Последний сон

Глава 5

Nebbia [1]

1

      Лунным серебром была залита спальня в его старинном замке. Он не зажёг огня, войдя. Он прошёл к удобному большому креслу и опустился в него, сел, закинув ногу на ногу. Его привело сюда из подземелья, где он спал днём, предчувствие, ожидание чьего-то появления, и он никак не мог определить, злое это предчувствие или доброе. Он задумчиво смотрел на большую кровать под тяжёлым богатым пологом, разобранную, устланную лепестками красных роз. Нетронутую. Он не помнил, чтобы отдавал приказ слугам подготовить для него спальню.       Дверь отворилась, и по комнате поплыл слабый и нежный аромат. На пороге появилась фигура - тонкая, женская, в длинном белом платье, с веткой белой сирени в руке. Лицо женщины было скрыто вуалью, и он не мог рассмотреть его, как ни силился, но стройный стан и тёмные, убранные в идеальную причёску волосы гостьи были ему, кажется, знакомы. Женщина тихо прикрыла дверь и, словно призрак в подвенечном платье, бесшумно поплыла по комнате: медленно ступая, обходя кровать, в его сторону. Она дошла до угла кровати – с противоположной от его кресла стороны – и остановилась. Она повернула голову, посмотрела на ложе, усыпанное розовыми лепестками, и в нос ему ударил резкий запах розмарина. Память [2]. Он скривился от запаха, а чем-то знакомая незнакомка, поправив вуаль, тронулась дальше, и свежий и сильный розмарин исчез, снова сменившись нежной сиренью. Дойдя до следующего угла, призрак остановился снова. Женщина стояла теперь очень близко к нему, но черты лица её под вуалью он так и не различал. Она заговорила:       - Здравствуй, демон. Для кого эта постель? Ты ищешь новую жертву? Или ты уже нашёл, но не успел завлечь её?       Он не различал лица, но этот голос – приятный, ровный, глубокий – он не мог перепутать ни с каким другим. Он оскалился:       - Вильгельмина Харкер, урождённая Меррей [3]. «О, эта чудная мадам Мина, не женщина, а жемчужина!» [4]       Женщина откинула вуаль, ответила спокойно, глядя ему в глаза:       - Да. Ты знаешь меня, ночной убийца. А я знаю тебя. Ты хотел сначала моего жениха, но ему чудом удалось спастись. Ты взял мою милую подругу, но, хвала Всевышнему, душа её тебе не досталась. И ты чуть не добрался до меня.       Он промолчал, а женщина отвела взор от его лица и, приподняв ветку, что держала в руке, словно её разглядывая, продолжила:       - Загорелый варвар. Мужчина, горячий и страстный. Светлые волосы и зелёные глаза. Ангельская пыль. Александр из Рима.       Он вздрогнул, сменил позу, подавшись вперёд и вцепившись в подлокотники кресла, и проговорил:       - Ты – не Мина, хотя у тебя её лицо, тело и её голос. Кто ты - та, что говорит моими мыслями?       - Я Мина. Та её часть, что осталась в тебе. Как ты мог забыть? Ты выпил моей крови. Ты не думал, что оказал услугу Мине Харкер, забрав худшее, что было в ней, себе?       - И ты пила мою кровь, - процедил он.       - Да, ты заставил меня. Но Мина Харкер очистилась от скверны, от проклятой крови, когда ты был повержен.       