Последний сон

Глава 2

Любимый враг

1

      «Тебя оттрахали, Алукард, - Люси Вестенра [1] скалила клыки, красивое личико искажено гримасой – насмешка и презрение, - оттрахали, как девку!» Она зашлась в бесстыдном ведьмовском хохоте: «Ну, и как оно, граф, чувствовать себя шлюхой, а? Как оно – быть не способным сопротивляться желанию и чувствовать себя в подчинении?» «Исчезни, стерва!» – он достал «Касулл», прицелился и выстрелил прямо в смеющийся оскал. И проснулся. Что-то частенько стали сниться сны… Второй за месяц, учитывая, что прежде не снились вовсе, – частенько. Плеснул вина в бокал, медленно поднёс к губам, глотнул, вдыхая терпкий аромат, смакуя. Сны о прошлом, теперь ещё и перемежающемся с настоящим, начали сниться после той бойни с потерей головы. Первым был Абрахам, теперь вот Люси. Кто следующий, тени прошлого? Что-то совсем не хотелось задумываться – почему, и кто, и сколь далёкое прошлое и глубокое подсознание посетит в следующий раз. Сделал ещё глоток. Андерсон… Они снились после встреч с ним и были так или иначе связаны с ним. Чёрт! Не хотел же задумываться. Этот человек зацепил сразу, с первого появления, первого слова и первого взгляда. Недоумение и досада от внезапно прерванного их с Викторией кровавого веселья (девчонка только вошла во вкус) очень быстро уступили место азарту, когда он увидел этого головореза со шрамом на щеке, этого убийцу в одежде священника. Ещё ничего толком не понимая, уловил: «Скучать не придётся». Выброс адреналина, ощущение опасности, злоба и даже боль от вошедшего в тело освящённого металла - всё доставляло удовольствие. Он даже немного расстроился, когда так быстро убил противника. Убил! Как же! С ним сыграли в его же любимую игру - «дай себя завалить, а потом посмейся последним». Смотри на их вытянувшиеся от недоумения и ужаса рожи, когда регенерируешь, и смейся. Равный по силам человек? Наконец-то достойный враг, способный убить тебя, ничуть не сомневающийся в том, что способен. Андерсона не смутила даже наглядная издевательская демонстрация неуязвимости вампира. Он это просто принял к сведению, пообещал подготовиться к следующему разу и исчез, оставив после себя светящуюся серебром, осыпающуюся пыль и множество штыков, вонзённых в пол и стены. Ты это хорошо помнишь. Алукарда в восторг приводила эта одержимость и уверенность в собственном предназначении, отсутствие страха и готовность умереть без колебаний и нытья, если придётся. И ещё сносящая всё на своём пути сила. Иногда мелькала мысль: «Он сильнее меня», - но он изгонял её, не давал ей хода. Да… Ничего подобного он не встречал очень давно. Его собственное отношение к отцу Александру тоже стало своего рода одержимостью: ещё раз встретиться, ещё раз – кто кого. О смерти он не думал. Азарт, адреналин. Равный, наконец-то - равный. Он не кривил душой, когда говорил о безупречной ненависти: он ощущал её почти физически каждый раз, когда смотрел в ненормально-зелёные глаза этого человека. Его и восхищало, и бесило одновременно, что тот не испытывает перед ним никакого трепета - он и обращался-то к нему так же, как к прочей нечисти, не делая никакой разницы, не взирая на ранги и возраст: «Падаль, нежить, вампир». Вот и все «титулы». Какое там – «Носферату Алукард», «Лорд Алукард»! Да даже просто «Алукард»… А ты как называешь большинство своих врагов? Тех, кого уничтожаешь? Мусором. Псами. Вот и он именует тебя тем, кем считает. То-то же. Равный.       Когда Интегра с Максвеллом договорились о сотрудничестве, ему стало даже как-то скучно. Драться стало теперь невозможным. Но мысль и желание загнать всё-таки этого человека в угол, сделать так, чтобы он испытал страх, поколебать его веру – что угодно - не отпускали. Сломать или хотя бы увидеть сомнение. Он сделал заход совсем с другого края. Война – это легко для таких, как Андерсон. А что ты будешь делать с искушением? Скорее всего, устоишь. Наверняка. А если тебя прижать к стене, не приставляя пушку к виску, и заставить почувствовать слабость, стыд, неловкость и унижение? Идея была просто блестящей. Испытывал ли он сексуальное влечение? Да ни разу. Правда, периодически ловил себя на том, что его завораживает способность Андерсона так двигаться при таком телосложении: молниеносно, эффектно, чуть ли не по-кошачьи. Ассоциация обрела форму. Тигр. Даже разрез и цвет глаз [2]. И вообще, было в нём что-то животное, не только в движениях. Энергия. Дикая сексуальность, притягивающая куда сильней лощёной идеальной красоты. Он даже от удовольствия рычит. Тигр… Воспоминание прошлось жаркой волной под кожей. Куда тебя несёт? Но он тогда причислял это всё к разряду всё того же восхищения «наконец-то достойным врагом». Пока не полетел осуществлять свою превосходную идею. Со скуки. Пять дней назад. Пять? Ну, да… И всё шло просто замечательно. Пока ты до него не дотронулся. Что это было? Почему его рассудок, холодный и трезвый, просто вымело из головы? Вымело настолько, что желание поставить врага на колени обернулось тем, что он встал на колени сам. Он даже не задумывался, что всё может закончиться иначе, чем планировалось. А стоило бы. И уж, если что, то никак не тем, чем закончилось. Хорошо хоть, удалось сохранить лицо. Андерсон был убеждён, что всё так и было задумано, что «похотливая тварь осуществила свои похотливые желания», что вампир, действительно, этого ждал и хотел, чтобы в очередной раз поглумиться и позубоскалить, только теперь столь нестандартным образом. И, самое удивительное, Искариот, кажется, признал своё поражение в этом раунде. Алукард не мог читать его тогда – не до того было, но это он уловил довольно чётко. Хорошо, что хоть так. Ты бы никому не позволил сделать с тобой то, что сделал он. Ты бы сердце вырвал за одну попытку. Глотку бы перегрыз. Ему позволил. И тебе понравилось то, что он с тобой делал. Очень понравилось.       Вино в бокале закончилось. Когда успел выпить? Он не заметил. Он считает, что это ты его поимел. Это хорошо. Продолжим? Почему бы и нет? Совместить приятное с полезным. Секс – это власть. Заставить его сходить по тебе с ума, а после смеяться, как обычно - последним. Но… Это тебя к нему тянет теперь. К этому человеку, мужчине-тигру. А кто тебе сказал, что он тебе не отрежет голову? Пожалуй, не отрежет. Более того… Всё, довольно размышлений. Он поднялся и исчез из подвала.

