Последний сон

Глава 10

Не тот случай

1

      Настроение было крайне дурным с самого утра и никак не собиралось становиться хотя бы ровным. Всё было, вроде бы, обычным и никаких неприятностей не предвещающим, но настроение тем не менее было дурным.       Накануне вечером забегал Максвелл. Бывший воспитанник, ставший начальником, вспоминал иногда о дружеских отношениях, существующих между ними. Дел у епископа всегда было невпроворот, статус свой он оберегал, и Александр был уверен, что на достигнутом останавливаться не собирался, но порой находило и на него желание пообщаться неформально, без масок, и тогда он либо тащил Андерсона в какое-нибудь кафе, либо напрашивался в гости. Александр никогда не отказывался от этих частных, нерабочих встреч. Энрико был ему дорог, и он считал своим долгом до сих пор присматривать за ним, хотя вслух никогда об этом не говорил и делал это осторожно: самолюбие главы Тринадцатого отдела было весьма уязвимым, и он не стал бы терпеть, что кто-то, пусть даже бывший учитель, относится к нему как к малолетнему.       Энрико Максвелл. Он всегда выделялся, всегда был особенным, с детства. Отцом его был высокопоставленный и очень известный не только у себя в стране политик, а матерью молоденькая красотка с подиума, вырвавшаяся в блестящий модный мир из итальянской провинции. Внебрачный сын. История его появления на свет могла бы стать очень скандальной. Политик был женат, у него была семья. Его карьера была на пике, прекращать свою деятельность он не собирался, а в его родной стране, за океаном, подобные опасные связи были чреваты крайне негативными последствиями. Положением своим и репутацией, которые его итальянская страсть чуть не пошатнула, этот человек очень дорожил. Как он поддался этой страсти при его прагматизме и рациональности, как позволил взбалмошной длинноногой красавице-итальянке вскружить себе голову? Никто не без греха, вот уж точно. Спохватился он, правда, быстро. Бурный роман был коротким. Она отказалась избавляться от беременности, поставив свою собственную карьеру под угрозу. Наверное, она не думала о том, чтобы стать примерной матерью, но того человека она, скорее всего, любила. Потому и не пошла на грязный шантаж, на обнародование их связи. Но он откупился сам и откупился щедро. Он думал, что откупился: ей нужно было совсем другое. Да, она жила с сыном в хорошем собственном доме, смогла продолжить карьеру, могла даже нанять прислугу, вот только Энрико, с тех пор как начал осознавать себя и мир вокруг себя, почти не видел мать трезвой. Да что там – трезвой: он её вообще крайне редко видел. Показы, банкеты, презентации, постоянно меняющиеся «друзья». Кокаин. Наркотики овладели ею быстро и сгубили её быстро. Энрико было всего семь лет, когда она превратилась из роскошной девушки с обложки в тощую тень, страдающую от депрессии и ночных кошмаров. Дом пришлось продать…       В приют его привезла няня – пожилая очень верующая женщина, единственная, не бросившая их, не отвернувшаяся, когда это случилось: когда мать Максвелла стала постоянной пациенткой клиники для душевнобольных. Оттуда она так и не вышла, в живых её давно не было. Старая католичка хотела поначалу оставить мальчика у себя, но, трезво оценив свои скромные возможности, решила, что в приюте ему будет лучше. Для неё было важным, чтобы он получил веру, и это она могла бы ему дать, но, с другой стороны, она прекрасно понимала или чуяла, что у Энрико есть способности, отличающие его от сверстников, и что эти способности надо развивать, и вот этого она ему уже дать не могла.       Способности, и правда, были. Живой, тонкий ум, прекрасная память, склонность к математике, изучению языков, а позже – интерес к политике, дипломатии, психологии. Он всё схватывал налету и выдавал по любому поводу совсем недетские суждения. Александр всегда думал, что склад ума Энрико унаследовал от отца-политика. От матери же мальчику досталась неподражаемая внешность: изысканная необычная красота, платиновые густые волосы и большие фиалковые глаза. Такого оттенка волос и цвета глаз Андерсон не видел никогда и ни у кого. А ещё было у Энрико нечто большее, чем красота: шарм, умение при желании очаровать практически любого собеседника вне зависимости от пола и возраста. Правда, пользоваться этой способностью Максвелл начал не сразу. В детстве вечно держался особняком от других мальчишек и вызывал крайнюю степень неприязни у них своим высокомерием и неприступностью. А уж о том, чтобы кого-то очаровывать, и речи не было. Но уже годам к шестнадцати шарм свой он использовал регулярно, включал, желая добиться тех или иных целей. К Андерсону он привязался и – редкий для него случай – относился с уважением, но даже с ним всегда держался с некоторой бравадой, на равных. Александр увидел выдающиеся способности мальчика сразу, может, поэтому и делал поблажки, которых не стоило делать. А ещё потому, что за непомерной гордостью видел надлом незаконнорожденного, не признанного отцом, стесняющегося матери, никому не нужного и никем не любимого ребёнка. Вслух Энрико ещё в возрасте десяти лет говорил, что и ему никто не нужен (по сути, он и был одиночкой, конечно), но до сих пор (тем не менее) сохранял с бывшим наставником дружеские отношения, тёплые настолько, насколько это было возможно у таких, как они. О недостатках бывшего ученика Александр знал всё, но объективным к нему мог быть далеко не всегда. И это, наверное, было ошибкой и уж точно - слабостью.       