Она снова обратила свой взор на него, улыбнулась и двинулась в сторону его кресла. Он следил за ней, не спуская с неё глаз, не вставая с места, откинувшись на спинку и снова закинув ногу на ногу. Она приблизилась, недолго постояла над ним, а затем обошла кресло и оказалась позади него. Он почувствовал, как тонкая рука обвивает его шею, и повернулся к ней, не говоря ни слова, сверля её глазами. Она не отвела взор и продолжила свою речь так же ровно, как и начала её:       - Много природной, дикой силы. Неудержимый, неистовый в бою и… в постели. Ты успел распробовать его, но ты ещё не насытился им. Тебя кидает в жар и ты дрожишь при одном только воспоминании о нём - о его теле, о том, какой он. Но тебе недостаточно его тела: ты хочешь его полностью. Так, граф? О, что я слышу? Он католик, а его миссия – убивать таких, как ты. Тебе не повезло. Ты понимаешь это. Этот человек принадлежит не тебе. И не будет твоим. Ты хочешь скрыть это от самого себя – это знание. Ты обманщик, но ты никогда не обманывал себя. Зачем сейчас?       Он дёрнул головой, стряхивая её руку:       - Что ты знаешь? Кому он принадлежит? Богу? Конечно! Как можешь ты думать иначе?! Вы – святоши: ты, твой муж Джонатан, Абрахам! Что вы можете знать о…       - О любви, ты хотел сказать? Ты думаешь, что влюблён? Ты не способен на любовь. Подчинять, внушать страх. Владеть – вот то, что тебе удаётся лучше всего. Тебе показалось, что он любит тебя? Неспособный любить, как ты можешь зажечь огонь любви в чьём-то сердце? Ты умеешь разжечь желание, похоть, вожделение - да, это так, искуситель. Но при чём тут любовь?       Он взвился, взъярённый её спокойствием, её уверенностью, тем, что она с лёгкостью проникает туда, куда он самому себе запрещал заглядывать. Она отпрянула к большому, широко открытому окну и встала там, опустив одну руку вдоль тела, подняв другую, в которой держала сирень, к груди. И тени испуга не было на её лице. Он подавил свой гнев, встал ровно напротив неё, сложив руки на груди, заговорил холодным тоном:       - Зачем ты явилась ко мне сегодня? Ты слишком далеко зашла, напомнив мне о моём поражении. Ты пришла остановить меня? Нет - так ведь? Ты не можешь не знать, что именно теперь я не остановлюсь. Я возьму то, что принадлежит мне. Я всегда беру то, что хочу.       Она молчала, стоя в лунном свете – белый призрак, окутанный тонким ароматом. Он развернулся и пошёл к выходу из спальни, не оборачиваясь. Он уже взялся за ручку двери, но не успел открыть её – дверь отворилась не по его воле. Женщина, что стояла в дверном проёме, не была Миной: высокий рост, поджарое тело, облачённое в мужской костюм, длинные светлые волосы. Он отшатнулся, махнул рукой, пытаясь прогнать новое наваждение. Женщина сделала шаг к нему, оказываясь близко – так, что он слышал её дыхание.       - Госпожа?..       Он хотел обойти её, пройти мимо, отправиться туда, куда нужно ему, но она отрицательно покачала головой, не говоря ни слова. Он криво усмехнулся: «Что прикажете?» Немного ироничный, прямой взгляд ярко-голубых глаз - и она протянула руку и провела ею по его волосам. Он замер. Он хотел бы что-то сказать, но не находил слов. В голове вертелась неизвестно откуда влетевшая туда мысль: «У неё глубокий, мужской ум – и женское сердце. Создав такое замечательное сочетание, Господь преследовал… определённую цель» [5]. Не было больше ни гнева, ни злой уверенности – только небесно-голубые глаза, в которые он смотрел, которые имели над ним необъяснимую власть.       - Я… не хочу… терять его? - он пробовал на вкус слова, которые не то что не собирался произносить вслух – ему даже не думалось об этом.       Женщина не ответила.

