответное письмо, адресованное женщине по имени Сара Мейлер, кладёт его на стол, затем ложится на кровать и… всё. - Хорошо моргнул, - Билл слез с кровати и стащил с себя джинсы, пояс которых за ночь ощутимо впечатался в кожу, доставляя сейчас не самые приятные ощущения. – Больше не буду так делать. Джинсы сменились свободными шортами и просторной футболкой, которые Ланг надел с видимым удовольствием. Умывшись и почистив зубы, он прошествовал на кухню, где его желудок, будто почуяв, где находится хозяин, напомнил о себе недовольным урчанием, требуя еды. Билл чуть поморщился от этого звука и инстинктивно потёр живот ладонью. Он встал посреди кухни и зачем-то огляделся по сторонам, словно соображая, что он сейчас будет делать. Впрочем, ответ нашёлся быстро – Вильгельм подошёл к холодильнику и, открыв его дверцу, извлёк на свет контейнер с яйцами, варёную колбасу и сыр. - Пора успокаивать внутренних поющих китов, - пробубнил он, поддевая ножом и разрезая оболочку колбасы. Он никогда не претендовал на звание самого умелого кулинара, но пожарить яичницу для него было делом нехитрым. Разогрев сковороду, Ланг выложил на неё несколько кружков колбасы, разбил четыре яйца и сверху посыпал тёртым сыром. Немудрёный завтрак, однако весьма сытный. Предвкушая грядущую трапезу, Билл нетерпеливо сглотнул и включил чайник. Кажется, пока что он был единственным бодрствующим в доме. Чайник тихо загудел, а в кармане шорт Билла зазвонил телефон, и молодой человек, чертыхаясь, вытащил надрывающийся аппарат и судорожно нажал кнопку приёма, чтобы громкий звонок никого не успел разбудить. - Да? – шёпотом произнёс он, отходя к окну. - Что, уже друзей детства не узнаёшь, старый хрыч? – послышался на том конце знакомый бас, который сейчас почему-то звучал несколько хрипловато. - Придурок, у меня все спят, - зашипел Ланг. – Некогда было смотреть, кто звонит. - Ну извините, ваша Светлость, ибо не провидец я, - фыркнул Густав. - Извинения великодушно приняты, - милостиво отозвался Вильгельм, выключая плиту с шипящей аппетитной яичницей. – Ну здравствуй, пьянь позорная. - Ой, вот не надо этого, Ланг, - огрызнулся Шефер, кашлянув. – Мне до сих пор не по себе… - Вот как? Значит, совесть у тебя, как видно, есть. И хрипотца-то какая сексуальная. Издержки производства, нет? - Прекращай, мать твою, - уже без прежней враждебности и даже несколько жалобно отозвался друг. – Я до сих пор не понимаю, как я так надрался, да ещё и перед Софи… Кошмар. - Пожалуй, да. Что, перенервничал, Казанова? - Из меня Казанова – это как из тебя балерина, - начал отбрыкиваться парень. - А балерина из тебя хреновая. Значит, и Казанова из меня такой же. Я – само постоянство и святость, чтоб тебя. - Да ты просто бог логики, - продолжал измываться над ним Билл. - Слушай, Ланг, мне ведь и правда стыдно, - Биллу даже показалось, что Густав покраснел. - Я всё понимаю и вовсе тебя не виню, - уже серьёзнее ответил Ланг. - Бывает. - А, это… А что Софи? – понизил голос Густав. - Она сильно на меня разозлилась из-за вчерашнего? - На тебя – нет. Да и на что там злиться, Шефер? Пусть ты и перебрал, но вёл себя прилично, не буянил, стриптиз танцевать на барную стойку не лез. Она нисколько не зла. - Это хорошо… - с облегчением выдохнул друг. – И – да, куда это ты исчез вчера? И что это был за парниша, с которым ты так мило лясы точил? - Парнишу зовут Том, - Билл предпочёл пропустить мимо ушей первый вопрос. – Ты можешь собой гордиться, дружочек – после устроенного мной по твоей инициативе концерта, Том попросил меня научить играть на пианино его дочь. - Ох ты, чёрт! Да я мог бы стать твоим продюсером! Или агентом. - Не в этой жизни. - Ну и ладно. Так, ну а ты что? Хотя, погоди… Он был трезв? - Как стекло. И говорил он на полном серьёзе. - Ага. Вот и соглашайся, значит. Милое же дело. - Софи тоже так сказала. Вы просто созданы друг для друга. - Заткнись, - рассмеялся Шефер. – Ладно… Значит, Софи не сердится на меня? - Говорю же – нет, тугодум. - Отлично! Не будешь против, если я загляну к вам сегодня? Всё равно я должен извиниться перед