Ничем не примечательный день 25 декабря

У них в офисе женщины необыкновенные, решает Сонгю. Никаких приготовлений к рождественской вечеринке он не замечает. Тем не менее, в течение дня их облик меняется до неузнаваемости. Утром обычная повседневная одежда. И вдруг откуда-то появляются изящные туфли на каблуке. Волосы спадают локонами или приобретают новый цвет. Кожа на тон светлеет. Когда в обед Бора занимает пустующий стул Чунхо, ее волосы блестят, а привычный наряд (белая блузка и черная юбка) дополнен туфлями на шпильке, украшенными стразами, и чулками в сетку с узором из роз. – Привет, Сонгю-щи. Он поднимает руку в знак приветствия, жадно вгрызаясь в сэндвич с сыром из торгового автомата. Проглотив кусок, он добавляет: – Про концерт даже не спрашивай. Он хоть и признался себе, что это было свидание (хорошее, к слову), но рассказывать об этом Боре посреди офиса в его планы не входит. – Что?! Это почему? – чуть ли не кричит она, улыбаясь во весь рот. Смекнув, она подходит ближе и спрашивает уже гораздо тише, – Эх, ну ладно, хорошо или плохо? – Хорошо, – ворчит Сонгю, вперившись в монитор невидящим взглядом. – Тогда вы еще встретитесь? – Наверно. – Наверно?! – у Боры снова барахлит регулятор громкости. Сонгю бросает на нее быстрый взгляд, и у нее хватает воспитания принять виноватый вид. – Это секщи повар, да? – шепчет она. – У него вообще-то имя есть, – бубнит в ответ Сонгю. – Значит, это секщи повар. Сонгю тяжело вздыхает. Они разговаривают еще несколько минут. Поразительно, но ему без труда удается переключить ее на более «безопасные» темы. Судя по всему, она намеревается произвести на кого-то неизгладимое впечатление на вечеринке. У него не получается выведать имя: уж слишком Бора хитра и коварна. Перед уходом она кладет руку поверх руки Сонгю и говорит: – Знаешь, возможности не стоит упускать. Если сидеть на попе ровно, а не хватать за яйца шансы, можно и одному остаться. Сонгю от такой формулировки из уст красавицы-бухгалтера застывает в удивлении. Она уходит, виляя бедрами и цокая каблуками. Засунув в рот остатки сэндвича с сыром, Сонгю задумчиво жует. ~.~ Праздничный ужин такой вкусный, пальчики оближешь. Интересно, к чему именно Ухён приложил руку, хотя он недолго задается этим вопросом, просто пробует все по чуть-чуть с вращающегося столика. Чем меньше остается еды, тем неуютнее становится, думает Сонгю. Вокруг так много людей, имен которых он не знает. Им овладевает застенчивость. Он усаживается за столиком в укромном месте и принимается наблюдать за людьми. Парочки переместились на небольшой танцпол, а многие одиночки сгрудились у бара. Компанию Сонгю составляет только Пак Дамби из отдела кадров, которая сообщает ему, что после развода поправилась на двенадцать килограммов. Женщина хочет набрать еще двенадцать, судя по тому, как она разделывается с куриными крылышками. Он замечает Ёнгука с девушкой, которая щеголяет новым ожерельем из белого золота. На танцполе Джиюн и Хёна отплясывают под песню о мороженом. У бара Кымджо на глазах синеет, пытаясь дышать в своем новом платье. Его внимание привлекает что-то блестящее и рыжее. Похоже, Дону понял дресс-код как «дорогие/чистые джинсы», потому что выглядит он так же, как всегда. Его волосы, которые стали чуть короче, зализаны назад, а на запястьях болтается еще больше аксессуаров. Рядом сидит Бора, которая смеется над его шутками, откидывая голову. Она завершила свой образ невероятным, обтягивающим красным платьем и объемным оригинальным маникюром. Вау. Когда это она успела? Я что, совсем слепой? недоумевает Сонгю. Его губы трогает улыбка. Что-то другое, особенное