Stand by me

Часть ХIII. Назад во времени. Том пристально смотрел на Марию и не мог понять – что за эмоции обуревают его сейчас? Злость, волнение, недоумение, раздражение? Кажется, всё и сразу… Ну что мешает матери выдать ему всё так, как оно есть? Что это за тайны, что это, в конце концов, за ложь о том, что всё в порядке? Ничего-то не в порядке – Томас никогда не жаловался ни на зрение, ни на внутреннее чутьё, и раз уж его родная мать явно чем-то обеспокоена, но не хочет говорить правду, то почему он сам должен быть спокойным? Каулитц одновременно и понимал, и не понимал нежелание Марии поговорить с ним. Она просто не хочет, чтобы он переживал за неё. Но разве от этого может стать легче? И вот теперь, когда ситуация достигла своего апогея, мать неожиданно меняет своё решение молчать. И как это понимать? Типичные женские причуды, вроде непостоянности? - Ты только говорила о том, что сама приняла решение уйти, - взяв себя в руки, произнёс Том. - Ты, наверно, злишься на меня, да? – виновато спросила Мария, проведя тонким пальцем по ободку чашки – было совершенно ясно, что она нервничает. - Может быть, отчасти, - Каулитц решил быть честным с ней. - Я всё понимаю, - она сжала губы и поставила чашку с недопитым чаем на кофейный столик, - тебе никогда не нравилась неопределённость. - Она вообще ни одному нормальному человеку нравиться не может, - парировал молодой человек, инстинктивно скрестив руки на груди. Мария очень сильно переживала – это было видно и невооружённым глазом. Неужели то, о чём она собралась рассказать ему, было настолько неприятным? Или, быть может, даже страшным? - Ну, хорошо, - хоть голос матери и был тихим, но в нём всё же проскользнула уверенность. – То, что я решила уйти по своему желанию – это правда. Другое дело – то, что заставило меня принять такое решение. - Да, этот фактор часто имеет больший вес, - неожиданно Том ощутил жгучее волнение, как если бы оно передалось ему от Марии. – Я слушаю. - Четырнадцатое июля тысяча девятьсот девяносто седьмого года. Тогда я уже десять лет как работала врачом в бригаде скорой помощи при министерстве чрезвычайных ситуаций. Тебе тогда было… чуть-чуть не доставая до восьми лет, - слабо улыбнулась Мария, погладив сына по руке. И Том почувствовал, как дрожат её ладони. – В ту ночь я отрабатывала суточную смену. В два часа и сорок четыре минуты пополуночи на наш дежурный пульт поступил вызов – в одном из западных микрорайонов Марбурга загорелся дом, двухэтажный коттедж. Мы быстро прибыли по названному адресу, почти одновременно с бригадой пожарных. Но когда они размотали шланг и приготовились тушить пожар, тушить было уже почти нечего… Огонь полыхал с такой силой, что я чувствовала его жар, даже находясь в не одном десятке метров от дома… И меньше чем за полчаса от него остались одни головёшки. Лужайку около дома усеивали разбитые оконные стёкла и догорающие брусья… Мария замолчала. Её губы дрожали, ладони женщины были крепко стиснуты, да так, что пальцы побелели. Но она понимала, что должна рассказать сыну всё. - Пожарные вынесли из догорающего дома три тела. Муж, жена и их семилетний сын. Мальчик и отец погибли мгновенно, а мать прожила ещё несколько часов после взрыва. Девять часов… - Мария всхлипнула и тут же закусила губу. – Девять часов она пролежала в коме. Я и ещё пять врачей всё это время не отходили от неё, мы пытались сделать всё, что только возможно, но… Её тело было изуродовано страшными ожогами, ни одного живого места, несколько переломов, - женщина вытерла слёзы со щёк. – Её организм не выдержал. Я знала, я чувствовала, что у неё не было шансов, но я боялась