Да, накануне вечером забегал Энрико Максвелл. Сначала он очень сильно удивился, но тут же обрадовался, обнаружив початую бутылку «Бароло». Наличие спиртного, причём, столь своеобразного, он расценил положительно и даже выразил вслух своё одобрение: «Андерсон, ну, наконец-то ты хоть в чём-то последовал моим советам. Твой аскетический образ жизни и проповеди по малейшему поводу – это невыносимо. Отличное вино. Очень порадовал». Энрико сильно преувеличивал, называя редкие и краткие замечания в свой адрес проповедями. Но - да, порой Александр всё же не сдерживался и обычных поблажек любимому ученику не делал. Максвелл позволял себе иногда посещение довольно дорогих ресторанов, мог выпить своего любимого виски, выкурить сигару. Не отказывался и от вина, в сортах и марках которого превосходно разбирался. Нечасто. Но всегда делал это с огромным удовольствием. В добавление ко всему, шикарные платиновые волосы епископа доходили до талии, и то, что Энрико собирал их в густой хвост, вовсе не делало их незаметными. Самое интересное, что всё это ему шло, было словно неотъемлемой частью его личности. Андерсон думал в такие моменты, что Энрико выглядит и ведёт себя, скорее, не как подобает представителю Римско-католической церкви, какой бы отдел он ни возглавлял, а как глава мафиозного клана. Этакий «дон Максвелл». Но каким бы гармоничным ни казался самому Александру такой стиль поведения, как бы ни закрывали глаза на вызывающий облик и манеры главы Тринадцатого отдела высшие чины Ватикана, иерархи Церкви, внушения Энрико иногда выслушивал. Правда, тут же от них отмахивался, сетовал на занудливость и придирчивость, а линию поведения, привычки и стиль не менял. Дома у себя Александр курить ему точно бы не разрешил, но найденное вино отнимать, естественно, не стал. И вообще, о каких замечаниях с твоей стороны теперь может идти речь? Энрико достал бокал, налил себе вина, предложил Андерсону, фыркнул, когда тот отказался, и, удобно устроившись в кресле, начал говорить. Он не имел какой-то конкретной цели, повода и темы для разговора: он просто рассказывал о последних событиях в политической (и не только политической) жизни Ватикана (и не только Ватикана), о своей собственной деятельности (куда ж без этого). Кажется, прозвучало имя «Интегра»? Андерсон вдруг понял, что не слушает, не вступает в диалог, и что мысли его давно уже съехали в сторону разговора с ней. Сколько он уже говорит, не замечая, что его не слушают? Александр, ты теряешь бдительность, и это очень нехорошо. Максвелл, впрочем, был довольным и расслабленным. Вино он допил. Возможно, именно это оказало благотворное влияние на него: как правило, он болезненно воспринимал недостаток внимания к собственной персоне. Перед выходом он всё же отметил, что Андерсон выглядит как-то слишком уж угрюмо, и посоветовал хорошенько выспаться.       Спал он прекрасно, но настроение было дрянным. Он даже несколько раз сдерживал себя, чтобы не зарычать на детей. Уж что-что, но воспитанники всегда вызывали только самые добрые чувства. Хорошо, что нашёл силы вести себя обычным образом. Домой он вошёл со стойким ощущением, что не начавшиеся пока неприятности начнутся обязательно, и сразу же обнаружил сидящего в кресле Алукарда. Ну, вот оно, твоё плохое настроение. Он хотел бы сделать вид, что всё абсолютно нормально, но скрывать раздражение сил уже не было.       - Привет, Андерсон, - вид у вампира был скучающим.       Александр нервно скинул плащ, не произнеся ни слова: пусть говорит сам, раз всё-таки появился. Алукард не заставил ждать себя, скучающим же тоном, будто ему лень было ворочать языком, протянул:       - Я, вообще-то, не хотел приходить, тратить своё время, но передумал. Я ведь не могу допустить, чтобы ты начал считать меня трусом.       Александр резко развернулся лицом к вампиру. Алукард поймал его взгляд, не дёрнулся, не пошевелился, но словно ждал этого взгляда: скучающее выражение исчезло вмиг, тон стал жёстким:       - Нам надо всё это прекратить.       - Хорошо, - так же жёстко. Других слов не было.       - Хорошо?.. Ну да. Ты же понимаешь, что всё это ненормально. Да, ты хорош в постели, но этого мало. Мне становится скучно. Я уверен, что и ты сожалений испытывать не будешь: не тот случай.       - Точно. Не тот случай, нежить, - Александр пристально посмотрел на Алукарда, очень недобро сузив глаза. – Если тебе взбредёт появиться здесь ещё, напомни себе об этом. Теперь уходи: не трать моё время.       - Ну, вот и прекрасно. Появляться здесь мне более ни к чему, - холодно произнёс вампир. - Мы друг друга поняли, - поднялся и слился с темнотой.       Раздражение исчезло, на его место заступила захлёстывающая волна гнева. Александр развернулся и со всей силы вмазал кулаком по зеркалу. Грохот, звон, тяжело упавшие крупные и разлетевшиеся по комнате мелкие осколки. Тишина.

