Активистка на пилоне

      Она думала, что потеряла рассудок, упала с шеста и подвернула ногу, переломала себя все косточки, которые сейчас зудели и подвывали, хотя, может, это так ошалевшие нервы сдавали, когда ей мерещился он. Сидящий в тени. Так близко. Как она не видела его?       Слишком уставший, такой не злой, по-свойски прекрасный. Почему он здесь? Что он ищет в этом клубе, затерялся на поворотах, или всё же сердце правильно ей подсказывает причину его появления?       Неужели, он действительно пришёл…       Боже, это действительно был он.       Будто он умер, будто его не существовало никогда, будто он был её кошмаром, который являлся каждую ночь с самого рождения. Ощущать его присутствие после столь долгого отсутствия слишком тяжело, на грани взрыва, на попятную всему прошлому.       Нет. Он не был её кошмаром.       И даже в действительности существует, такой живой и восхитительно размеренный, сдержанный. Не сдаёт позиций, даже не кричит, подобно остальным, почему же девушка впала в ступор. Так привычно сидит, она могла точно сказать, что даже улыбается, хотя внутри сгорает от других чувств, которые тщательно скрывались ото всех.       Вдруг его рука скользнула к волосами. Господи, эти жёсткие волосы она сейчас буквально чувствовала пальцами, они были созданы чем-то сверхъестественным, чем-то, что неподвластно человеческим обоснованиям. Феликс так знакомо откидывает голову, вновь бросая незатейливый взгляд на Лилю, которая, сама того не подозревая, двигает бёдрами, делая вид, что танцует. Это её рассудок, который, оказывается, ещё был при ней, заставлял не сдавать позиций, бороться за место в клубе.       Но, боже, это было слишком далёким сейчас. До того, что происходило на уровне её груди. На уровне её натянутых как струн чувств, он играл на них, метаясь взглядом и впиваясь в самое сердце.       Он отвёл взгляд.       Какого чёрта?       Марк. Никогда она ещё так ненавидела этого простолюдина. Он подошёл к столику с двумя коктейлями и похлопал Феликса по плечу. По-дружески, конечно, но захотелось оторвать ему руку. Она не прикасалась к нему целую вечность. Как он делал это так просто?       Загрызть Марка, казалось, будто было самой хорошей идеей в эту минуту. Идеей фикс, которая разрывала её из-за того, что угольные глаза больше никак не могли поймать любимый взгляд среди мельтешащих спин.             – Лиля!!!       Голос, режущий уши, заставил вдруг встать по стойке смирно и вытянуть спину.       Это был он. «Любимый» Тим решил всё же сделать выговор непослушной работнице. По его постаревшему хрипящему голосу можно было точно сказать, что все лёгкие он продал дьяволу сотни лет назад, начав курить. В фильмах ужаса страшные дядечки, подобно Тиму, кричат, прежде чем напасть, и Лиля была уверена, что этот ор не несёт благих намерений.       Вдруг с глаз сползла пелена. Белая пелена, которая застилала глаза всё это время, пока она ударилась в мысли о Феликсе. Голоса, которые несли разозлившиеся хозяева, начали раздражать уши, а слова, которые срывались с губ этих извращенцев оставляли желать лучшего. Все они кричали унизительные, выворачивающие внутренности слова, прогоняя девушку со сцены.       Впервые ей стало так противно от этих сцен, от всех этих людей. Такой низкий поступок, как и сами люди.       Лиля была уверена, что со стороны она похожа на трупа, сбежавшего с морга, потому что её трясло. Судорожная дрожь охватила всё тело, она не могла унять даже свои собственные дрожащие руки, которые впивались в талию наточенными ногтями.       Уходи. Почему ты стоишь и выслушиваешь всё это?       Секунду ещё смотрит на ожиревшего толстяка, который предлагает деньги за то, чтобы она скрылась с глаз. Не выдержала, и плюнула ему в лицо, так небрежно и зло, что, кажется, мужчина сейчас же готов был запрыгнуть на подиум-сцену и разорвать её в клочья. Он завыл, кричал на помощь администрации, а ей было всё равно. Нужно отвечать за свои слова.       