её потерять. И через эти девять страшных часов мы поняли, что её мозг мёртв, спасать её уже не имеет никакого смысла… - Выходит, в доме в ту ночь находились трое? И все погибли… Том был шокирован рассказом матери, он не знал, что он может сказать после всего услышанного, как ему утешить Марию, которая только что была вынуждена вновь пережить один из самых страшных дней в её жизни? Женщина тихо плакала, изредка всхлипывая и нервно комкая подол своей длинной шерстяной юбки. - Не все, - неожиданно произнесла Мария, и Томас непонимающе уставился на неё. - Что? Но ты же сказала… - Да, - перебила мать, - пожар унёс жизни супругов и их мальчика. Но у них был и второй сын, брат-близнец того несчастного малыша. И если бы не случай, погибших могло бы быть четверо. Я слышала, что говорила жившая с ними по соседству женщина - мальчик, даже несмотря на позднюю ночь, вышел из дома, чтобы выгулять свою собаку. И через несколько минут после того, как он покинул дом, раздался взрыв. Страшные догадки начали мерзко царапать спину Томаса остро заточенными когтями, раздирая душу в кровавые клочья. И он так боялся, что то, о чём он подумал, окажется правдой… - Мама, - он встал с дивана и опустился на колени перед Марией, сжав её руки в своих широких ладонях и посмотрев прямо в её наполненные слезами глаза, - ты помнишь, как звали погибших? - Ты всё правильно понял, сынок, - печально улыбнулась мать. – Мать и отца звали Виктория и Арманд Эберт. Погибшего вместе с ними сына – Даниэль. А его чудом спасшийся брат… - Это Билл, - закончил он за неё и опустил голову. - И он был на волосок от смерти, мой дорогой, - Мария тяжело вздохнула, будто снова видела перед собой тот ужасный день. – Он вбежал прямо в горящий дом, я слышала, как он кричал, звал родителей, брата… Кто-то из соседей побежал за ним и вытащил его, но Билл продолжал вырываться и кричать, чтобы его отпустили, что он должен найти маму, отца и брата. А потом… - женщине становилось труднее сдерживать подступающие к горлу рыдания. – Потом пожарные передали его мне, чтобы я обработала его раны. Огонь успел опалить его волосы и рукава на свитере, пока он был в доме. На его руках и груди остались ожоги, на плече – два глубоких пореза. Он долго плакал, и я не знала, как можно утешить ребёнка, который только что потерял всю свою семью… Но потом он вдруг перестал плакать. Он смотрел на меня совершенно безжизненными глазами, и мне стало так страшно… Потому что он смотрел на меня, но не видел. У него был глубокий шок, я так и не смогла до него достучаться. Том сидел возле матери и боялся лишний раз не то чтобы пошевельнуться, а даже просто вздохнуть. Он только смотрел, как по щекам Марии текут слёзы, и не мог сказать ни слова. Каулитц попытался представить Билла – маленького и беззащитного мальчика, его горе и отчаяние, его страх и чувство, будто в сердце вонзили нож и провернули его в кровоточащей ране несколько раз, чтобы стало ещё больнее… - Я помогла передать Билла социальным работникам. У него ведь даже никого не было, кто смог бы позаботиться о нём… И его определили в детский дом. Я узнала адрес этого приюта, несколько раз приезжала туда, но Билл совсем замкнулся в себе, он ни с кем не разговаривал, ни на что не реагировал… Он провёл там почти год, пока его не усыновили. А однажды, когда я приехала туда, чтобы проведать мальчика, мне сказали, что его забрали в семью, что это хорошие люди, которые будут любить его и заботиться о нём. Мне не сказали их имена и адрес из соображений конфиденциальности… Сказали только, что за ним приехали молодая женщина и рыжая озорная девчушка, её дочь. Хоть я так