ней. - Конечно, забегай. Это будет очень по-мужски с твоей стороны, я горжусь тобой, брат, - Билл старался, чтобы в его голосе не была слышна улыбка. – Должен же ты предстать перед будущей женой в лучшем свете. - Да пошёл ты! - Ладно-ладно, не ерепенься, - наконец, не смог сдержать смех Ланг. – Мы будем тебя ждать. Только не забудь: белая выглаженная рубашка, белые розы – чтоб прямо по канону, лошадка с золочёной сбруей… В ответ в трубке раздалось раздражённое рычание, а затем Шефер нажал на отбой. Просмеявшись, Билл заварил себе мятный чай, так заботливо купленный сестрой, и выключил плиту – пора завтракать. И, главное, не забыть сегодня же отправить письмо Саре. Впрочем, довольно скоро уединение Ланга было нарушено – на лестнице послышались лёгкие и чуть шаркающие шаги. Значит, София наконец-то соизволила проснуться и почтить старшего брата своим присутствием. Догадавшись, что и сестра будет не против чашки чая, Билл снова включил чайник, и в этот момент на кухню зашла сонная и зевающая Софи, чьи длинные кудрявые волосы сейчас лежали по плечам беспорядочными растрёпанными прядями. Девушка тёрла чуть припухшие ото сна глаза и часто моргала, стараясь быстрее привыкнуть к свету после вечного полумрака своей спальни. - Доброе у-у-утро, - протянула София, снова зевнув. – Как вкусно тут у тебя пахнет… - Привет. Я так и знал, тунеядка. Иди, там на плите осталась половина яичницы, забирай. - Ты настоящий брат, Билли, - быстро оживилась она, шустро подбежав к плите, - и друг тоже. И готовишь вкусно. - Не подлизывайся. Что думаешь делать сегодня? - Я и не думала даже, - Софи села напротив с тарелкой и чашкой. – А что я думаю… Не знаю. Я только что проснулась, в голову ничего не идёт… А это у тебя чего? – кивнула девушка на лежащий рядом с ним на столе конверт. - Письмо Саре. Её письмо мне передала консьержка около недели назад, а вспомнил я о нём только вчера ночью. - О… - София даже выпрямилась, меж её бровей залегла беспокойная морщинка. – Как она? - Посетовала, что я мало пишу ей… И она права. Она хотела, чтобы я приехал к ней на Рождество. - Поедешь? - Безусловно. - Угу, - сестра опустила взгляд, закусив губу. – Это правильно. - Я тоже так считаю. После завтрака схожу до почтового ящика, потом вернусь. По правде, больше ничего сегодня делать и не хочется. - И ладно, - Софи отделила вилкой кусочек яичницы, - это тоже иногда бывает нужно. - Конечно… - Билл почему-то замялся, тыкая вилкой в почти остывший завтрак. – София, могу я тебя кое о чём попросить? - О чём? – девушку несколько напрягли проскользнувшие в голосе брата мрачные нотки. - Через неделю я хочу съездить на кладбище, у меня как раз будет выходной. У тебя, кажется, тоже. Ты не могла бы съездить со мной? - Ну… - смущённо проговорила она, сложив ладони на коленях. – Ведь ты всегда ездил туда один. - То есть, ты не поедешь? - Нет, если ты хочешь, то я, конечно, поеду. Просто… Мне всегда казалось, что это что-то очень… личное для тебя. - В кои-то веки не хочу ехать один. Наверно, я слишком долго ездил туда в одиночку. Хорошо, - Билл хлопнул ладонями по столу, поднимаясь и забирая опустевшие тарелку и кружку. – Я сбегаю до почты, отправлю письмо. Скоро буду. К слову, скоро жди гостей. - Договорились… Стоп, что? Каких гостей? – подпрыгнула Софи, чуть не уронив вилку. – Билл?! Но Ланга уже и след простыл. Том сидел в своём кабинете, нетерпеливо постукивая шариковой ручкой по лакированной поверхности стола. Дело шло к обеду, и Каулитц возблагодарил высшие силы за то, что сегодня на его долю выпало дежурство только в дневную смену. Правда, если бы не два незадачливых интерна, столь любезно привязанных к нему по воле медицинского университета, он ушёл бы ещё полчаса назад. Сменщик Томаса, Мейс, уже давно явился на рабочее место, готовый принять дежурство у коллеги, и теперь сочувственно глядел на него, понимая, что новые подопечные пока не принесли Томасу ничего, кроме раздражения. - Может, по чашке кофе, пока ты ждёшь своих оболтусов? – сочувственно поджал губы Мейс, видя, что ещё немного – и Том просто зарычит. – У меня