Философия страсти

      В моей жизни и без того было много проблем, и их стало только больше с тех пор, как со второго семестра у меня в университете сменился преподаватель философии. Я и сам понимал, что профессор Грегори Шиккельман слишком стар для своей работы. Иной раз студенты задумывались, а не болезнь ли Альцгеймера заставила его уйти на заслуженный покой? Однако старый дедок, возможно, понимая, что для спортсменов Аристотель и Кант не были в приоритете, ограничивался лишь скучными монотонными лекциями и понимающими улыбками на зачетах. Именно по этому он был нашим «союзником» в отличии от остальных преподавателей, коих лично я представлял как сложнопреодолимые препятствия на пути к своей цели.       С тех пор, как на место профессора Шиккельмана пришел его ассистент, который, по сути, работал тут давно и будет лишь временной заменой, начался самый настоящий Ад. Было ли это как-то связано с тем, что мистер Виктор Ширинкович (он хоть представляет, с каким трудом мы выговариваем его фамилию?) по происхождению русский, или он просто нас ненавидел — я не знал. Но если раньше философию было сдать даже легче, чем спортивные дисциплины, то сейчас я в числе прочих студентов всерьез стал задумываться об академе до вступления на должность нового профессора.       Еще с первой лекции он четко обозначил свои позиции. Вместо ознакомительного занятия он решил провести семинар по статье, которую по программе, составленной Шиккельманом, заранее тщательно изученной мистером Ширинковичем, мы должны были прочесть не так давно. Естественно, с текстом никто, кроме лектора, не был знаком, а потому он сам отвечал на свои вопросы по ходу семинара, а мы как обычно ушли с занятия без знаний в голове, но на этот раз с жирным минусом в личном деле.       Может это и кажется странным, что студенты второго курса не знали, как себя вести на семинарах, но меня это незнание вполне устраивало.       А его нет.       Отныне каждую вторую пару он проводил семинары, а тексты он раздавал на лекциях, которые проводил на остальных парах. И это уже не были те занудные лекции профессора Шиккельмана. Он много говорил о том, как он понимает философию, и он считал, что его дисциплине нельзя было научить, заставляя нас читать учебники о философских понятиях. Он любил критиковать и требовал от нас критики его суждений, говоря, что именно так ищут истину. Он желал страстных дебатов, горячих споров на его предмете. Каждый раз он проводил небольшие тесты, помогая нам закрепить материал.       И пока все вышеперечисленное делало его в ваших глазах скорее положительным героем, то в действительности происходило все гораздо хуже.       Его высокомерность проглядывалась во всем, начиная от взгляда из-под очков в модной оправе и заканчивая снисходительными интонациями в его голосе. Даже в его жестах — и в тех сквозила эта уверенность в том, что мы, по сравнению с ним, примитивные животные. Он ненавидел, когда из аудитории раздавались глупые вопросы, хотя сам говорил нам не бояться их задавать. Он так уверенно говорил, что мнение каждого имеет право быть, но когда кто-то предпринимал попытки высказать свое мнение в противовес ему, того беднягу разносили в пух и прах. Он восхищался Сократом, который по происхождению был аристократом, но вел жизнь бедняка, и осуждал Платона за его слова о том, что философы — элита, которая должна стоять у власти. Однако со стороны каждому казалось, что он скорее придерживался позиции Платона.       Но почему-то вся эта фигня никак не помешала мне тайком посматривать на него восхищенными, влюбленными глазами — в этом и состоял мой личный Ад, помимо прочего, конечно. Я прекрасно знал — такими же глазами на него посматривала вся женская половина, по крайней мере, на первом занятии. Ведь пред ними предстал двадцатишестилетний привлекательный мужчина, выглядящий в своей искусственной небрежности скорее как поэт или свободный художник, хотя и философия ему вполне подходила. И я прекрасно слышал, как они, после, возненавидели его и поливали грязью. Однако мой щенячий восторг, от чего-то, никуда не пропал.       