2

      Александр опустился на тёплую землю на лужайке неподалёку от приюта. Небольшая возвышенность, холм, отделённый от шумной цивилизации с одной стороны и от католического приюта с другой густыми рядами деревьев и кустарников. Разделительная полоса. Нейтральная территория. Тут всегда было безлюдно. Хорошее место, когда хочется либо подумать, либо отвлечься от всего. Это было его место. Сюда он не приходил ни с Максвеллом, ни с Юмико, ни с Хайнкель, даже когда те ещё были детьми. Солнце садилось, окрашивая Вечный Город в разные оттенки золота. Идти домой не хотелось. Хотелось быть здесь.       Сегодня вернулась Хайнкель с отрядом. Вернулась и сразу же отправилась к Максвеллу «на ковёр». Следом, через какое-то время, туда же проскользнула Юмико. Опять наломали дров. Снова испуганные до полусмерти, но спасённые мирные жители. Снова жалобы в Ватикан на оперативников Тринадцатого отдела. «Не ждите благодарности, девочки. Исполняйте свой долг. Вы – карающая длань Господа. Это всё, что вам надо помнить и знать». Они и не ждали ни слов благодарности, ни наград. Работали. Бились. Сражались. Убивали и были готовы умереть. Его девчонки. Потом Юмико плакала, а Хайнкель успокаивала её. Он этого не видел. Он это знал. Так бывало всегда. Они были неразлучны с детства, с их приютского сиротского детства. Его поначалу поражало то, насколько они разные: холодная, по-немецки собранная и жёсткая Хайнкель Вольф и мягкая чувствительная уроженка Страны Восходящего Солнца – страны самураев - Юмико Такаги. Внешне они тоже были противоположны. Хайнкель – блондинка, пацанка, скрывающая свою сдержанную красоту и женскую природу за мужской одеждой и мужскими же манерами. Стройное подтянутое тело, тонкие черты лица, светло-голубые льдистые глаза. А женственная Юмико всегда ему чем-то напоминала Кэрри: такая же тёплая, миниатюрная, такие же жёсткие тёмные волосы. Мать её (маленькая японка, с виду скромная чиновница, католичка по вероисповеданию) была профессионалом высочайшего уровня, специалистом по борьбе с организованной преступностью [3]. Как судьба свела её с темпераментным итальянцем – отцом Юмико, сколь долго они были вместе, как прервались их жизни, он не знал. Ему не сообщали такие подробности, но он в них и не нуждался. Про многих, очень многих из воспитанников он вообще не знал ничего, кроме того, что они сироты. И что он им нужен. Юмико он любил как родную дочь. Она родилась в Японии, а потом мать переправила её в Рим, сюда, к нему. Видимо, знала, что ходит по лезвию ножа, по краю, что смерть уже очень близко, слишком близко, и что дочке нужна защита, которую она уже не может обеспечить. Отца Юмико к тому времени уже не было в живых. Какие связи были у той женщины с Ватиканом, он тоже не знал, но девочка появилась однажды в приюте и больше не исчезала из поля его зрения. Пока они были детьми, он возился с ней, пожалуй, даже больше, чем с Энрико. А потом Хайнкель как-то очень быстро стала взрослой. Теперь с Юмико «возилась» только она, а он ничего не имел против. Скорее, наоборот: он знал, что неуравновешенная воспитанница (нрав отца-итальянца всё-таки здорово дал о себе знать) в надёжных руках, и был за неё спокоен.       Обе выбрали путь воинов. Получившая вопреки всему сан священника девушка-оперативница и монашка. Пистолеты и серебряный самурайский меч. Белое и чёрное. Была бы Хайнкель парнем, были бы они обычными мирянами… Хотя про них и так ходили самые разнообразные слухи. Конечно, ходили, куда же без этого. Люди – везде люди, даже в Ватикане ангелов, пожалуй, не было. Ему всегда было наплевать на слухи – на то, спят они вместе или нет. Осмелившийся злословить о них при нём рисковал получить не просто затрещину. Никто и не осмеливался. Но слухи ходили. Он знал.       