в шкафчике есть немного коньяка, успокоишь нервишки. - Давай, - процедил Каулитц, вставая из-за стола. – Чёрт, я же просил – сдать отчёты до половины второго! - Тише-тише, - мужчина поднял ладони в успокаивающем жесте. – Будешь злиться – ничего не исправишь. Кроме того, они только выпустились, ещё плохо знают больницу… Потерпи, скоро и они поднатореют, и перестанут капать тебе на мозги. - Наверно, - Томас уселся прямо на столешницу. – Но моё отношение к человеческой непунктуальности от этого не изменится. - Ну-ну, - улыбнулся Мейс, разливая вскипевшую воду по кружкам. – Как там твоя дочь? Мейс знал, к каким приёмам стоит прибегнуть, чтобы усмирить вспыльчивого сослуживца, и это действительно сработало. - С ней всё прекрасно, - вздохнул Каулитц, глядя, как Мейс добавляет в свою чашку коньяк. – На горизонте замаячили соревнования по спортивной гимнастике, Лили очень рвётся туда и старательно готовится. - Она у тебя молодец. - Молодец-то молодец, - усмехнулся Том, - а ещё очень настойчивая. Я поставил ей условие, при соблюдении которого я еду с ней на соревнования. - Сейчас догадаюсь, - прищурился Мейс. – Школа? - Верно, - Томас не стал удивляться его проницательности – Мейс был отцом двух мальчишек и старше самого Тома почти на десять лет, и посему на неопытность в вопросе относительно воспитания подрастающего поколения не жаловался. – Моя коза слишком любит задирать пацанов. - Это пройдёт, - он передал в руки товарища кружку, от которой исходил терпкий кофейно-коньячный аромат. – Только не дави на неё слишком – любое действие всегда находит противодействие, а у особо активных детей – тем более. - Верю. Тебе – верю. Спасибо, - Каулитц отпил кофе и чуть прикрыл глаза. – Лили слишком напоминает меня в детстве. - И ты не хочешь, чтобы она сталкивалась с теми же проблемами, что и ты, - закончил за него мужчина, в чьих тёмных волосах, несмотря на довольно молодой возраст, уже поблёскивали серебристые пряди. – Это вполне нормальное родительское желание. Только не переусердствуй. - Я постараюсь… Том опустил голову, чувствуя, как в его мысли потихоньку, почти незаметно, начали просачиваться непрошеные воспоминания. Он имел неосторожность сказать Мейсу, что Лили очень похожа на него – что ж, так оно и было. Девочка весьма и весьма походила на отца всем – внешностью, непростым характером, целеустремлённостью и настойчивостью. В детстве Каулитц не отличался особым послушанием, и это, вероятно, в значительной мере привело его к тому, что он имеет теперь. Он рано остался без отца – тот ушёл из семьи к другой женщине, когда Томасу было всего восемь лет, и мальчик, оставшийся без твёрдой отцовской руки, и одновременно обладающий не самым покладистым норовом, стал проявлять себя не с самой лучшей стороны. Мария, на чьих плечах оказалось и воспитание сына-буяна, и трудная, изматывающая работа, почти каждую неделю ходила в школу к директору. От полного отстранения от занятий Тома уберегало только то, что, несмотря на постоянные драки и срывы уроков, он очень хорошо учился, проявляя недюжинные способности к точным и естественным наукам – мальчик как орехи щёлкал задачи по математике, физике, химии… Но, когда пришла пора раннего юношества и столь нелюбимого многими родителями переходного возраста, несчастная Мария поняла, что всё, что было до сего момента, было только лишь цветочками. Начались гуляния допоздна, сын возвращался домой глубоко за полночь, часто – далеко нетрезвым, было даже несколько приводов в полицию. Том мог без спросу привести в дом очередную девицу и развлекаться с ней всю ночь напролёт, не давая измученной матери спать. И вот, когда ему исполнилось семнадцать, в его жизни появилась Айрин. Девушка была старше его почти на два года, она выглядела намного взрослее, более зрелой и женственной по сравнению с ровесницами Томаса, и, возможно, именно этим его и привлекла. Кроме того, в её распоряжении было также и миловидное лицо с мягкими чертами, и фигура с обворожительными формами. Но характер её был не столь же милым, как её внешность. Взрывная, манящая – такой она виделась