Активистка на пилоне

            – Ты так и будешь молчать?       Его голос был тихим, приторным, ужасающим, полностью омрачал её сознание и выворачивал наизнанку все внутренности. Ей казалось, что всё вокруг вдруг завертелось, и они вдвоём останутся неподвластными времени до тех пор, пока ей не придётся признать свою ложь, сказать, что врала до последнего, хотя и намеревалась раскаяться от безысходности после злополучного концерта, но Лиля была до мозга костей уверена в том, что он не простит её ни за что и не при каких обстоятельствах, видя, как сейчас тускнеет его взгляд, и холод, исходящий из его глаз, покрывает её кожу тонким слоем льда. Каждый его новый вдох кричал о том, что нервы не железные, терпение иссякнет, было видно, что Феликс из последних сил старается сдерживать себя, но его тело буквально дрожало от злости, глаза сузились, излучая тонну презрения и ненависти.             – Молодцы, ребята, классно выступили! — вдруг подсуетилась рыжеволосая Катя, которую все принимали за ребёнка средних классов из-за роста и детского лица с веснушками. Она хлопнула Феликса по плечу, ожидая хотя бы примитивное «Спасибо», но никто из пары не решился поблагодарить девушку. Лиля в смятении пялилась на Катю, а Феликс всё ждал ответа Парцевской, абсолютно не замечая рыженькой, — Что-то случилось?             – Всё в порядке, — надломлено и однотонно ответила Лиля.             – Знаете, я не верила в ваши отношения, но сейчас я вижу, что вы идеально подходите друг другу. А как давно вы вместе, если не секрет?       Это она сказала зря, потому что секундой позже запросто может получить огромнейшую порцию гнева, которая будет преследовать её весь оставшийся день.       Феликс помял руки друг об дружку и, наконец, отвернулся от Лили, тихо сказав Кате «Уйди». В это мгновение, освободившись от сшибающего взгляда, Лиля почувствовала свободу, словно с рук сняли оковы после годового заточения, она вдохнула полной грудью, пытаясь подавить чувство страха, медленно выдохнула, но это абсолютно не помогало. Кровь бежала всё быстрее, и было невозможно даже сконцентрироваться на чём-то: все краски мира потускнели, остался лишь чёрный цвет. Неестественный цвет глаз, которыми Феликс вновь выжигал всё живое в Лиле.             – Я ничего не сделала. Что не так?       Всё было не так. Даже эти слова были не теми, которые селились в её голове. Ей хотелось всё рассказать, но, когда предоставилась такая возможность, оказалось, что Лиля совершенно не готова.             – У тебя ведь нет сестры? Ведь так? — Феликс безошибочно наступал на неё, цепляясь глазами за вид стеклянных чёрных зрачков до тех пор, пока Лиля не упёрлась в колонку. Ещё шаг, и её могут лицезреть все присутствующие в зале. — Или ты ночью лунатишь до клуба и обратно?             — Я не лунатик, — голос хрипел, язык хотел завернуться в трубочку, но ещё больше Лиле хотелось закрыть глаза руками и лечь прямо на этот пол, полежать и подумать, где она оступилась. — С чего ты всё это взял? Что за глупости? И… отойди от меня, мне неприятно.             — Мда. Я думал, что хотя бы сейчас будешь вести откровенный диалог, — он вплотную прижался к ней, но, несмотря на это, сейчас их разделяла невидимая стена, которая не давала почувствовать тепла чужого тела. Феликс накрутил прядь её завитых волос себе на палец и задумчиво начал рассматривать его, попеременно бросая взгляды на противоположный конец сцены. — Ты такая фальшивая, такая неправильная и алчная. Какого чёрта тебе понадобилось в моей жизни?             — Прекрати.             — Нет, это ты должна была себе так говорить всё это время. Чего ты добивалась? Думала пустить мне пулю в затылок за столь короткое время, а дальше оставить умирать?             — Феликс, отпусти, ты что, пьян? Что ты несёшь? — он тянул её за прядь волос к себе, второй рукой зажимая её плечо до саднящей боли.             — Ты знаешь, что я не выношу, когда мне врут?             — Я не врала, я не знала, что так получится.             — Ты всё прекрасно знала, каждый раз нагло врала и вешала мне лапшу на уши! — его тон становился всё грубее, Лиле становилось страшно, мысль о раскаянии улетела, захотелось спрятаться. — Хотя, знаешь, это даже не то, что враньё, а самая настоящая подстава, издевательство, низость.             — Я боялась, посмотри на ситуацию с моей стороны.             — Пошли, — он издал нетерпеливый звук и, взяв руку Лили, потянул за собой, таща её к одной из тёмных ниш, в каждой из которой была небольшая лавочка со столом и бархатная занавеска, что могло создать ощущение скрытности от окружающего мира.       Она молча последовала за ним, тихо вскрикнув и тут же обратив на себя многочисленные взоры. Потребовалось огромное количество усилий, чтобы выдавить неудавшуюся улыбку и уткнуться взглядом в спину Феликса, за которым ей, по правде говоря, не хотелось идти.       Он впустил её в маленький закуток и занавесил вход, после чего с довольной улыбкой прошествовал к лавочке и вольготно расположился, вытянув ноги.             — Можешь начинать свой умопомрачительный рассказ невинной овечки.             — Зачем ты так? — Лиля, спрятав руки за спину, как провинившийся сотрудник, стояла перед Феликсом, наблюдая за его незнакомыми ранее повадками. — Неужели тебе непонятно, что я беспокоилась за то, что ты мог всем рассказать о том, что я танцую на шесте? И мне хотелось тебе рассказать!             — Ох, — довольно протянул он, явно поражённый такой яростной отдачей. — И почему же ты так рьяно защищала себя немного ранее в гримёрной? Твоё выражение лица при виде этой раны тогда меня и вправду озадачило, но я по глупости своей не сразу догадался. Могу поспорить, что ты решила сбежать после этого выступления.             — И поэтому ты решил предложить мне встречаться? Потому что понял, что я не питаю интереса к тебе? Связи не вижу я что-то.             — Не видишь связи? А тут всё просто, я хотел лишь проверить твою симпатию ко мне, знаешь, так часто бывает, девушки незаметно влюбляются и теряют голову, — он был неподдельно спокойным и хладнокровным, расставляя все точки в этих несостоявшихся отношениях. — Я видел в тебе это. Это больное чувство. Но совсем недавно засомневался, что даже задело моё самолюбие. Я не мог не проверить твоих чувств, а тут вдруг такие интересные факты выходят в свет: твоя дебильная царапина и знакомые извращённые движения в танце.             — Не надо… — она уже была в глубине души на пути к выходу из ниши. Но ноги не слушались, они хотели дослушать до концу эту губящую душу тираду. Феликс даже не слышал её просьб, не слышал её глухих «Зачем ты так со мной?» и «Как ты мог?», она уже не питала вины к нему, ей было обидно за себя: за свою наивность.             — Ты же на репетициях так никогда не танцевала, а сейчас вдруг решила задать жару, будто я идиот и ничего не замечу.             — Я хотела тебе всё рассказать, но смысла в этом, как я вижу, не было.             — Смысл был. Я бы твой запрос на отношения поставил на полку для рассмотрения и, когда бы мне стало совсем невмоготу, позвонил тебе, позвав на ночь.             — Ты знаешь, что я бы не пришла.             — А ты прекрасно понимаешь, что мне плевать на любовь и подобную чушь, и с самого начала ты знала, что со мной отношений не построишь. Во мне нет того мужского тепла, притягивающего романтичные особы, подобно тебе, я пронизан грубостью, что ты нашла во мне? Или всё-таки это правда, что всех девушек так и тянет на плохих парней?             — Какого чёрта ты так говоришь о себе? Все твои действия и слова — они не были лживыми. Я не верю тебе! Ты всё выдумываешь из-за того, что я врала всё это время тебе, — она истерически кричала, будучи уже не совсем уверенной в своих словах, за этой тонкой шторкой, может, уже выбирают победителя, но мысли об этом не касались никого из двоих. — Это ответная реакция на боль, Феликс.             — Ты дура, Парцевская! Влюблённая наивная дура! Как тебе объяснить, что ты мне ни в коем виде не нужна: ни душой, ни телом, ни добрым словом? — он не был похож на того Феликса, которого знала Лиля, его слова впивались ей под кожу, распространяясь по организму и приводя его в катастрофически морально истощённое состояние. — Прошу, только не плачь. Ты получила то, что хотела.             — Ты использовал меня!             — Мы оба пользовались друг другом в сугубо личных целях, — он встал со скамейки, сосчитав, что разговор окончен.             — Нет! — громко вскликнула она, моментально вытерев упавшую слезу, но он даже не обернулся, чтобы дослушать её. — Я не использовала тебя, — послышался совсем тихий скрипучий от боли голос, который тут же соскочил от надрыва связок и канул в пустоту.       Шторка быстро закрылась за ушедшим Феликсом. Но Лиля была готова поклясться, что он на секунду остановился. Он слышал её слова и, наверное, также злосчастно ухмыльнулся при этом, будто его атаковала очередная обезумевшая фанатка.       На дрожащих коленках она добралась до скамейки, где совсем недавно сидел Феликс. Она положила руки на стол и опустила голову в холодные ладони, моментально начав плакать. Лиля пыталась сдерживать слёзы, пыталась прекратить истошно вздыхать, каждый раз вспоминая минувший разговор, но у неё это получалось из рук вон плохо. Окончательно перестав бороться с собой, она уткнулась носом в прядь волос и начала тихо всхлипывать, давая боли всё более устойчивый фундамент. До неё начали доноситься восторженные хлопанья и крики болельщиков, но всё это носило такой отчуждённый характер, будто было за километр от неё.       Но факт того, что она находилась недалеко от сцены всё же напомнил о себе. В нишу влетела Катя, сорвав занавеску, она довольно улыбалась и кричала, но Лиля этого почти не замечала.             — Лиля, быстрее, быстрее! На сцену! Вы выиграли! Давай, Лиля! — она начала теребить её за плечо, и тут заплаканная девушка подняла своё красное лицо, и Катя тут же заткнулась, отшатнувшись от неё. — Что случилось?             — Я не хочу говорить об этом сейчас, — она вновь опустила голову на руки, упав на стол.             — Лиль, соберись! — она начала тянуть её к верху, чтобы та встала на ноги. — Давай же, не будь размазнёй!       Всё это время Катя говорила слова, которые должны были взбодрить Лилю. Через минуту ещё раз глупо выглядевшие судьи объявили имена победивших, и Парцевская с подтёртой Катей тушью вышла на сцену. Из глаз вновь потекли слёзы, но ей уже было всё равно, что многие зададутся вопросом, что произошло за этими кулисами, Лия была окончательно сломана для того, чтобы подумать об этом.             — Почему же вы плачете, Лилия? — вдруг задорно спросил ведущий, рассматривая то, как бессильные руки впиваются во врученные цветы.             — От радости, — с горечью пролепетала она в микрофон, подавив очередной приступ слёз.