трогает сердце. Его почти не бесят ни ужасные рождественские песни, ни пластмассовый остролист, ни нелепая кутерьма с парочками. (Хотя он до сих пор считает все это сущей нелепицей). Зато его охватывает другое чувство. Которое он раньше редко замечал за собой. Которое тенью следовало за ним всю прошлую неделю. Ему невыносимо одиноко. Он скучает по университетским друзьям, которые оказывали на него далеко не самое положительное влияние. Он скучает по семье. Он скучает по Рождественской мессе в промерзшей церкви, в которой он с детства знал почти всех прихожан. Скучает по объятиям. Ему некому душу излить, и по этому он тоже скучает. Сонгю слишком сильно сжимает край стола. Он безнадежно пытается отогнать эти мысли подальше. Ему совсем не хочется проводить уходящий год плача в компании толстой разведенки. У него душа в пятки уходит, когда вдруг рядом с пустой тарелкой громко вибрирует телефон. Ты все еще здесь, да? Не хочешь выйти на улицу? =‿=v – И что за смайлики такие? – усмехается Сонгю, одним движением утирая слезящиеся глаза. Он убирает телефон в карман и направляется к выходу. Ухён машет ему с автобусной остановки через дорогу. На нем привычная одежда: узкие джинсы и знакомый пуховик. В одной руке он держит два шампура. Сонгю перебегает дорогу и опускается на ледяную железную скамейку рядышком. – Привет. Ты уже все? Ухён кивает, протягивая шампур Сонгю. Жареный пряный тофу, жирный и пахучий. – Я столько съел, а ты мне еще предлагаешь? – шутит Сонгю. Ухён застенчиво улыбается. – Я слышал, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Давай, хён, для тебя купил, так что бери. – Угу, угу, – неохотно соглашается Сонгю, украдкой улыбаясь ухёновскому смущению. Они всегда едят вместе. Может, Ухён решил, что это традиция. Сонгю выдергивает шампур из руки Ухёна, и тот перехватывает его запястье. Он поднимает на него удивленный взгляд и тотчас об этом жалеет. Ухён пристально смотрит ему в глаза. – Что-то случилось? По понятным причинам Сонгю сейчас никак не может отвернуться. Это как признать, да, случилось и я такой тупица, раз это только пять минут назад до меня дошло. Поэтому он выдерживает взгляд Ухёна и пытается придать голосу спокойствия и беззаботности. – Все нормально. Я походу заболеваю. Перетрудился, наверно. – Береги себя, хён, – говорит Ухён, игриво ткнув Сонгю в висок, – Хорошо, что я тебя подкармливаю. – И чем, интересно, фаст фуд полезен? – спрашивает Сонгю с набитым ртом, размахивая шампуром. – В тофу содержатся незаменимые аминокислоты, а специи полезны для легких, – парирует Ухён, – Вот видишь? Смазливая мордашка – не единственное мое достоинство, Гю-хён. Я знаю, что делать, – он задирает подбородок, как капризный ребенок, подкрепляя свой словесный выпад шмыганьем. Картину завершают покрасневшие от холода уши и кончик носа. Смех так и рвется наружу. – Ну что ты за милашка такой, Ухёни? Он протягивает руку и лохматит ухёновские волосы. То ли у него просто неожиданно улучшилось настроение. То ли странный Ухёно-эффект усилился. Да что угодно, но Сонгю не смущается, не смог бы, даже если захотел бы. Он изумленно наблюдает, как глаза Ухёна на мгновение округляются, а затем черты лица смягчаются. ~.