Тому, и он не хотел её отпускать, хоть и признавал, что порой Айрин бывала совершенно невыносимой. И Том продолжал быть собой – встречался с Айрин, изматывал нервы матери и учителям, пока девушка в один прекрасный день не сказала, что ждёт от него ребёнка… И для него это было просто чем-то немыслимым! Он станет отцом? Нет, такого просто не может быть! И Том был раздавлен, опустошён, он не знал, куда себя девать. А вечером того же дня, когда Айрин сообщила ему эту новость, Каулитц крепко напился… Но уже не в компании своих друзей и их распутных подруг, а дома. Юноша сидел на полу кухни, вусмерть пьяный, держа в ослабевших руках бутылку крепкого горячительного. Его покачивало, время от времени к горлу подкатывала тошнота, перед глазами стояла мутная пелена, он почти ничего не соображал - настолько сильно алкоголь затуманил его разум. Все прочие мысли испарились, и в голове трепыхалась и билась о ставшие хрупкими стенки черепа только одна мыслишка – Айрин беременна, и теперь он у неё под колпаком… Том не был готов так рано распрощаться со своей бесценной свободой, он был абсолютно не готов к тому, чтобы стать отцом, чёрт возьми, он сам ещё ребёнок! Он не услышал, как мать открыла замок входной двери, а затем закрыла её, пройдя дальше в коридор. Мария зашла на кухню, с трудом волоча набитые продуктами сумки, и из-за стола женщина не сразу заметила сидящего на полу Тома. Но, обогнув столешницу, она, наконец, увидела, в каком состоянии её единственный сын, и сразу бросилась к нему. О, она много раз видела его пьяным, но теперь материнское сердце подсказывало ей – что-то случилось. - Сынок… - изумлённо ахнула Мария, взяв лицо Томаса в ладони. Почувствовав на своих щеках тёплые руки матери, Каулитц поднял на неё глаза, которые уже через секунду наполнились слезами. От него невыносимо тянуло спиртным, но Мария даже не замечала этого. Она гладила сына по спутавшимся длинным волосам, а он… Он будто только сейчас понял – даже несмотря на этот дикий пьяный звон в голове – какой же неблагодарной тварью он был. Будто усмехаясь и довольно потирая ладони, что удалось выбрать самый удачный для этого момент, непрошеная мрачная истина вливалась в его хмельную голову, внося ясность и деля жизнь на «до» и «после». Его мать, эта святая, вне всяких сомнений, женщина, которая столько от него натерпелась, которая все эти годы безропотно переносила бессонные ночи, которую он столько раз разочаровывал, обижал, доводил до слёз, сейчас сидит перед ним и с неподдельным страхом и беспокойством смотрит в его заплаканные глаза, держа в ладонях его раскрасневшееся от выпитого алкоголя лицо. - Мам… Мамочка, - Том вцепился в запястья Марии, дав волю слезам. - Господи, - шокированно пролепетала мать, прижимая его к себе, - что с тобой? - Это… всё, мам… Я пропал… - бормотал Том заплетающимся языком, комкая дрожащими пальцами блузку на её спине. - Что случилось, Том? – сердце Марии испуганно заколотилось в груди. - Я виноват перед… т… тобой, мамочка, - заикался он, плача. – П… прости меня… - Том, сынок, - Мария попыталась взять себя в руки, хоть сейчас это и казалось практически невозможным, - тебе нужно встать. Ну же, давай. С трудом подняв Тома на ноги, она подвела его к столу и усадила на стул со спинкой, чтобы сын мог устойчиво сидеть и без её поддержки. Мария забрала из его рук бутылку со спиртным, а Томас и не противился. Женщина спешно налила в стакан холодной воды и, открыв кран, намочила небольшое кухонное полотенце. - Дорогой мой, вот, тебе нужно попить, - она поднесла к его губам стакан. Том чуть приоткрыл рот, позволяя залить в себя живительную жидкость. Мария обтёрла его лицо и шею мокрым холодным полотенцем, и только после этого села напротив, накрыв руки сына своими хрупкими тонкими ладонями. - Айрин… - выдавил из себя Том, всхлипывая. – Она… Он не договорил, но Марии это было и не нужно. Она всё прекрасно поняла. С тех пор, как её сын начал проявлять интерес к девушкам, в душе матери поселилось опасение, что рано или поздно, но именно этим всё и закончится. Вопрос был только в том, когда