The Vault

Когда Макс заболевает, первое, что она чувствует — это холод. Холод исходит от стен, превращаясь в холодильную камеру, запершую ее внутри. Холод исходит от вещей и предметов, до которых она дотрагивается. Стенки, пол, железные поручни кровати — ледяные, и от мороза сводит пальцы. А жара — от собственного тела. Это настолько полярные ощущения, что это сводит ее с ума. Жар исходит от ее тела, ей даже кажется, что ее дыхание такое горячее, что сушит горло, превращая его в раскаленную пустыню, где нет воды. Она снова заперта, и даже не знает, что сейчас — ночь или день, потому что календари и будильники — бесполезны на уровне пяти метров под землей. Здесь нету календарных суток, здесь есть только она, посаженная под замок, одна-одинешенька в пустом бункере, без воды, которая ей сейчас так нужна, или таблеток. И ей слишком плохо. Макс никогда не болела. Пару раз в детстве, и все. Она только вскользь помнит, что каждый раз над ней, забывшейся в тяжелой дреме, склонялась мама, гладя по лбу и что-то напевая. Ей так не хватает этого сейчас, что она трясется, стуча зубами, не то от непрошеных слез, потому что все это сейчас кажется просто горячечным бредом, не то от страха. Что она умрет тут. А он не придет. — Я не сдамся, ни за что не сдамся, — упорно шепчет сама себе Макс, облизывая потрескавшиеся губы, покрытые корочками. Закрыть глаза, успокоиться, дышать тише и ждать-ждать-ждать, пока наконец не послышится лязг, возвещающий приход Прескотта. Эта ненавистная фамилия выжжена на обратной стороне ее век, и когда Макс закрывает глаза, та все равно вспыхивает тревожно-красными большими буквами, как на какой-то неоновой вывеске. П-Р-Е-С-К-О-Т-Т подмигивают ей они. Но сейчас, когда все косточки внутри тела выламывает от тупой боли, которую нельзя остановить, а температура такая высокая, что Макс кажется, что кровь вот-вот закипит и польется из носа и рта горячим потоком, последняя мысль, которая мелькает в ее голове, ужасна. Абсурдна. И бесконечно правдива. Ей все равно кто, она хочет, чтобы ее спасли.

***

Прескотт находит ее через несколько часов свернувшейся на полу в клубок, шмыгающей носом и почти всхлипывающей. Из последних сил Макс старается не плакать, потому что она не хочет, чтобы он видел ее слез. Только не он. — Я умираю, — шепчет она ему куда-то в красный бомбер, пока он несет ее в душевую на руках, держа так, как будто она стеклянная. Макс и взаправду чувствует себя стеклянной, наполненной жаром до краев, готовой разбиться наконец. — Ничего подобного, — неожиданно грубо шепчет Прескотт ей в ответ, как будто она лично виновата в том, что ей плохо. — Это просто температура. Он усаживает ее на кафельный пол и включает дождик на полную мощь. Теплая вода сменяется прохладной, а затем холодной, и теперь Макс чувствует, словно она вся покрыта коркой изо льда. Ей уже не так жарко, температура не выдерживает и сдается под напором воды, затаиваясь где-то в глубине организма, и потом она вернется, но сейчас Макс хорошо. Прескотт стоит рядом с нею, вода хлещет ему на ноги, замачивая дорогие джинсы, расплывается большими уродливыми пятнами на красной куртке, но он не замечает. Не замечает, как портится его одежда. Как синеют пальцы, попавшие под ледяную воду и удерживающие Макс от падения. Как вода заливает даже паркет по-за пределами душевой, которую Прескотт не успел в спешке закрыть. Почему-то эти несчастные доски ей сейчас жаль больше всего, и она даже представляет, как он ползал там, подгоняя для полной идеальности и полируя, хотя Прескотты никогда ничего не делают самостоятельно. Может и так, наверное, ей просто жаль его. Того самого парня, каким он никогда не был. — Я думала, ты не придешь. Никогда не вернешься, — Макс дрожит, потому что сейчас ей становится холодно, и зубы не попадают друг на дружку. — Я думала, я тут умру. Вместо ответа он выключает воду и раскрывает большое полотенце, накидывая на нее сверху как одеяло. И даже не пытается растереть, как обычно, или высушить волосы. Сейчас, когда у Макс жар, она почему-то кажется сама себе тающей сосулькой. Застрявшей черт знает где, на самом солнцепеке. Ну и идиотские мысли! Думай о чем-то другом. Но она не может, она думает только о весне и тающем льде, трескающимся под ногами со смешным хрустом, и ветре. И о земле, покрытой зеленым ковром, а не о той уродливой жирной громадине, которая заглотила бункер, насквозь пробитая белыми корнями деревьев. И она этого не увидит. — Я же умру тут, да? — спрашивает Макс, поднимая голову. Капли хлопаются вниз, скатываясь с мокрых волос, и разбиваются о капель. — Ты никогда меня не выпустишь. Может, из-за жара, который понемногу возвращается в ее тело, она говорит не думая. Она ворочает неподъемные слова, которые казались ей тяжелее камня, а теперь не больше, чем просто набор звуков. — Ты никогда не сделаешь этого. Нет. Ты просто позволишь мне умереть, глядя, как я корчусь от температуры и боли. Пошел ты, Прескотт. Разговор закончен, и пока она еще может, Макс закусывает губу и делает попытку подняться самостоятельно. Она использует свои забинтованные руки как рычаги, упираясь ими в дрожащие коленки, и понемногу поднимается на ноги. Нет. Она не позволит ему помочь ей. Никогда. Она переступает через порог душевой и бредет в свою комнатку, больше всего жалея, что не может со злостью захлопнуть за собой дверь, ставя точку в этом чудовищном диалоге. Вместо этого она падает на кровать и отворачивается к стенке, не желая видеть ни его, ни чертовы разноцветные лампочки, которые он прикрутил к потолку когда-то. С нее хватит. Прескотт уходит, закрывая за собой дверь куда громче, чем обычно. Если бы железные двери могли хлопать. За стенкой слышится грохот, звон чего-то бьющегося, невнятная ругань и удары. Что ж, — Макс чувствует, как пропавший жар снова возвращается в ее тело, начиная крутить кости, превращая их в обломки, но ни одна боль не затмит ее мрачного удовлетворения, — значит, не одной ей херово.