Ещё он знал, что, собственно, произошло. Всегда происходило одно и то же – раздвоение Юмико. На месте набожной и добродушной монахини в пылу битвы появлялась Юмиэ - жестокая убийца, ни перед чем не останавливающаяся, готовая сражаться хоть со всеми демонами ада сразу и не жалеющая никого, идя – летя – к своей цели. Даже заложникам приходилось несладко, когда она расправлялась с террористами. Хайнкель контролировала берсерка, была начеку, останавливала бойню вовремя, но после всегда было одно и то же: жалобно-возмущённые письма в Ватикан, озверевший от выволочек у начальства Максвелл, плачущая Юмико, обнимающая её Хайнкель. Они все справлялись, они были уже совсем взрослыми, но он всё равно до сих пор относился к ним как к «своим девочкам» и не мог оставаться равнодушным к судьбе Энрико, хотя тот уже несколько лет был его начальником - главой Тринадцатого отдела.       Александр лёг на землю, снял очки и прикрыл глаза рукой. Солнце село. Мысли о Максвелле и девчонках стали исчезать, как исчезли только что последние лучи солнца. Но мысли, в отличие от лучей, не растворились вовсе, как бы сильно ему этого ни хотелось. Они сменили направление. Он так и не пошёл исповедоваться. Ты хотя бы понимаешь, какими грехами ты отягощаешь свою душу? Было непривычно, но тяжести он не чувствовал. Да, это и было непривычным - отсутствие искреннего раскаяния. Умом он прекрасно понимал, что натворил, а вот душа впервые за очень долгое время вступила в противоречие с разумом и каяться не хотела. Что за недопустимое раздвоение? Собственно, о вампире он тоже не думал. Ещё чего! И сны ему больше не снились. Правда, и навязчивая жажда убийства нежити по имени Алукард куда-то ушла. На месте ненависти и праведного гнева стало возникать что-то другое. Не спокойствие, нет: желание рассмеяться в голос и дать по шее. Стоп. Ты же не думаешь о нём. Что с тобой происходит? Ты забываешь, кто ты такой, и зачем ты здесь находишься? Нет, ждать, когда всё станет прежним само по себе, нельзя, надо заставить себя – так будет правильно. Надо себя поднять и сделать то, что положено сделать, чтобы покончить с неприемлемой двойственностью.       Противоречивые мысли всё же начали растворяться в наступающей средиземноморской ночи. Вдыхая запахи земли и растений, Александр убрал руку от лица и закинул её за голову. Едва уловимый шорох справа - услышал чутким слухом ночного охотника. Он приоткрыл глаза, осмотрелся и снова закрыл их. Никого, только лёгкий ветерок, внезапно откуда-то налетевший, ласково тронул волосы. Приятное ощущение, почти как… Его губ коснулись мягкие прохладные губы. Только не ври себе, что ты не хотел бы сейчас этого. Не открывая глаз, он прижал к себе сильное стройное тело, ответил на поцелуй, сначала осторожно раскрывая эти губы языком, осторожно по острым зубам, почувствовал ответное движение чужого языка у себя во рту. Мгновение – он уже был сверху, прижимая телом вампира к земле, не прекращая целовать, гладя, расчёсывая руками густые чёрные волосы. Алукард оторвался от него, легко провёл пальцем по щеке со шрамом:       - Ты с ума сошёл, Иуда? Нас же могут увидеть.       Да, пожалуй, с состоянием ума проблемы были. И вполне ощутимые. Приходилось признать.       - Прав. Летим. Ко мне.       Держа крепко, прижимая к себе одной рукой - взмах другой. И несколько слов, тому, кто рядом, недоступных.       На месте, где только что, как кому-то могло бы показаться, сжимали друг друга в объятиях двое мужчин, никого не было. Осыпались вихрем серебряные осколки. Пыль. Тишина.