и не узнала, кто они, но с тех пор моя душа почему-то была спокойна. Я верила в то, что Билл обязательно окажется в хорошей, любящей семье, которая поможет ему пережить случившееся... Томасу потребовалась не одна минута, чтобы осознать и связать всё услышанное, сделать так, чтобы все звенья выстроились в единую цепь, донеся до него, как по проводам, понимание того, какая кошмарная трагедия случилось с семьёй Билла. Он не мог и представить, как вообще можно было пережить такое, не сойти с ума? Где маленький Билл смог тогда отыскать такие сокрытые в себе силы, которые смогли поставить его на ноги и сделать его тем, кем он является сейчас? Благородный, вне всякого сомнения самоотверженный и смелый молодой мужчина, поборовший разбившее когда-то на куски его сердце горе, сумев выкарабкаться. - Он говорил, - наконец, очнулся Том, - что у него есть родители и сестра. Её зовут Софи. - Так вот как звали ту рыжую девочку, - кивнув, улыбнулась Мария. – Значит, я была права. Билла приютили хорошие люди, они помогли ему… - Знаешь… Сегодня, когда мы сидели с ним в баре, я увидел в его портмоне фотографию мальчика, которого я сначала принял за самого Билла, но он сказал, что на фотографии не он вовсе… А потом он так на меня посмотрел, будто только что, не желая того, он открыл мне свою самую главную тайну. Я подумал, что он или пьян, или… не знаю. Но теперь мне всё стало ясно. Ведь на фотографии и вправду не он… - Я устала, Том. Понимаешь теперь, почему я решила уйти? – спросила Мария, но продолжила, не дожидаясь ответа. – Я пресытилась тем, что почти каждую свою смену я была вынуждена сталкиваться с болью и страданиями других людей… И детей – в особенности. И так почти десять лет… Привыкнуть можно ко всему, но только не к горю ребёнка. Возможно, я оказалась слишком слаба для этой работы, и тогда я не знала, что со мной станет, если я увижу ещё хоть одно залитое слезами детское лицо. Несколько раз я была близка к срывам, но меня всегда спасало понимание того, что у меня есть ты, и я должна держаться ради тебя. Вот почему в ту ночь я доработала свою смену, а по её окончании написала заявление об уходе. - И ты так испугалась, когда увидела его, потому что… - Потому что я не хотела, чтобы он вновь пережил всё то, что случилось с ним. Пусть прошло уже восемнадцать лет, боль такой утраты не угаснет никогда. Она может только притупиться, но стоит дать ей повод выплыть из омута памяти, как она снова примется истязать тебя… - Я не думаю, что он тебя узнал, - постарался утешить мать Том. – Но бояться этого… Это нелепо. Я понимаю, почему ты так этого не хочешь. Да только мне кажется, что рано или поздно, но он тебя узнает. - Возможно… - Мария на миг закрыла глаза. – Не знаю, почему я чувствую себя виноватой перед ним. - Мама, это уже перегиб, - покачал головой молодой человек, садясь на диван. – Ты ни в чём не виновата. И никто не виноват. Это случайность, никто не знал, что это должно произойти, и чем обернётся. Есть вещи, которые нельзя предотвратить или изменить. Ты понимаешь? - Да… Да, наверно, - растерянно пробормотала женщина, протянув руку к уже давно остывшему чаю и неловко задела кружку. Ещё чуть-чуть – и крепко заваренный чай оказался бы на ковре, но Том успел вовремя перехватить чашку. - Мам, - обеспокоенно произнёс Каулитц, вставая, - ляг, пожалуйста. Тебе нужно отдохнуть, - он положил на подлокотник небольшую подушку и стянул висящий на спинке дивана плед. – Ложись. Мария, словно робот, автоматически выполняющий приказы, опустила голову на подушку, и Том укрыл мать пледом. - Никуда не вставай, хорошо? – он отступил к выходу из гостиной. – Я