***

Если он уйдет, она умрет. Если сейчас хлопнет входная дверь, а Макс прислушивается к каждому шороху за стеной и со страхом ждет этого лязга железных засовов, то она в самом деле умрет. Она в самом деле думает об этом? Лампочки под потолком громко шипят, похожие на клубок свившихся змей, и Макс прикрывает уши забинтованными ладонями. Она знает, что у нее начинается бред, но просто больше не хочет слышать этого надоедливого звука. Чуть сырые бинты плотно прижимаются к ушам, и все глохнет в бесконечной тишине, а Макс думает, что будет, если она заснет. Она больше не проснется, ведь так?

***

Но она просыпается. И снова в душевой. И снова вода. Много холодной воды, льющейся сверху дождем. Только пахнет от него не свежестью грозы или травой, а хлоркой. Мертвый плотный запах забивается в ноздри, мешая дышать, и лицо склонившегося над нею Прескотта такое же мертвое. Белое, как и лампочки под потолком. Безжизненное. Со сжатыми в тонкую линию губами. — Очнись! Слышишь, Макс? Очнись! — он трясет ее за плечи, нещадно поливая сверху водой из шланга. С чего она вообще взяла, что умрет? Прескотт никогда не даст ей, чтобы продолжать издеваться и дальше. — Я не хочу, я просто не хочу, — она шепчет, закрывая глаза и слабо мотая головой. — С меня хватит. Чтобы произошла катастрофа, нужно чтобы две планеты сошлись слишком близко орбитами и в конце концов разбились друг о друга. Но она, кажется, нашла выход из этой безвыходной ситуации. Она выходит из игры. — Нет-нет-нет, ты не можешь, слушай, Макс, не сдавайся, — Прескотт бросает свою поливалку, и та скачет вверх-вниз, окатывая его брызгами, а еще заливая стены, потолок, даже коридор перед душевой, но ему не важно. Он снова берет ее на руки и тащит на диван, всю насквозь мокрую, продрогшую, мотает перед лицом рукой, суя таблетку в ее рот. Макс даже не знает, где он умудрился достать лекарства, даже Прескоттам нужно постараться, чтобы получить что-то без рецепта. Следом снова холодная вода. Прескотт льет ей в горло воду, придерживая стакан у губ, даже не заботясь, подавится она или нет, хлопает по спине, когда Макс все же давится и принимается кашлять, чувствуя, как ходят внутри все кости, готовые сломаться. Она уже сказала ему все, что думает, поэтому не хочет даже смотреть на него, но Прескотт не позволяет, удерживая ее лицо в ладонях. Он смотрит так, как будто она уже готова свалить из этого чертового места и своего тела заодно. И под непроницаемой маской идут трещины, заполненные страхом. — Я не могу. Не могу дать тебе умереть. Просто не могу, — он с силой сжимает ее щеки, оставляя под пальцами белые пятна. — Что бы ни произошло. Ты не умрешь, поняла? Почему? — хочется спросить Макс, но ее лицо словно в тисках и она не может даже пошевелить челюстью. — Какая тебе к черту разница?! Найдешь себе другую игрушку. Но Прескотт снова сует ей в сжатые зубы таблетку. Он вознамерился закормить ее этой дрянью, и Макс замечает здоровенный пакет, поставленный на стеклянный столик, из него выглядывают разноцветные коробочки с размывающимися перед ее глазами названиями. Он что, ограбил аптеку? Ради нее? — Тебе нужно поспать, — и он принимается снимать с нее сырую одежду, отбрасывая на пол ненужным комком, не обращает внимания на ее жалкие попытки прикрыться, хотя сейчас Макс сняла бы с себя даже кожу, чтобы стало хоть немного лучше. Прескотт тащится куда-то и возвращается с новой одеждой, он переодевает ее, как будто она его самая драгоценная вещь, до которой страшно дотронуться, чтобы не сломать еще больше. Свет гаснет над головой, и Макс погружается в полумрак, лежа на диване и чувствуя, как ее укрывают каким-то покрывалом. Лампы над головой больше не жужжат, это не ее комнатушка-клетка, здесь ей тихо и спокойно, и если она повернет голову, то сможет увидеть телевизор и какое-то подобие нормального человеческого жилья. Но она не успевает, падая в тяжелый сон.