Для меня открытием стало скорее не то, что я запал на парня, да еще и старше меня на шесть лет (откровенно говоря я подозревал о своих предпочтениях, но до сего момента мне удавалось ловко их отрицать), а то, что после всего, что пережил наш поток с начала его правления, он только больше мне начал нравится. Делало ли это меня мазохистом? Мой отец — психиатр с многолетним стажем, специализировавшийся на отношениях между рабами и хозяевами (т. е. БДСМ, только прошу, не надо так удивляться) однажды за ужином выдвинул теорию о том, что, возможно, занятия спортом для спортсменов в чем-то схожи с сессиями БДСМ для сабмиссивов. Подробности меня не особо заинтересовали (я тогда разозлился (или смутился?) и убежал к себе в комнату, потому что прекрасно понимал, почему отец поднял этот вопрос), но знаю, что его теория вызвала бурный отклик со стороны матери — сексолога и писательницы, чьи книги о сложных и многогранных тонкостях человеческих отношений получили не одну награду, и старшей сестры, проходившей аспирантуру на кафедре социологии и политологии в довольно престижном университете. Я был в семье уродцем, единственным человеком, отвергнувшим гуманитарные науки. Да еще ради чего?! Ради плаванья! Может, они бы еще мне это простили, пойди я на какого-нибудь физика-ядерщика.       В общем, я не понимал, чем еще можно было объяснить мой фетиш на заносчивых колючек. Со склонностью к доминированию, к тому же.       Хорошо, самокопанием я и потом могу позаниматься, больше всего меня интересовало другое… И что же мне теперь делать? В смысле, блин, я пытался не думать о нем, но я же вижу его как минимум раз в неделю. И даже когда не вижу, мысли сами возвращаются к нему, воссоздают его образ в памяти, начинают мечтать о всяком нехорошем. Да даже если бы я и хотел что-то сделать, у меня не было и шанса подступиться к нему: вокруг него всегда крутилась стайка самых смелых однокурсниц, которых почему-то, как и меня, его характер не отпугнул. И что самое удивительное и одновременно возмутительное — так это то, что он с удовольствием флиртовал с ними у всех на виду! Да, девушки у нас в большинстве своем были красивые, с атлетичной фигурой. Будь я натуралом (чего уж теперь отрицать), я бы и сам был бы не прочь с ними пощебетать. Но я-то парень, не мог же я вклиниться в женскую компанию, с мои телосложением пловца мне бы даже парик и косметика не помогли.       В итоге все, что мне оставалось, так это молча пускать слюни и надеяться, что после замены это влечение пройдет.       — Мэтт, где ты витаешь? — Поток моих неутешительных мыслей прервал звонкий голосок Мими Эванс, которая, как и я, предпочла связать свою жизнь с плаваньем.       — Да, извини, ты что-то хотела?       — Мистер Ширинкович попросил меня собрать конспекты по сегодняшнему тексту. — Она мило надула губки и протянула руку, ожидая, когда я протяну ей свою тетрадь.       — Да-да, прости, что-то я проспал этот момент, — и отдал ей результат моей бессонной ночи.       И почему-то мне вдруг пришло в голову: «А почему это не Мими? Милая шутница Мими, которую я знал еще с тех пор, как увлекся в начальной школе плаваньем. Или хотя бы не ее дружек Люк Дорнелло, двинутый на лакроссе (такой дурацкий вид спорта, если честно)».       Ответ пришел, как только преподаватель сконцентрировал внимание аудитории на себе, напоминая, что пара началась. «Потому что они — не он».       На сегодняшнем семинаре мы разбирали Платоновский «Пир». Лично мне он показался довольно легким для понимания, по сравнению с прошлыми текстами. Он любил давать нам интервью с какими-нибудь философами, изобилующими, буквально кишащими сложными понятиями.       — … и почему же Сократ считает, что Эроту никогда не дано познать красоты?       Пара уже практически подходила к концу, и мистер Ширинкович в спешке заваливал нас последними вопросами. И, честное слово, хоть я и старался готовиться к каждому занятию (тут только попробуй этого не делать), минусы меня до сего момента вполне устраивали. Мне было так страшно привлекать к себе его внимание, казалось, что лишь раз повнимательней взглянув на меня, он все поймет. Но вопреки всему этому рука предательски поползла вверх, и, как только он дал мне слово, щеки горячо запылали.       — Ну, так он, Сократ… В общем он утверждает, что Эрот, он сам по себе безобразен, потому и стремится к прекрасному. Именно стремление Эрота к благу, по мнению Сократа, и есть воплощение любви, а потому, если Эроту все-таки удастся добраться… Ой, достигнуть этого блага, красоты, то, ну, и стремиться он к ней перестанет, так что важно само стремление, и по этому красота, она как-бы недостижима. — неловко промямлил я. А вдруг… Вдруг и со мной так? Что, если этого поганого Ширинковича мне специально послали затем, чтобы я смог стать честнее с самим собой? Типа, может, он и недостижим, но полюбив его, я смог себе честно признаться в том, что я гей. Глупо, конечно, я и сам знаю, но подумав об этом в таком ключе, я, кажется, смогу смириться со своей незавидной участью.       — Ладно, напомните мне свое имя.       — М-мэттью Батлер, я четвертый в списках.       — Да, нашел. — Его взгляд за несколько секунд пробежался по списку студентов, на секунду на его лице появилось ликование (или же мне показалось?), потом оно снова приняло нейтральное выражение, взгляд из-за очков вновь обратился на меня.       — Мистер Батлер, я смотрю, вы единственный, кто до сих пор получал минусы на семинарах. Останьтесь на несколько минут после занятия, я посмотрю, что с этим можно будет сделать.       — Гмм… — я мог только кивнуть, как китайский болванчик, а язык у меня словно онемел. Я же только начал свыкаться с мыслью, что мне ничего с ним не светит! А тут мне придется находиться с ним в аудитории один на один, смотреть на него вблизи, возможно удастся даже вдохнуть его запах или случайно его коснуться!!! Боже, от своих же мыслей мне стало стыдно и противно. Нет, не так, стыднее и противнее, чем прежде.       Как только аудитория полностью опустела, и мы остались вдвоем, я тут же скороговоркой проговорил, что читал и помню все тексты, и, если что, согласен даже на дополнительное задание или лишние вопросы на экзамене. Я был на все согласен, лишь бы только он побыстрее позволил мне удрать отсюда подальше, из поля его зрения. Я знаю, что он видит, ВИДИТ! , как я нервничаю и смущаюсь, хоть я сам и не отрывал взгляда от своих беговых кроссовок. Но я ощущал всем своим нутром, как он смотрит на меня, я чувствовал себя абсолютно раздетым перед ним. Как будто он видит меня насквозь.       — Мэттью, — раздался в тишине его шепот, — ты ведь хочешь меня, — и, не давая до конца осознать только что сказанное им, он жестко поднял мой подбородок и впился в мои губы поцелуем, больше похожем на борьбу. Хотя, какая это борьба? Ведь для нее нужны две стороны… Я же до сих пор пребывал в неком ступоре, не способный понять, что происходит. Почему это происходит. Это он так оценку мою исправлять собрался, что ли?!       Да он мне вообще не давал сообразить, что твориться! Едва я отошел от нашего поцелуя, он толкнул меня в лаборантскую, закрыл дверь и прижал меня к ней спиной. Миг, и он уже стоит на коленях и расстегивает мои штаны, высвобождая на волю мой нижний мозг, который, кажется, единственный смекнул, что к чему, и к тому моменту уже был полностью готов.       — А ты быстрый, — на выдохе выдал мне профессор так, чтобы мой член почувствовал на себе его горячее дыхание.       — Н-ну извините уж.       На эту реплику Ширинкович так больно сжал мой член, что я почувствовал как сладкая, ноющая боль растекалась по всему телу, и захныкал.       — Не дерзи.       — Простите, больше не буду…       — Виктор, — добавил он, проводя большим пальцем по выпуклой вене.       — Простите, больше не буду, Виктор. — и он легонько поцеловал меня в головку, как бы говоря «молодец».       И, словно не было этой нежности еще секунду назад, он резко заглотил меня настолько глубоко, насколько это вообще было возможно, и завибрировал своими голосовыми связками.       На какой-то момент внутри меня все сжалось и я кончил прямо в профессора. Мои ноги были не в состоянии удержать мой вес, я медленно скатился по двери и осел на пол. А Виктор уже поднялся с колен, поправил свою рубашку поло, стряхнул невидимые пылинки с брюк, и, словно еще минуту назад это не он стоял на коленях и делал мне минет, сказал, — На сегодня мы закончили. Если захочешь исправить остальные минусы, приходи на следующей неделе так же после занятия, — и с гордым видом удалился через вторую дверь в коридор.       — Что это было?       Поправив бардак в штанах я не смог разобраться с бардаком в голове. Не поворачивая головы я искоса глянул на свои часы и увидел, что мне нужно поспешить на тренировку по плаванию. Впрочем, ничего страшного если все дорожки займут… Кажется, я получил гораздо больше, чем потерял.