вернусь через минуту, принесу тебе успокоительное. Она не ответила, и Томас поспешил покинуть гостиную, чтобы как можно скорее принести матери спасительные капли. Сильный стресс вкупе с острыми, давящими воспоминаниями – это очень, очень нехорошее сочетание. Этот рассказ о пережитом ей и Биллом кошмаре морально истощил бедную женщину, и Том знал, почему это возымело столь неприятный эффект. Мария слишком долго хранила в себе память о трагедии, случившейся в июльскую ночь с тремя ни в чём не повинными людьми, которым бы ещё жить да жить… Насколько же часто мама вспоминала об этом? О мучительной смерти несчастной Виктории Эберт, о слезах и отчаянных криках маленького Билла… И лишь на короткое мгновение попробовав представить себе это, Том ощутил, как задрожали его руки, когда он наливал в высокий стакан воду из графина. Быстро поставив на стол стакан, Каулитц отошёл к окну и прижал ладони к подоконнику, чтобы успокоиться. Наверно, сейчас он больше всего жалел о том, что не обладает такой силой, которая позволила бы ему стереть из памяти Марии эти воспоминания и чувство вины, которое почему-то снедало её на протяжении долгих восемнадцати лет. - М-да… Кажется, мне и самому нужно успокоительное, - невесело усмехнулся он, вновь возвращаясь к графину с водой. Когда он зашёл в зал, призрачная надежда на то, что Мария уснула, развеялась – мать просто лежала, глядя в одну точку совершенно безжизненными глазами, она была опустошена… - Мама, - настойчиво, но мягко произнёс Томас, - мне нужно, чтобы ты это выпила. Взгляд женщины медленно обратился к нему, и она приподнялась на локте, чтобы принять из рук сына стакан с успокоительными каплями. - Я не знала, какова вероятность того, что я встречу его снова, - тихо проговорила Мария, поставив опустевший стакан на тумбу, - но я знала другое – то, что я узнаю его, сколько бы времени ни прошло. Так оно и вышло. - Ты сама видела, что он жив и здоров, - улыбнулся Том, вновь укрывая её пледом, - он выбрал достойный путь в жизни, у него хорошая семья. - Конечно… - мать закрыла глаза. – По-другому и быть не могло. И, знаешь, ты его не оставляй… Хорошо? - Хорошо, - механически повторил Каулитц, но через миг непонимающе захлопал глазами. – Что? Но Мария уже заснула, истерзанная потревоженными воспоминаниями душа увлекла её в объятия всевластного Морфея. И Том смог вздохнуть свободнее, потому что матери был нужен этот крепкий, исцеляющий сон… А ещё молодой человек надеялся, что Марии стало легче после того, как она поведала ему свою печальную историю, ведь по-другому и быть не может, правда? Хранить в себе эту давящую глыбу столько лет… Да, без сомнений, этот разговор был нужен, причём, им обоим. - София… - Билл зевнул и лениво почесал бок. - Ты меня достала. Ты мне надоела. Заколебала. Я просто не знаю, какими ещё словами мне донести до тебя, что я не люблю, когда ты тащишь меня по своим идиотским бутикам. Особенно, когда ты пускаешь в ход хитрость. Сумки она будет тяжёлые из продуктового нести… - Да что ты ворчишь? – Софи просунула голову меж двух штор ширмы. – Ты мне, может, тоже надоел со своим ворчанием. - Ты вполне могла бы отдать эти сумки мне и отправить к родителям, а сама отправилась бы в этот рассадник размалёванных куриц. - Нет, - невозмутимо возразила девушка и спряталась обратно. – Я же сказала, что мне нужен твой мужской взгляд на мою проблему. - Это какую же проблему, позволь поинтересоваться? – оскалился Билл. – Хотя, нет, не говори, я сам догадаюсь. Вечером ты будешь жаловаться, что тебе некуда сложить своё новенькое платьице, потому что твой гардероб скоро напополам треснет к