Никто не посмеет унизить её.       Работа в клубе не ставит клеймо на человеке. Это всего лишь заработок. Способ выжить в этом мире, где всё построено на сексе и грязных деньгах.       Отрезвление.       Чёртово отрезвление ударило по вискам, когда её глаза уже по привычке нашли его в том же самом углу. Стоит и смотрит на неё, что-то показывая перед собой руками, но Лиля даже не может сконцентрироваться на его движениях, моля о том, чтобы он чудным образом забрал её со сцены и унёс, как маленького ребёнка уносит отец, когда у него случилось что-то очень обидное, что ранило детское сердце.       Хочет что-то сказать. Явно. Губы сжаты в трубочку из-за злости к ней, она ведь даже не пытается его понять, сама поставила себе преграду и ждёт, пока её спасут. Феликс не выдерживает, тело начинает покачиваться из стороны в сторону, пробираясь через толпу.       Но Парцевская не может на это смотреть, убегая от него, как от смерти, ища спасительный глоток воздуха, где нет его и его твёрдых движений.       Чуть не содрав хлюпкую занавеску, Лиля прямо-таки влетает в объятия Тима, который тут же отбрасывает её на широкий диван, который был заброшен яркими юбками и лифчиками — целой горой костюмов для выступления. И он это делает не с обычной неприязнью, а с толикой удовольствия, страсти, ему нравится то, как она, опасаясь сильного удара, подпирает ноги под себя, но всё же задевает лодыжкой острый ободранный конец диванного локтя.             – Ты же обещала быть хорошей девочкой?       Она ничего не обещала, кроме того, что свалит из этого заведения, если он начнёт вновь распускать руки.       До этого момента Тим действительно был спокоен, не было прежней рваной хватки в кабинете и зажиманий на столе. Старческий маразм, видимо, ещё не настиг его. Хотя, пятидесятилетних мужичков, которые всё ещё посещает спортзал это не касается?       Ничего серьёзного. Поорёт и успокоится. Всё будет, как обычно.             – Что это за хуйня была, я не понял? Где танец, коронный номер, из-за которого все должны были кончить, а, красотка?       Тим с силой цепляется за её запястье и тянет на себя упирающуюся девушку. Лиля пыталась пнуть его, пыталась даже повторить эффектный плевок в лицо, как и на сцене, но он тут же зажал рот и приставил её к спине седушки дивана, надавив на шею.             – Ты меня уже достала, Парцевская. Бегаешь как козочка, никому не даёшь...       Отвращение полностью залило её кипящее в ненависти глаза. Лучше бы она не видела его. Не чувствовала. Лучше бы умерла.       Этот запах просроченного тела и прокуренных лёгких вывернул все желания иметь органы чувств. Лучше сразу же лишиться всего, не видеть и не слышать чёртового кретина. Она грубо оттолкнула его от себя, но этот толчок был таким слабым, но всё же глоток спасительного воздуха Лиля успела получить, теперь уже наслаждаясь этим мизерным расстоянием между ними, которое явно было лучше предыдущего.             – Дай ты уже кому-нибудь, Парцевская! Видишь, как другие девчушки охотно ложатся за хорошенькие деньги под богатенькие..             – Заплывшие жиром тела! Я сама имею право решать, с кем и когда мне спать, — его бледные выцветшие глаза бросили взгляд к руке, которая за секунду до этого легла на кресло, и Тим тут же впился в неё своей посеревшей ладонью. — Не смейте!             Будто услышав все её молитвы, Тим встал и брезгливо поправил брюки. Чудеса свершаются, он сейчас уйдёт. Слишком просто и без криков, но уйдёт.       Он ведь сделает это?       Да, он направляется к двери. Боже, он сваливает. Счастье. Это было самое настоящее счастье в высшем его проявлении.             – А хочешь расскажу одну злую сказку о начальнике и его подчинённой?       НЕТ, КАКИЕ СКАЗКИ? Я ЛЮБЛЮ РЕАЛЬНОСТЬ. УЙДИ И НЕ ПОКАЗЫВАЙСЯ МНЕ НА ГЛАЗА. УМРИ, ПРОШУ, ВЕДЬ МНОГИЕ ЛЮДИ УМИРАЮТ В ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ, И ТЫ ПОВТОРИ ЗА НИМИ.       