именно это случится. И Мария была знакома с Айрин, Томас не раз приводил её к ним в дом. Она знала, что та была девицей себе на уме, она была старше и намного хитрее, и она вила верёвки из Тома, умело привязав бедного мальчика к себе. Теперь же Мария видела, как её избалованный этой жизнью, но всё равно любимый сын словно менялся на глазах. - Сынок, - ласково, но твёрдо произнесла мать, убрав прядь тёмных волос за ухо Тому, - ты же понимаешь, что уже ничего изменить нельзя, но и жизнь твоя на этом не заканчивается. - Она оставит ребёнка… - уже более связно проговорил юноша. – Она сказала, что уже идёт четвёртая неделя… Что мне делать, мама? – он посмотрел на Марию, и в глазах его женщина впервые увидела страх. Самый настоящий страх перед этой неопределённостью. - Через три месяца тебе исполнится восемнадцать, - тихо ответила она. – Тебе придётся жениться на ней. Другого выхода нет. У ребёнка должен быть отец. - Отец… - усмехнулся Томас, на губах его мелькнула жутковатая улыбка. – Я – отец? Какой из меня отец? Я… я ничтожество, я натворил столько… - Тише, мой мальчик, - Мария сжала его руки. – Вот это, - она кивнула на ополовиненную бутылку, - ничего не исправит и время назад не вернёт. - Как бы я хотел этого, - зло ответил он. – Я бы ни за что не… И он обессиленно уронил голову, снова всхлипнув. - Послушай меня, - женщина взяла его за подбородок, заставив посмотреть на себя, - ничего страшного не случилось. Мир не раскололся, Земля не перестала вращаться. И солнце нам по-прежнему светит. Твоя жизнь будет течь дальше, ты жив и здоров, и я буду с тобой рядом. Ты – мой сын, и ты справишься. Том ничего не ответил. Губы его задрожали, он, пошатываясь, встал со стула, чтобы кинуться к коленям Марии, обняв её ноги руками. Он беззвучно плакал, поняв наконец, что ближе и дороже матери у него никого нет. … Свадьба состоялась через две недели после восемнадцатого дня рождения Тома. И Мария никак не могла привыкнуть к этим метаморфозам, так преобразовавшим её ребёнка. Том изменился. Глядя на этого посерьёзневшего, остепенившегося молодого человека, было трудно представить себе того, кем он был чуть менее полугода назад. А ещё через полгода Айрин родила крепкую и здоровую девочку, которой так быстро пришлось столкнуться с равнодушием родной матери. - Я не знаю, как её назвать. Мне всё равно, - равнодушно бросила Айрин, когда пришла пора придумывать имя малышке. Она не хотела этого ребёнка. Айрин ничуть не скрывала, что хотела сделать аборт, но вынашивать малышку вынудила её мать, женщина весьма строгая, которая была убеждена, что дочери пришла пора перестать вести столь разгульную жизнь. Девушка злилась – на себя, на мать, на всех, но срывалась исключительно на Томе, который в силу особо деликатного положения жены не мог дать ей отпор. Он молча терпел её истерики и капризы, не смея жаловаться Марии. Чувство гложущей вины перед матерью по-прежнему не покидало его, и он явственно понял, что всё это – испытание, через которое он обязан пройти. Жизнь преподала ему урок, и он должен был его усвоить. - А я знаю, как её назвать, - произнёс Том, не обращая внимания на жену и вставая рядом с Марией у детской кроватки. – Назовём её… Лилиан. - Лилиан? – пренебрежительно фыркнула Айрин. – Что это за старьё? - Замолчи, - тихо и со сталью в голосе отозвался Каулитц, и Мария с опаской глянула на него, но Том успокаивающе положил ладонь на её плечо, давая понять, что всё в порядке. – Да, Лилиан. Я так решил. - Мне нравится, - улыбнулась Мария новорожденной внучке. – Пусть так и будет - Лилиан. Лили. Томас не знал, откуда взялось это чувство, когда он взглянул в глаза своей маленькой дочери, в первый раз назвав её по имени, но с того самого момента это самое чувство начало крепнуть и стремительно разрастаться вширь, заполняя ту пустоту в груди, которую выели постоянные ссоры и недомолвки с Айрин. Потому что она была отвратительной матерью. Именно отвратительной. Том проклинал себя и тот день, когда он вообще решил сойтись с ней. Айрин забывала покормить дочку вовремя, купать, не умела