чёртовой матери. - Какой же ты бездушный, - прицокнула она языком. – Нельзя обвинять женщину в желании быть красивой. - Софи, ты и так красивая. Я тебе больше скажу – ты очень красивая. И, знаешь ли, в волнении перед свиданием нет ничего такого. Тем более такого, что могло бы заставить тебя тащить свою задницу сюда за пятисотым платьем. - Билл, - за ширмой раздался звук застёгиваемой молнии, - я хожу в полицейской форме пять дней в неделю, остальные два дня – в домашней пижаме и в тапках-кроликах, потому что мне настолько надоедает форма. Я хочу хорошо выглядеть перед выходом в свет. И платьев у меня не пятьсот. - Разумеется, - хмыкнул Ланг, – не пятьсот. Пятьсот одно. - Ну тебя. - Я тебя ни в чём не виню. Как можно винить человека за то, что он родился женщиной? - Какой ты всё-таки гадкий… - вздохнула сестра и раздвинула шторы ширмы. – Ну? Мне идёт? София покрутилась перед ним в облегающем, но строгом тёмно-синем платье до колен. - Софи, ты превосходно выглядишь. Ты всегда превосходно выглядишь, и я всегда говорю тебе об этом. Густав будет в восторге. - Но это странно, скажу я тебе, - состроила нерешительную гримаску девушка, одёргивая юбку платья, - идти на свидание с мужчиной, который двадцать лет, с самого раннего детства, был тебе только другом. - О, ну я прямо не знаю, кому из вас больше не повезло, - закатил глаза Вильгельм и чуть не схлопотал подзатыльник от Софи. – Не дотянешься. Всё! Если тебе нравится это платье – забирай его и пошли домой. Сил моих больше нет находиться здесь. - А может, возьмём тебе вон ту рубашку, которая… - Молчать! Билл помог сестре донести набитые сумки до дома родителей, но оставаться не стал. Пожелав Софии хорошего вечера с Шефером, молодой человек отправился к себе. Сегодня у него был последний на этой неделе выходной, и он хотел провести остаток дня так, как хотелось именно ему. Ведь первую половину дня заняла София со своими причитаниями о том, как она волнуется и нервничает, и Ланг счёл нужным поддержать сестру. В конце концов, он был рад за неё и Густава, и всеми руками и ногами был за их союз. Стоило ему только перешагнуть порог квартиры, как из-за поворота коридора к нему вылетел Реми, услышавший звук открываемого дверного замка. Щенок неуклюже скользил по слишком гладкому для него паркету, его заносило, но он смог добраться до Билла, радостно кинувшись ему в ноги. - Да-да, пади ниц перед своим повелителем, - улыбнулся Вильгельм, слушая звонкое цоканье маленьких коготков о паркет. – И не царапай пол, а то заставлю перестилать. Есть хочешь? Реми тявкнул в ответ и несколько раз подпрыгнул на месте. - Ну тогда вперёд, - Билл похлопал по бедру, призывая идти за собой. – Сильно скучал, а? Щенок старался бежать рядом, но сильно отставал – его короткие и ещё недостаточно окрепшие лапки упрямо скользили по полу, и Ланг замедлил шаг, подстраиваясь под темп малыша. Реми удостоился целого блюдца корма, с которым он незамедлительно начал расправляться с особым пристрастием. Билл же разогрел для себя потушенное заботливой Софией мясо с овощами, и также не стал скромничать, его тарелка была доверху наполнена – кто бы мог подумать, что совместные походы по магазинам с Софи отнимают столько сил. И физических, и моральных. А вот каких больше – это тот ещё вопрос. Сестру он любил, но иногда она действительно перебарщивала. Но, впрочем, если взглянуть на ситуацию с другого ракурса, то это даже здорово, что Софи, отдавая столько сил и времени службе в полиции, умудряется сохранять эту задорную искру жизнелюбия. Усмехнувшись своим мыслям, Билл приступил к ужину. Он мысленно попытался составить картину