Хотя нет, дай мне пистолет, и я сама тебя убью тихо и без последствий за все те издевательства. За всё то, что ты сделал со мной.       Щелчок. Тошнотворный натяжной щелчок. Он закрыл дверь. Это ведь ещё не говорит о его намерениях, он ведь обещал не трогать.             – Что вы делаете?       Боится. А он чувствует это. И это приносит удовольствие, немереное, чистое и сверкающее удовольствие, которое разносится по его пепельным венам.       Тим улыбнулся, одним движением стянул с себя балахон, представляющий джемпер, и его зубы вдруг полностью представились Лиле. От этого обзора закружилась голова, не хватало ещё только упасть в обморок из-за такого «счастья». Глаза начали слезиться лишь от того, что она увидела его живот, его грудь и руки, которые, казалось, он одолжил у жёлтого человека. Ей богу, будто он заразен, всё тело бледное и пепельно-жёлтое.       Не теряет ни секунды времени, надвигаясь, а Лиля с ужасом обнаруживает, что дверь на сцену тоже закрыта, подбегая к спасительному выходу. Ноги ломятся, как и желание спастись, на части. Воздух смешался и слишком осушился: дышать было нечем. Всё давило на тело, хотелось упасть.       Но нет. Он не даст ей упасть, пока не закончит, и с силой припечатывает её к двери.       Воздуха. НЕТ.       И не от великой любви и страсти, а от отвращения, ненависти, которая поглотила Лилю с головой. Пытаясь выбраться, она царапает его кожу, пытается ударить по голове, ищет взглядом тяжёлые предметы, но ничего нет.       ВСЁ ПРОПАЛО.       Каждый удар блокируется, а за каждое непозволительное движение приходится расплачиваться болью. Терпкой болью исхудавшего человека. Она проклинала себя за то, что силой не запихала в себе хотя бы жалкую конфетку за эти три дня, было хоть немного больше сил, чтобы ответить ему. Хотя бы показать то, что она не бессильна. Что может постоять за себя. Ей это нужно.             – Сука, неужели ничего не понимала всё это время?             – Вы обещали, — всхлипывает, замахивается рукой к его лицу, и, наконец, да, он пропускает этот удар.       Но это было сделано зря. Тысяча чертей проснулось внутри него, стареющее тело нашло способ ответить, с размаху влетев костяшками ей по скуле, а она даже не могла спрятать лица, потому что другая рука Тима зажимала её лицо у самого основания, надавливая, не давая отстраниться.             – Разденься для меня, давай! Как это делала всегда!       Он ухватился за её плечи, Лиля готова была поклясться, что он почувствовал кости на её предплечьях, которые стали слишком заметными, слишком угловатыми и выпирающими. Но она молчала, гордо продолжала смотреть в его прозрачную сетку глаз, показывая свою невозмутимость. Не сдастся, ни за что. Тима такой настрой Лили явно не удовлетворил, и он ещё раз занёс кулак в воздух.       Удар. Контрольный. Тяжелее прежнего, сбивающий.             – Глупая сучка захотела ударить хоз… — перед глазами всё заплыло серой дымкой и ярыми бликами, от которых хотелось скрыться. Слишком ярко всё заблестело вокруг, не восприняла его слова даже не одну сотую. Либо они были последними, либо она потеряла слух.       Но какой-то грохот, сильный грохот, как в кино во время взрыва, слышался краем уха. Что-то доносилось до неё. Но всё такое мимолётное и быстротечное.       С силой руки отбросили её к стене, толчок был странным, каким-то смазанным, но всё же больным. Она ударилась головой. Не устояла на ногах и повалилась, испытывая огромное притяжение к земле и моля себя стоять до последнего.       Но устоять не удалось. Она сломалась. Физически, но боль ощутила лишь моральную.       Унизили.       И на краю она слышит его бестелесное присутствие, голос. Голос, который мерещился ей каждую ночь и мерещится сейчас, заставляя насладиться даже в таком состоянии этим небрежно кинутым «Лиля».       А имя он её запомнил всё-таки с первого раза.