***

      «Какого дьявола я здесь?!» Туманным облаком он опустился на крышу, оставшись невидимым для человеческих глаз. Крупный кот, чинно проходящий мимо, направляющийся куда-то по своим кошачьим делам, тут же отпрыгнул в сторону, ощетинился, выгнул спину и зашипел на него, а после стремглав ретировался с крыши. Он осмотрелся и, осознав, где именно находится, что за дом напротив, на другой стороне узкой улицы, от окон на верхнем этаже которого он не отводил глаз, чертыхнулся ещё раз. Он заставил себя, оторвал взор от знакомых окон и уставился на большую (ещё не полную, но скоро) луну.       Кого ты обманываешь? И зачем? Ты пришёл туда, куда хотел. Хотел всё это время, с той ночи, когда сказал «Прекратим» и услышал в ответ «Хорошо». Ты запутался, граф. Ты помнишь, что ты сказал тогда, в Ирландии, с иронией отвечая на резонный вопрос хозяйки о твоих развлечениях? Ты хорошо помнишь: «Давненько я не терял голову». Ты пошутил. Чем обернулась твоя ирония? Он снёс тебе башку, а на место она так и не вернулась. Ты заигрался. Ты заврался. Теперь ты стоишь тут – в Риме, на крыше, напротив его дома - и продолжаешь убеждать себя в том, что оказался здесь то ли будучи в забытьи, а то ли намеренно – чтобы продолжить игру. Ни то, ни другое правдой не является. Признай, что ты… проиграл. Посмейся над собой. И… И – что?       Всё было именно так. Он гнал от себя эти мысли, заталкивал их как можно глубже, уничтожал, проклинал, если бы они были чем-то материальным, он бы их даже не порвал на мелкие клочки – он бы их сжёг. А они и не думали исчезать, одолевали его снова и снова, обратившись сегодня днём сном: о запахах цветов и явлении женщин. Его раздумья, сомнения, искушения, его страхи явились ему сегодня в образе призрака в подвенечном наряде, а единственную и непреложную истину (его слабость и поражение) вытянул из него, заставил признать и произнести прямой взгляд ярко-голубых глаз.       Ему не давала покоя эта связь, обнаруженная им, обрушившаяся на него на подходе к Мон-Сен-Мишель, приличная и объяснимая для господина и слуги, для обратившего и обращённого, но совершенно невозможная для него и этого человека. Связь мучила его и одновременно доставляла ему искажённое, на грани извращённого, удовольствие. Он не прикладывал ни малейших усилий теперь, чтобы узнать об Александре всё, что пожелает: место, где тот находится; физическое состояние; любое движение мыслей и каждый порыв души. Он мог теперь подчинить его себе – он неожиданным образом получил то, чего желал тогда, затевая игру. Мог. И не хотел.       Он снова перевёл взгляд на окна в верхнем этаже дома напротив. Тёмные. И жалюзи опущены. Это не имело никакого значения: он знал, что хозяин квартиры там, внутри. Он не рискнул пойти дальше, дотронуться до чужого разума. И он, наконец, признался себе, что попросту боится - не увидеть там, в мыслях этого человека, себя.       «Я. Возвращаюсь. В Лондон», - произнёс он вслух.       Облако тумана устремилось вверх и исчезло во тьме.

2

      Интегра Ван Хеллсинг дотронулась кончиками пальцев до упругого бутона, отрешённо глядя на огромный букет красно-белых, перемежающихся тёмно-розовыми, роз [6]. Корзина с этими поистине роскошными цветами была найдена на главной аллее в парке поместья вечерним патрулём. Бойцы Бернадотте утверждали, что она возникла прямо из тумана (туман сегодня, действительно, был – немного рассеялся днём, но к вечеру вновь начал сгущаться), предусмотрительно не стали прикасаться ни к самой корзине, ни к заполнявшим её цветам, сообщили о находке на пост в здании, а далее Интегра лично организовала проверку: на взрывчатку, средства слежения, отравляющие вещества и вредоносную магию. Корзина и всё её содержимое оказались абсолютно безобидными. Карточки к букету приложено не было: тайный поклонник пожелал остаться анонимом, - но на дне корзины обнаружилась жемчужина – крупная, белая, с голубоватым отливом.       Интегра закурила, оторвавшись от созерцания удивительных подарков, и вызвала дворецкого. Она хотела просить его приготовить чай, и уже попросила, и он уже шёл к выходу из кабинета.       - Подожди, Уолтер, - она встала из-за стола и пошла в направлении шкафов с книгами, на ходу меняя распоряжение: - Не надо чая. Приготовь мне капучино, пожалуйста.       - Капучино? – лицо дворецкого вытянулось от удивления, но он не стал дожидаться реакции, быстро исправившись: – Слушаюсь, сэр.       - И ещё: после найди капитана и Серас. Пусть зайдут.       - А Алукард?       Она не ответила, отрицательно покачала головой. Уолтер поклонился и вышел из кабинета.