грядущего вечера – чай, кровать и книга. Довольно примитивно, но Ланга всё устраивало. Сложностей ему хватит и завтра на работе, а сегодня можно обойтись и чем попроще. Он ценил такие дни, которые как раз попроще. Благополучно проглотив содержимое своей тарелки, он сложил всю посуду в раковину, а, поколебавшись немного над возвышающейся перед ним грудой, решил её даже перемыть. Билл решил, что переделает все мелкие домашние дела прямо сейчас, всё равно это не отнимет слишком много времени. - Эй, овчакса, давай сюда тарелку, - он подошёл к сыто икающему и облизывающемуся Реми. «Овчакса» милостиво позволил хозяину забрать дочиста вылизанное блюдце и завалился набок прямо посреди кухни. Реми положил голову между передними лапами и принялся с нескрываемым интересом наблюдать, как Билл тёр губкой и ополаскивал тарелки. Изредка щенок водил ушами, прислушиваясь к всплескам воды. Её монотонный шум убаюкивал объевшегося Реми, и в итоге Биллу, когда с посудой было покончено, пришлось взять разморённого малыша на руки и отнести в свою спальню. - Как и все дети – только ешь да спишь, - покачал головой Ланг, но в голосе его не было слышно упрёка. Он положил Реми на плед около батареи и подошёл к высокому стеллажу с книгами, думая, какое произведение составит ему компанию этим вечером. Остановив свой выбор на объёмном собрании сочинений Стивена Кинга, Билл с ногами забрался на кровать, прислонил подушку к изголовью и уселся поудобнее. Мышцы всего тела благодарно расслабились, и Ланг даже ненадолго блаженно прикрыл глаза. Сейчас было только начало седьмого, весь вечер ещё впереди, и парня несказанно радовал этот факт. Ещё раз мысленно пожелав удачи Софи и Густаву, которые сегодня должны были отправиться на ночной показ классики американского кино, Билл открыл книгу и сразу перелистнул на содержание. А пока он выбирал повесть из предложенного списка, где-то в изножье раздалось негромкое шуршание, как если бы кто-то пытался стащить с кровати одеяло. Опустив книгу, Ланг обратил взгляд на источник звука – им оказался Реми, запутавшийся в покрывале, которым молодой человек обычно застилал кровать. Выпутавшись, щенок собрался с силами и запрыгнул на постель, чему Билл очень удивился – ему казалось, что его кровать ещё слишком высока для такого коротколапого малыша. - Э… так, - он отошёл от первого потрясения. – Нет, давай-ка без этого, приятель. Место у тебя есть. Но Реми, разумеется, не послушался – он упрямо полз вперёд, утопая в одеяле, заваливаясь на бок и снова поднимаясь. И Билл просто смотрел, как его питомец преодолевает пока столь трудное для себя испытание, лишь бы скорее добраться до хозяина. - У тебя кошек в роду не было? Они такие же своенравные, - вздохнул Ланг, когда Реми улёгся у него под боком. – И наглые. Было совершенно очевидно, что Реми доволен своей выходкой – он упёрся спиной и макушкой в бедро Билла и, подняв голову, заискивающе посмотрел на него исподлобья, перебирая при этом лапами. Лангу оставалось только скептично приподнять брови и слегка потянуть щенка за ухо – тот сразу же спрятал мордочку, свернувшись клубком. - Вот так и лежи, - наставительно порекомендовал молодой человек, включая торшер. На прикроватной тумбе так и осталось лежать его портмоне, которое он вытащил вчера из кармана джинсов, когда вернулся из бара. Бар… Билл вспомнил вчерашний вечер. А ведь он так хорошо начинался… Ланг сделал для себя открытие, что Томас Каулитц, оказывается, может сказать и больше, чем два слова. Однако, подумав об этом, Вильгельм тихо засмеялся – наверняка Том подумал то же самое и о нём. Ему понравилось говорить с Каулитцем, да и с