правильно пеленать её… Впрочем, так же быстро забыла о внучке и мать Айрин, и все заботы легли на плечи Томаса и Марии. И Том однажды поймал себя на мысли, что ему нравится возиться с малышкой, нравится кормить её, гулять с ней, а по вечерам тихо напевать какие-нибудь незатейливые колыбельные – от низкого мелодичного голоса отца Лили быстро засыпала. Но Айрин, конечно, находила всё это безбожно глупым, ведь, по её мнению, малышка всё равно ничего не понимает. Юноша с удовольствием учился у матери ухаживать за дочерью, учился навыкам пеленания и купания, всё схватывая на лету. А Мария никак не могла нарадоваться, глядя на так изменившегося сына. Но ещё больше грело её сердце понимание того, что Том действительно любит девочку, хоть он и никогда не говорил об этом прямо… Всё было видно по его поступкам, по его глазам, эта любовь слышалась в тихих успокаивающих словах, обращённых к Лили, когда она плакала и не хотела засыпать. Она была его отдушиной и спасением. Но вскоре, спустя год после рождения Лили, их настиг очередной удар. Айрин поставили страшный диагноз – неоперабельная раковая опухоль мозга. Она была расположена слишком глубоко, и лучшие онкологи Марбурга и Берлина уже ничем не могли помочь умирающей девушке, болезнь скрутила её слишком быстро. Айрин скончалась после полутора месяцев непрерывных мучений и боли в возрасте двадцати одного года. Том никогда не любил жену, а она никогда не любила его… Но Каулитц не стал колебаться, когда был назначен день похорон Айрин. Он твёрдо решил, что проводит усопшую супругу в последний путь и придёт на похороны вместе с матерью и Лили. И слава Богу, что девочка была ещё слишком мала, чтобы понять то, что происходит вокруг… Том знал, что Айрин выпила у него и Марии слишком много крови, она была ужасной матерью для их дочери и самым ужасным человеком из всех, кого Каулитц знал, но… Благодаря ей на свет появилась Лили. Так Том стал вдовцом всего лишь в девятнадцать лет, с годовалой дочерью на руках. Наверно, это было неправильно, но он не оплакивал Айрин, не скорбел о её смерти. Ему было жаль жену – безусловно. Но ничего более, кроме жалости, он к ней не испытывал. С ним рядом остались мать и маленькая дочь – две самые дорогие и любимые для него женщины, которым он будет предан до конца своих дней. - Кажется, твои оболтусы идут, - голос Мейса выудил Каулитца из омута воспоминаний, и он, проморгавшись, посмотрел на сослуживца. - Да, прекрасно, - Том одним глотком залил в себя остатки остывшего кофе и встал со стола, чтобы его подопечные не застали своего руководителя столь вальяжно рассиживающимся на дорогой офисной мебели. – Не прошло и сотни лет. Мейс только покачал головой, улыбнувшись и сев за освободившийся стол. Приняв отчёты у двух молодых людей, Томас не стал особо свирепствовать. - Я убедительно вас прошу, господа, сдавать ваши отчёты в срок. Я просил вас подойти к половине второго – сейчас на часах двадцать минут третьего, и я ждал вас почти час. Впредь прошу быть пунктуальнее и не испытывать моё терпение. После робких извинений и слабых оправданий, Томас отпустил с миром незадачливых практикантов, после чего, попрощавшись с Мейсом и пожелав ему лёгкой смены, покинул рабочий кабинет. Ему было тяжко, и очень хотелось домой… Он старательно пытался утрамбовать эти вечно так некстати лезущие воспоминания, но они упорно противились его воле, выбирая самое неподходящее место и время для этого. И было ему не понятно – зачем всё это? Зачем всё это сейчас, когда у него и Лили всё хорошо? Всё самое ужасное, что можно было пережить, он пережил. Только если бы не эти идиотские мысли о том, что могло бы с ним стать, если бы у него не было дочери? Действительно, кем бы он стал без неё? И это, пожалуй, ужасало почти так же, как то злосчастное знакомство с Айрин. «Ну хватит, - приструнил себя он. – У меня всё хорошо. У меня всё замечательно. У меня, мамы, у Лили… И так будет всегда.» Том с нетерпимостью относился к своим слабостям, потому что слишком хорошо знал, какой ценой ему досталось спокойствие и уверенность в каждом новом дне.