3

      Домой Александру всё же пришлось пойти. После второй бутылки Энрико засобирался, сетуя на усталость, которая так не вовремя – в столь редкий момент беседы с другом за бутылкой хорошего вина - одолела его. Усталость эта была очевидной для Андерсона (Максвелл к концу вечера почти ничего уже не говорил, но тщетно подавлял зевоту), и он, конечно, не противился, как бы ему самому ни хотелось иного.       Войдя к себе, он не стал включать свет. Не хотелось. Он окинул взглядом комнату: разбитое вдребезги зеркало, осколки по полу. Надо бы избавиться от мусора, конечно, но никакого желания и уж тем более энтузиазма делать это прямо сейчас он не испытывал. Лучше лечь спать, а завтра утром убрать этот бардак. Договорившись таким образом с самим собой, Александр пошёл в ванную с твёрдым намерением – после сразу спать. Намерению не суждено было исполниться: не спалось. Он ворочался какое-то время, но это ему очень быстро надоело. Он встал, надел джинсы, зажёг свечу на столике, над которым прежде было зеркало, затем подошёл к окну и поднял жалюзи. Ночь была ясной. Луна - большая, растущая, пока не полная, но скоро… Ему на мгновение померещилось облако тумана над крышей дома напротив. Он зажмурился, гоня прочь лезущие из сна в явь образы. Когда он открыл глаза, облака не было. Он кинул взгляд вниз, на улицу: никого, тихо, мирно. И светло. Свет мягкий: холодный – от ночного светила, тёплый – от фонарей на улице. Почти безмятежность.       Ты думаешь о нём. И домой тебе не хотелось поэтому. Наедине с собой оставаться не хотелось. И не спишь ты потому, что думаешь о нём. Что мешает относиться к нему, как прежде? Ненавидеть его, как прежде? Считать его тем, кем ты считал его прежде? Тем более, что он сделал всё для того, чтобы никаких других чувств к нему больше не осталось. Сколько времени требуется человеку, чтобы всё вот так, коренным образом, изменилось: неделя, месяц? Один тёплый осенний вечер? Или ваша вражда вообще никогда не была враждой, а твоя ненависть - ненавистью? Была, несомненно была. Чем он взял тебя, паладин, чем привязал к себе? Тем, что умел доставлять ни с чем не сравнимое удовольствие? Тем, что умел получать его сам – так, что удваивал твоё собственное? «Этого мало». Чем ещё? Дерзостью, самоуверенностью, силой, своенравием. Тем, каким спокойным и холодным мог быть. Тем, каким неистово-страстным мог стать. Своими дурацкими издёвками и ехидными шутками. Своими чёрными волосами, сильными изящными руками и прохладными губами. Своим жутким характером. Своим высокомерным смехом. Тем, что в чём-то был похож на тебя самого, а в чём-то оставался для тебя тайной. Тем, что был именно таким. Всем.       Тем, как смотрел на тебя, тем, как шептал твоё имя.       Думать, как из той одержимости убийством могла вырасти вот эта, не было никаких сил. Слишком сложно. Или слишком просто? Нет, искать причины и мучительно-долго распутывать узлы Андерсон не умел. Всё просто: было так, стало иначе. Так бывает. А узлы можно только рубить. Он облокотился о подоконник, прислонился лбом к прохладному стеклу. Всё. Надо ставить точку. А пока, если уснуть так и не удастся, пойти прогуляться по Риму. Бесцельно, куда поведут ноги.       Поток холодного воздуха прошёлся по полу. Сквозняк. Потухшая свеча. Дежавю. Александр оторвался от вида ночной улицы, понимая, что ничего, кроме радости, не испытывает, одёрнул себя (мысленно дав самому себе затрещину) и только потом развернулся, встав к окну спиной, и скрестил руки на груди.