переходом на «ты» всё стало значительно проще. Но стоило только ему расслабиться, как… «Почему я допустил такую оплошность?», - Билл открыл портмоне, откуда на него смотрели большие, карие – точь-в-точь как у него – глаза его покойного брата. Что может подумать человек, когда он видит нечто очевидное, но ему говорят, что он не прав? «Это не я», - так Ланг ответил, когда Том спросил, сколько ему лет на этой фотографии. И – да, несколько обалдевший взгляд Каулитца дорогого стоил… Ланг вытащил фотографию Даниэля из-за прозрачной перегородки. Дэнни – так он всегда его называл. И за его фотографией спряталась ещё одна… На ней были запечатлены мужчина и женщина, супружеская пара. Муж бережно держал жену за талию, они улыбались в смотрящий на них объектив. «Виктория и Арманд Эберт», - гласила поблёкшая надпись на оборотной стороне снимка. И Дэнни тоже улыбался на своей фотографии… На обоих снимках стояла одна и та же дата, отпечатанная в нижнем правом углу – тринадцатое июля тысяча девятьсот девяносто седьмого года, время – половина второго пополудни. И кто же тогда мог знать, что трём этим жизнерадостным, улыбчивым людям осталось жить чуть больше двенадцати часов, когда прогремит тот роковой взрыв… «- Всему виной утечка газа, трубу прорвало, - так сказал через неделю один из полицейских, занимавшийся выяснением причин трагедии, - просто нелепый несчастный случай. Мне очень жаль, сынок. - Дом можно ещё раз построить, - безжизненным тоном ответил ему Билл, будто не услышав. – А кто мне вернёт маму, папу и Дэнни?» Этим вопросом он задавался ещё долгое, долгое время… И неизвестно, как сложилась бы потом судьба Билла, где бы он сейчас был, если бы через год после гибели его семьи, за ним в детский дом, куда его определили работники социальной службы, не приехала Симона с маленькой Софи. А вот об этом Ланг старался не думать, потому что он попал в самую лучшую семью на свете, приёмные родители и сестра вернули потерянного мальчика к жизни. Правда, оставался ещё один вопрос, который порой не давал покоя Биллу и по сей день. Почему в ту ночь выжил только он? Ведь жив он остался, по сути, только благодаря случайности… Редд мог и не захотеть в туалет, не разбудить своего маленького хозяина, и тогда погибли бы все. Ланг и мог бы сказать, что его спас ангел-хранитель или ещё что-то в подобном духе, но это было бы слишком глупо. «Ангел-хранитель, да? – усмехнулся он, вернув фотографию брата обратно в кармашек. – Родителями не было и тридцати. Дэнни не дожил до нашего восьмилетия чуть больше двух месяцев. Они, как и я, только начали жить. Здоровые, счастливые, ни в чём не повинные люди, но нет же! Спасти надо было только меня! Зачем было допускать всё это? Плохо ты справляешься со своей работой, небесная канцелярия». Билл положил портмоне обратно на тумбу, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Каждый раз, когда он думал об этом, его охватывала злость, в чей фундамент были прочно заложены слёзы и горе. Сейчас ему нужно только одно - успокоиться… - Вот так и бывает. Я чудом спасся, ты чудом спасся… - Билл погладил уснувшего Реми, а затем укрыл его краем одеяла. – Но ты в большем выигрыше, чем я. Ты не умеешь думать, - он улыбнулся аляповатости сказанного, - и возвращаться вместе с мыслями в прошлое. Я тебе даже завидую. Реми засопел, подёргивая лапками во сне, и Ланг, погладив его по голове, вернулся к забытой книге. Критично глянув на обложку, где тёмными буквами было выведено имя знаменитого автора, Билл задумчиво закусил нижнюю губу. - Нет, - решительно произнёс он, закрывая сборник Кинга и вставая с кровати. – Возьму что полегче.