~ Осознав, что он просидел полчаса на холоде (и отморозил себе зад), болтая с другом, Сонгю решает, что можно и попрощаться с начальником. Он не затягивает с формальностями (говорит, что его ждет друг из Чонджу, и ему, Сонгю, очень жаль так рано уходить). Ухён ждет его снаружи под уличным фонарем, насвистывая старую мелодию и периодически хлюпая носом. Как модель или актер из дорамы, которая идет в обед. Блин, ты достал уже, мысленно говорит ему Сонгю. Недовольно надув губы, он торопится к другу: из-за Ухёна у него путаются мысли. Ухён встречает его теплой улыбкой. Он берет его за локоть и куда-то ведет. Сонгю предполагает, что идут они за мотоциклом. Только б он не надумал пичкать его вкуснятиной. Если он съест хоть кусочек, то точно взорвется и заляпает дорогую одежду Ухёна. Они идут в уютной тишине. Он кое-что вспоминает и без лишних раздумий вытаскивает телефон. – Что ты имел в виду? – он показывает Ухёну его субботнее сообщение. С тебя танец. Ухён смеется. Щеки розовеют, но виноват не холод. – Мы сейчас как раз туда идем. Надеюсь, тебе понравится. Но ничего страшного, если не понравится. Кибом с Донуном сказали, что это дурацкая затея, но мне кажется, что тебе понравится. – Ты дураком меня назвал? – с каменным лицом спрашивает Сонгю. Ему доставляет удовольствие наблюдать за взволнованным Ухёном, болтающим бессвязную ерунду. – Нет, нет, нет! Я сказал, что нравлюсь тебе, хоть и дурак, мне кажется, что у меня неплохие шансы. Сонгю уже хохочет, толкая его в плечо. – Кто сказал, что ты мне нравишься? – Я сказал. А Кибоми и Чольёни согласились со мной. Трое против одного, хён, – Ухён смотрит на Сонгю с деланной искренностью. – А вот я ничего не говорил, – надменно заявляет Сонгю. – Ну, тогда три «за» против одного, один воздержался. Победа так и так за мной. Сонгю снова ржет. Он шутливо бьет его по руке. (На самом деле, удар выходит неслабый, но задумывался как игриво-шутливый). – В одном ты прав: ты дурак. – Наверно, – хихикает Ухён. Его пальцы смыкаются на запястье смеющегося Сонгю и, меняя направление, он тащит его по бетонным ступенькам, ведущим в ухоженный парк. – Мы туда идем? – спрашивает Сонгю, затихая. Скудное освещение едва подсвечивает тропинки и аккуратно постриженную живую изгородь. У Сонгю по спине вдоль позвоночника пробегает холодок. Эта тропинка ведет в неизвестность. Они минуют тенистые беседки и деревянные скамейки, которые облюбовали целующиеся подростки, ивы и журчащие ручейки. Над ними сгущается мрачная атмосфера. Правда, скорее это проделки его разыгравшегося воображения. Ухён так и не отпускает его руку. Он псих? Он собирается прикончить меня? Как же холодно. И зачем я иду за этим парнем? Внутренний монолог Сонгю прерывает доносящаяся откуда-то сверху музыка, внезапная и необыкновенная. Бальная музыка. ~.~ – Говорил же, что не умею танцевать, – бурчит Сонгю, уже второй раз наступив ему на пальцы. – А я говорил, что это неважно, – хихикает Ухён, – Если ты прекратишь гипнотизировать свои ноги, с равновесием не будет проблем. Сонгю только хмыкает. Он признает, что Ухён прав, но куда еще ему остается смотреть? Друг от друга их отделяет всего несколько жалких дюймов. Одну руку Сонгю он держит в своей, а второй обвивает его талию. (Сонгю не знал, куда деть вторую руку, поэтому устроил ее на ухёновском плече). Если он поднимет голову, то точно посмотрит ему прямо в глаза. Почему-то одна мысль об этом лишает его самообладания. Сонгю вытягивает шею, старательно делая вид, что его интересуют окружающие. Они с Ухёном стоят на тускло освещенной аллее. Прямо за ней что-то наподобие дворика, в котором человек тридцать – на вид им всем не меньше шестидесяти – танцует. Когда они пришли, из видавшей виды пластмассовой колонки на стуле играла западная бальная музыка. Кажется, песни тогда играли в каком-то определенном порядке. Всюду легко кружатся пожилые пары. Ухён пригласил его на танец, но Сонгю предпочел быть наблюдателем. (Старшее поколение запросто бы его переплюнуло). Вскоре на смену бальной музыке пришли трот и старые баллады, и