***

Они снова не разговаривают. Прескотт просиживает целыми днями в бункере, маясь бездельем, но подрываясь с места, как только приходит время таблеток. Макс даже не знает, если он выглядит просто ужасно, со своими всклокоченными волосами, синяками под покрасневшими от недосыпа глазами, бледным и практически мертвым, заморенным в этом душном пространстве, то как выглядит она? Мертвой? Он вытащил ее оттуда. Таблетки сменяются холодным душем, отсутствие аппетита плохо сказывается на ее самочувствии, и Макс почти не может подниматься. Она даже счастлива, что пока не нужно возвращаться в свой тесный склеп, и большой мягкий диван кажется ей раем. Рассеянно-болтающий на заднем фоне телевизор превращает тюрьму в подобие нормальной жизни. Но наступает день, а может, ночь, когда она может самостоятельно встать и дойти до туалета, не шатаясь от слабости и не опираясь о стены. День, когда все заканчивается.

***

С момента ее болезни маленькая кладовка совсем съежилась, уменьшилась втрое, и теперь Макс задыхается, чувствуя, как стены напирают на нее, грозясь размолоть между собой. Она слышит, как звенит позади нее цепь, которой опутывают дверь с другой стороны. Ей так легко это представить — он сейчас аккуратно закрывает один за другим защелки и замки, а затем примется убирать гостиную, которая на время стала ее домом, уничтожая все следы ее пребывания. Как будто Макс там никогда и не было. Макс смотрит под потолок, где привычно шипят лампы, высасывая последний затхлый воздух из крошечного замкнутого пространства. Она уже почти отвыкла от этого звука, и сейчас он сводит ее с ума, и больше всего ей хочется, чтобы они заткнулись. — Хватит! Хватит, черт бы вас побрал! — орет она им, жалея, что даже если удержит стул в изуродованных руках, вряд ли тот долетит до потолка. — Заткнитесь уже наконец! Она ненавидит их, их мерзкий белый свет, их громкое гудение, заползающее ей в уши, под кожу, ненавидит этот гроб и больше всего — Прескотта. Который додумался спасти ее от смерти, чтобы снова запереть тут. — Хватит! — Макс не замечает, что кричит уже беззвучно, внутри себя, прижав к голове забинтованные руки, и внезапно что-то происходит. Лампа щелкает, натужно звенит, а затем лопается, осыпаясь на нее градом осколков. Шума становится в разы меньше, оставшиеся лампы — ночные — гудят так тихо, как будто поняли, что происходит. А Макс сидит на полу, в окружении поблескивающего стекла. Она не знает, как это получилось. Она не знает, что происходит. Она смотрит на выметающего осколки растерянного Прескотта, не понимающего, что творится. Но где-то в самой глубине ее отчаяния появляется просвет, напоминающий эти самые новогодние лампочки, которые Прескотт развесил под потолком. Совсем крошечный и то и дело пропадающий, но все же он есть. Может, он и спас ее, этими чертовыми таблетками и заботой. Но перед этим он засадил ее в этот проклятый бункер, оставив мучаться в одиночестве. Он сломал ей руки. Он насиловал ее. Но так будет продолжаться не всегда.