2

      Он возвращался с очень неоднозначным чувством, раздумывая и оценивая. Всё сделал так, как хотел, и всё получилось. Всё теперь на своих местах - статус-кво. Но ожидаемого удовлетворения и освобождения он пока не ощущал, и, прокручивая короткий диалог в голове, пытался осознать - почему. Его задело это «хорошо», но он остановил нахлынувший, совершенно ненужный и неуместный, прилив эмоций по поводу уязвлённого самолюбия. Ну, в общем-то, смешно было рассчитывать на то, что Александр будет умолять его остаться, и даже на то, что полезет в драку: при всей его горячности и неудержимом темпераменте чувство собственного достоинства он бы не утратил ни при каких условиях. Но Андерсона всё-таки удалось разозлить: он не сдержался, не отделался одним словом. Это было практически гарантией возвращения всего к изначальному состоянию откровенной вражды, возврата к той безупречной ненависти: он увидел её тень в хищно сощуренных глазах. Что тогда не так? «Не тот случай». Удачная формулировка, ввёрнутая для усиления эффекта фраза. Понимание того, что фактически так и есть, что он является для этого человека совсем не тем случаем - вот что уязвляло, задевало и не позволяло наступить ожидаемой лёгкости. Признание самому себе в том, что достичь цели, которую он ставил перед собой, затевая игру, впутывая и себя, и его в ненормальные отношения, не удалось, не давало покоя. Выйти победителем из этой игры не получилось, но в сложившейся ситуации, пожалуй, это лучший из реально возможных исход. Проигравшим он себя уж точно не чувствовал: Александр позволил этому произойти, втянулся в абсолютно неприемлемую и не просто порочную, а преступную связь, вступил в игру. Шальная мысль, мелькнувшее воспоминание о последней ночи… Игра? Неужели ты умудрился причинить ему боль? Неужели всё-таки... Нет, такого не может быть. А минуты слабости бывают у всех, даже у таких, как Андерсон. На этом и следует поставить точку. Паритет - по крайней мере, так всё выглядело внешне, а от внутренних бесов сомнения избавиться будет уже легче лёгкого.       Алукард вернулся в особняк и сразу же почуял: что-то произошло. Не дожидаясь, пока его найдут, ринулся к Интегре. Он не ошибся.