порядок нарушился. Некоторые пары до сих пор танцевали. Несколько мужчин ушли и теперь играли в бадук. Некоторые женщины держали в руках традиционные веера ярких расцветок и оттачивали па в сторонке. Не успел Сонгю опомниться, как Ухён каким-то обманным путем заставил его танцевать. (Хотя, откровенно говоря, сложно назвать это «танцем». А вот «ритмичная возня» подходит больше). – Как прошло свидание? – слова в спешке слетают с губ Ухёна. Сонгю чувствует, как он делает глубокий вдох. Пожевав губами, он отвечает. – Нормально, – говорит он, следя глазами за пожилой женщиной с алым веером, которая демонстрирует своим подружкам трудные па. – М? Ты просто ничего не говорил. Вот я и подумал, вдруг что-то случилось. (От глубокого серьезного голоса Ухёна по венам Сонгю, потрескивая, разносится электричество. Он больно прикусывает нижнюю губу). – Что-то? Нет, все прошло нормально, – повторяет он, наконец смотря прямо в пронзительные черные глаза Ухёна. – Пойдешь еще с ним на свидание? Сонгю мешкает. И снова эта необходимость выдержать взгляд Ухёна. Однако на ум приходит только: – Не знаю. Он замечает, как Ухён чуть крепче сжимает пальцы. Сонгю борется с желанием стряхнуть его руки и оттолкнуть. – А хочешь? – с любопытством спрашивает он. – Я... не уверен, – что за глупости? Чего тут думать-то? Чунхён интересный, привлекательный и умный. Чего тут думать-то? Это все из-за Ухёна? Бесит. Как же это бесит. – Я побуду эгоистом? Вопрос вытягивает Сонгю из спутанных мыслей. Он взглядом блуждает по острому носу, по скулам… – Как ты умудрился? – бормочет Сонгю, плавно проводя пальцем по розоватому шраму на шее. Он круглый, на ощупь неровный и свежий, и Сонгю думает, что получил он его на кухне. – Не надо. Не встречайся с ним, ладно? – продолжает Ухён, словно Сонгю не задавал никаких вопросов. Он терпеливо ждет ответа, позволяя ему рассматривать шрам. Чуть погодя Сонгю все-таки убирает руку и делает шаг назад, освобождаясь из-под власти напряжения, причиной которого является Ухён. Музыка сменяется энергичной песней в стиле трот, в которой Сонгю узнает одну из любимых композиций отца. «Саундтрек» кажется совсем не уместным, он фыркает. – Ты его никогда не видел, – напоминает Сонгю. – Мне и не нужно. Услышав по-детски легкомысленный ответ, Сонгю криво улыбается, Ухён улыбается вместе с ним. Так не должно быть, думает Сонгю. Нужно проявить зрелость. Быть благоразумным. – Ухён-а, – начинает он. – Можно тебя поцеловать? – Можно, – елки-палки, мозг не поспевает за ртом, и Ухён льнет к нему. Одна рука крепко обхватывает талию Сонгю, другая – в волосах. Поцелуй напористый и властный. Все случается до того внезапно, что Сонгю не сразу вспоминает, как пользоваться руками. Он отталкивает Ухёна. Ухён подчиняется, ослабляет хватку, но не останавливается. Мягче. Пробует на вкус. Не забывает про язык. Гладит Сонгю по волосам. Вырисовывает пальцами круги на бедрах. И Сонгю тает, растворяется в ощущениях. Он стонет: он злится на себя, ведь Ухён точно знает, как и что ему нравится, а может, все дело в том, что Ухён отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, а Сонгю мало, ему хочется продолжения? Ухён улыбается ему в губы. Постепенно пронзительный трот просачивается в сознание Сонгю. Он замечает, как две пожилые женщины умиляются, глядя на них. Хорошо, что голубкам уже не надо стыдиться и скрываться, говорит одна другой. Ее внучатый племянник – славный мальчик, хоть и гей. Однако ей не по душе его парень, потому что мальчишка отказывается ходить в церковь. Сонгю начинает хихикать, утыкается лицом Ухёну в шею и чувствует, как он тоже трясется от смеха.